Когда я просыпаюсь, Рена уже нет. Прохладный утренний воздух проникает в открытую форточку, и я зарываюсь глубже под одеяла. Пусть вчера все прошло прекрасно, я не готова смотреть в лицо новому дню, продолжать этот фарс. Но я слышу голоса за дверью, и, если вскоре не войду в дом, мама придет меня поднимать. Так что я заставляю себя выбраться из постели и накидываю свитшот поверх пижамы.
– Ну, день добрый! – встречает меня мама. Она сидит за кухонным столом, газета перед ней открыта на кроссворде.
– Девять утра, – говорю я. – Едва ли день.
– Остальные уже несколько часов как на ногах, – отвечает она. Дежурная шутка: кто первый встает, всем выносит мозг – и эту традицию пропустить не удастся.
– Неправда, – бормочет вошедшая Стиви, тоже в пижаме. – Ты встала совсем недавно.
– Ну, день добрый! – снова говорит мама. Стиви кряхтит, усаживаясь на высокий табурет у кухонного островка.
– Ты хорошо спала, милая? – спрашивает Ханна, когда я бреду к ней. Она у столешницы, в фартуке и с ножом для масла.
Ханна легко обнимает меня свободной рукой, и я прислоняюсь к ее плечу, широко зевая.
– Вроде того, – отвечаю я.
– Ох, солнышко, это все из-за кроватей, да? – охает Ханна. – Видишь? – И оглядывается на мою маму. – Надо снова расширять дом. Можно задействовать ванную.
– Мы все еще выплачиваем кредит за кондиционер, – отвечает мама. – Можно поставить на веранду новые кровати. Однажды там будут весело резвиться внуки.
– А что мы будем делать, когда у них кто-то появится? – спрашивает Ханна, как будто меня здесь нет. На духовке пикает таймер. – Им потребуется место получше.
Открывается входная дверь, и появляется Рен в шортах и футболке, с сумкой в руке.
– Спасибо! – Ханна спешит к нему и кладет ладони ему на щеки. – Ты представляешь, мы кофе забыли! – говорит она мне, как будто только меня не известили об этой ситуации.
Рен подходит к раковине, рядом с которой стоит кофейник. Мы обмениваемся быстрыми вежливыми улыбками, и он берет из шкафа кофемолку.
– Все готовы к вечернему «захвату флага»? – спрашивает Стиви.
– Я думаю, родители в этом не будут участвовать, – говорит мама. – Хотя Грег явно заинтересовался.
По традиции всех школ Америки папа Рена – он преподавал физику – был самым клевым учителем в нашей школе. Наверное, он сообразил, как устроить из «захвата флага» внеклассную работу.
– То есть ты не хочешь носиться по каменистому склону в темноте и сражаться за флаг? – с притворным неверием восклицаю я.
– Эй, – морщится Стиви. – Это будет весело.
– Я знаю, – соглашаюсь я. – Я шучу. – И вяло выбрасываю кулак вверх. – «Захват флага»!
На другой стороне кухни Рен давит смешок. Но стоит Стиви пронзить его взглядом, как он пожимает плечами:
– Что? Джони просто обожает спортивные соревнования.
– Но ведь никто не пострадает в процессе, правда? – спрашивает мама, как будто одно упоминание о моем участии в игре равносильно обещанию, что кто-то получит травму.
– Мы будем осторожны, – уверяю я.
Ханна вытаскивает из духовки противень с маффинами и обходит меня, чтобы поставить его на кухонный островок, прямо перед Стиви.
– Наконец-то! – восклицает Стиви, хватает один и ругается, тряся обожженной рукой.
– «Наконец-то»? – переспрашиваю я. Рядом Ханна разливает новую порцию теста по формочкам.
– Мы уже два лета их не ели, – поясняет Стиви.
Я мельком гляжу на Рена. Он роется в пакете с кофейными фильтрами, но по напряжению плеч становится понятно, что он слушает.
– Почему? – спрашиваю я.
– Потому что они «любимые у Джони», – попугайничает Стиви.
Я смотрю на Ханну, опираюсь на край столешницы позади и вцепляюсь в него пальцами, ища поддержку. Вчера казалось, что мое отсутствие не повлияло на близких, что посиделки на пляже – обычный для нашего дома уклад. Я даже упрекнула себя: думать, что я настолько важна, – явный признак нарциссизма. Жизнь продолжалась, все шло как обычно. Мое присутствие или отсутствие не так уж много значило.
Но теперь крохотная кулинарная традиция доказала, что и правда значило. Я ощущаю внезапный прилив любви к Ханне за то, что она запомнила, что эти маффины – мои любимые, что приготовила их специально для меня.
Видимо, Ханна замечает, что я расчувствовалась, и похлопывает меня по руке.
– Я не хотела их делать без тебя, – говорит она.
– Видишь, что случается, когда ты застреваешь в Нью-Йорке? – Стиви поднимает бровь. Она смотрит на меня не со своим фирменном подозрением. У нее искреннее, почти вопросительное выражение, что заставляет меня быстро отвести взгляд. Стиви я могла довериться не раз – поэтому так больно скрывать от нее правду.
– Джони столько работает в Нью-Йорке! – улыбается мама. – Верно, милая?
Я сглатываю.
– Да, – отзываюсь я. – Еще бы.
Кофемолка громко жужжит.
– Простите, – говорит Рен, округляя глаза. Я ловлю легкую улыбку, сходящую с его лица. Как будто мне, неудачно упавшей на льду, кто-то протянул руку помощи: даже учитывая долгую разлуку, он все равно видит, что мне неуютно, пусть и не знает почему.
Но его усилия тщетны. Мама зовет меня сесть за кухонный стол, напротив нее, и ее рука скользит ко мне.
– У меня такое ощущение, будто я с тобой почти не говорила, – поясняет мама. – Как ты?
С тех пор как у меня в старших классах случилась первая паническая атака – тогда я узнала, что придется заново проходить второй семестр геометрии, – моя мать-психотерапевт пребывала в режиме повышенной готовности: искала любой намек на мой стресс. Годы терапии снабдили меня инструментами самопомощи. Что иронично, она, похоже, этого не признает, так что я взяла за практику рассказывать как можно меньше и придавать этому как можно более светлые оттенки.
– У меня все отлично, – говорю я. – Я так рада, что мы снова все вместе.
– Да, но как же ты сама? – переспрашивает она, наклоняясь вперед, как будто мы две подружки, болтающие за выпивкой в баре. Но от ее тона возникает ощущение, как будто меня изучают, разбирают, чтобы рассмотреть в деталях. А вот Стиви, похоже, заработала мамино доверие и лишь изредка становится объектом ее пристального внимания.
– Все хорошо, мам, – говорю я, ощущая жжение в груди – какая-то мышечная память со времен подросткового возраста. Не говори слишком много, не говори слишком мало, не будь слишком счастлива, не будь слишком грустна. Нейтральность и уравновешенность – вот правильный выбор.
– Расскажи нам больше о работе, – просит Ханна, накладывая тесто в новый ряд формочек.
Меня будто бы тычут пальцем в спину, заставляя выпрямиться.
– О работе? – переспрашиваю я, как будто мама уже не пыталась поднять эту тему.
– Да, я тоже хочу послушать о работе, – подхватывает мама.
– Очевидно, как и все, – бормочу я.
– Что?
Рен снова включает кофемолку, на сей раз добавляя последнюю, вроде бы как даже и не нужную секунду.
Я цепляюсь за эту возможность выправить курс и улыбаюсь.
– С работой все хорошо. «Ново» – лучшая студия.
Эта фразу я повторяла так часто, что она срывается уже сама собой, на автомате.
– Мы же все придем на премьеру, правда? – спрашивает мама, восторженно барабаня пальцами по столу.
– Ой, ну нельзя же об этом просить, – укоряет Ханна.
– Я все равно не знаю, когда она, – снова вру я.
– Но когда узнаешь, ты нам сообщишь, – говорит Ханна. – Мы так тобой гордимся. Расскажи про фильм.
– Э… – Я запинаюсь. – Это так здорово… работать над такими крупными съемками. – Я ищу хоть какие-то слова и цепляюсь за последнее изменение, которое внесла в фильм: незначительная деталь – самый безопасный ответ. – Я сделала танцующих скелетов.
– Ого, интересно, – кивает Ханна с широкой улыбкой.
– Как будто хоть кто-то из нас понимает, как все это устроено. – Мама откидывается на спинку стула. – Джони так хороша в своей работе. Вы можете представить, чтобы она занималась чем-то еще? Это же ее мечта!
Я издаю слабый смешок. Она не так уж и не права. Это была мечта. Подготовка, съемки и даже монтаж – все шло хорошо. А потом Рамона Бринкли, основательница и гендиректор «Ново», женщина, на которую я равнялась, вызвала меня в кабинет.
Я знала, что произойдет, знала весь последний месяц, с тех пор как мы услышали, что у проекта, за который я три год назад сражалась на питчинге, не будет премьеры. Никогда. Главы студии посмотрели на него всего один раз – на три года кропотливой работы над куклами и декорациями; на проработанные движения восьми ребят из летнего лагеря и эффектное воплощение их историй про призраков; на мельчайшие детали из целлофана, натуральных волокон, проволоки и вещей из моего дома, которые я задействовала далеко не раз, – и заявили, что зрители фильм не примут. Мы не окупим бюджет, так что не нужно дальше сливать на него деньги.
«Такое все время случается, – сказали мне, как будто в утешение. – В наших хранилищах немало фильмов, о которых публика никогда не узнает. Считай, тебе повезло, что на этот не наложили лапу критики».
Но такое не случается с нами, хотела сказать я. Пусть и стажером, но я была вместе с «Ново», когда компания едва сводила концы с концами в портлендском офисе – в крохотных студиях с ненадежной канализацией, мигающим электричеством и прочими неудобствами. Там ни один проект не начинали, если он не представлялся успешным. Вкладывать миллионы долларов и тысячи часов работы в фильм, который никогда не увидит света дня, – вероятно, позволительно для крупной студии, в которую мы теперь входили, но для «Ново» сравнимо с катастрофой.
– Джони, – сказала Рамона, когда я вошла в ее кабинет. – Ты должна знать, это никак не относится к моему мнению о твоем таланте, но…
– Я уволена, – перебила ее я. Хотелось самой вспороть рану, контролировать то, как разобьется мое сердце. Я отдала всю себя этому проекту, срослась с ним за годы. Пусть уж я доведу дело до самого конца.
Остаток разговора не имел значения. Когда тебя увольняет тот, кем ты восхищалась последнее десятилетие, это просто хуже некуда.
У меня много лет не было панических атак. Какое-то время я даже наивно думала, что они ушли навсегда. Но по дороге домой я рыдала так сильно, что старушка под сотню лет уступила мне место в метро. Все знакомые упреждающие звоночки посрывало, и я никак не стала этому препятствовать.
Добравшись до дома, я получила сообщение, что из команды уволили еще троих. После этого посыпалась волна сообщений:
«“Все время такое случается”, да щас! Наверняка нас увольняют, чтобы отбить потраченные деньги».
«А это законно? Неужели от нас можно избавляться на таком этапе игры?»
«Кто хочет напиться и порыться на порталах по трудоустройству?»
Я чувствовала себя неприкаянной. Я и представить не могла, как с кем-то обсуждаю случившееся: неужели работа над проектом, которому я отдала все, завершилась провалом? Я не могла даже соболезновать остальным, ведь они в нерабочее время вели полноценную и яркую жизнь. Единственное, что казалось мне правильным, – поскорее выбраться из Нью-Йорка. Поэтому я потратила свои мили и влезла в сбережения, чтобы заплатить непомерный сбор, но пересесть на рейс на два дня раньше.
– Это и есть мечта, – говорю я в пространство сейчас. Рен наливает воду в кофеварку, и я позволяю этому естественному ритму меня утешить. – Сейчас постпродакшен, так что моя работа в целом закончена.
Полуправда. Будь так, я бы продолжила держать руку на пульсе, ведь не смогла бы отпустить проект.
К счастью, Ханна меняет тему. И я тут же об этом жалею.
– Ты встречаешься с кем-нибудь в Нью-Йорке? – спрашивает она.
– Нет, – говорю я, отводя взгляд от рук Рена. Наблюдаю, как Ханна выскребает остатки теста. – Не сейчас.
– Вот вы, молодежь, не хотите остепениться. – Она наклоняется, чтобы поставить противень в духовку, и захлопывает ее бедром. Подходит к Рену, закрывающему крышку кофеварки, и сжимает его плечи, когда он щелкает рычажком. – Вот этот не женится на идеальной девушке, когда она у него прямо под носом.
Меня не должны волновать отношения Рена и Аманды. На самом деле я предполагала, что на винодельне он скажет, что сыграет свадьбу следующим. Но из-за слов Ханны мне кажется, что мост передо мной исчезает и поезд моих мыслей срывается в пропасть. Жениться, идеальная девушка.
– И все мы знаем, как ты к этому относишься, мама, – отвечает Рен, убирая кофемолку обратно в шкаф и ставя рядом пакет с зернами.
Ханна поднимает руки и возвращается к посуде для выпечки.
– Повторюсь: я предполагала, что, увидев счастливых Стиви и Лео, ты снова подумаешь о женитьбе на Аманде.
Укол в позвоночник при звуке ее имени, а значит, и при напоминании о том кануне Нового года… Боль так знакома и так быстро проходит, что я даже не вздрагиваю.
– Учтите: я выхожу за Лео только потому, что хочу тусоваться с ним вечно, – говорит Стиви, откусывая от маффина. – Я не хочу, чтобы на этой неделе хоть кто-то чувствовал, что должен жениться.
Кофеварка захлебывается.
– И не будет, милая, – говорит Ханна. – Просто Рен и Джони – единственные одинокие в наших семьях. Джони, разве при виде того, как твоя младшая сестра готовится к свадьбе, ты о подобном совсем не думаешь?
Я не могу выдавить в ответ ничего, кроме хрипа. Я безумно рада за Стиви, но брак всегда казался мне какой-то смутной концепцией, ведь я была погребена в работе и стремилась к успешному будущему. Которое, впрочем, теперь недостижимо. Я думала, что отношения завяжутся сами собой, и не вкладывалась в свидания так, как некоторые мои друзья. А теперь, когда в жизни все вырвалось из-под контроля, свадьба – последнее, о чем я могу думать.
– Что ж. – Стиви внезапно хлопает ладонью по кухонному островку, похоже поняв, что разговор зашел в тупик. – Саша сказала, что мне нужно отправиться к маяку и посмотреть, как обустроить домик смотрителя. – Она переводит взгляд с меня на Рена, наблюдающего за тем, как варится кофе. – Рен, Джони, можете помочь?
– Да! – Я резко отталкиваюсь от стола. Рен уже направляется к двери. Мы прошли три раунда – работа, женитьба Рена, моя женитьба, – и мне не хочется знать, что за ними последует. – Дай только переодеться.
Стиви следует за мной на веранду и садится на край кровати. Я же роюсь в ящике.
– Вот уж не скучала по ощущению, что я одна из маминых пациенток, – говорю я, вытаскивая футболку.
– Она хотя бы спрашивает, – отзывается сестра. И добавляет, когда я, удивленная ее тоном, оборачиваюсь: – Погоди. Вот познакомишься с родителями Лео… Он не зря тусит с нами больше, чем с ними.
Это меня удивляет. Я всегда представляла родителей Лео такими же жизнерадостными, как и он.
– Переживаешь из-за субботы? – спрашиваю я, когда мы идем обратно в дом.
– Вовсе нет. А если ситуация обострится, позволь напомнить, что маяк стоит на довольно крутом склоне над океаном, – отвечает она без тени улыбки на лице. – Так что всем придется вести себя как можно лучше.
Глава тринадцатая
– Саша говорит, что если мы вынесем столы сегодня, то нам будет не о чем волноваться до конца недели, – говорит Стиви, когда мы с ней и Реном стоим на затянутом паутиной складе, пристроенном к домику смотрителя. В субботу Стиви и Лео произнесут клятвы у океана, на лужайке перед маяком, но прием будет внутри, и устраивать его должна свита молодоженов.
Спустя час возни в тесном пространстве, забитом пауками, – склад немногим больше деревенского туалета – мы с Реном умудряемся вытащить все столы в центральное помещение. Стиви то и дело дает нам общие указания.
– Я так рада снова видеть вас вместе, – говорит она, когда мы, потные, прислоняем последние столы к дальней стене.
– Стиви, – вздыхаю я, откидывая челку со лба. Я, конечно, благодарна за спасение от мам, но она должна понимать: как бы сильно ей ни хотелось сдружить нас, все не так просто.
Через несколько месяцев молчания Стиви буднично признала, что спрашивала Рена о случившемся. И у меня как будто пол выбили из-под ног: неужели они могли все это обсуждать! Это было личное дело, только между мной и Реном, и сама мысль о том, что он мог излить кому-то душу, заставила меня усомниться, знала ли я его вообще. Но Стиви сказала, что он только велел ей спросить меня и просто кивнул, когда она поинтересовалась, играем ли мы до сих пор в молчанку. Я испытала огромное облегчение оттого, что Рену хватило вежливости сохранить наш секрет.
– Что? Времени прошло – вагон, – говорит она теперь.
– Да, мы знаем.
– Что еще нам нужно со склада? – спрашивает Рен, игнорируя наш разговор.
Стиви пожимает плечами.
– Стулья не приедут до утра субботы, бар и все снаружи будет готово к пятнице, но сейчас нам точно нужно расставить столы. Посмотрим, как выглядит помещение, прежде чем нести туда что-то еще.
Рен идет к первому столу, но я с подозрением прищуриваюсь на сестру.
– Нам правда надо все это подготовить до пятницы?
– Всегда приятно вычеркнуть дело из списка, Джони, – отвечает она, как будто эхом повторяя какую-то фразу Саши. Стиви засовывает в карман шорт телефон, которым подсвечивала путь на складе.
Мы с Реном закрепляем ножки единственного прямоугольного стола и тащим его на самое видное место в комнате, а потом возвращаемся за круглыми – за ними будут сидеть остальные гости. Рен кивает мне, наклоняя первый стол, чтобы я подхватила другую сторону, и берет на себя самую сложную часть – идет спиной вперед.
Стиви испускает преувеличенный вздох и качает головой.
– Знаете что? Я невеста. Оставлю вам это дело.
– А ты не хочешь объяснить, где именно их ставить? – спрашиваю я, когда она направляется к выходу и небрежно отбрасывает длинные каштановые волосы с шеи, как будто страшно устала.
– Я вам доверяю! – отзывается она, прежде чем исчезнуть за дверью.
– Классическая Стиви, – говорю я, поворачиваюсь к следующему столу и закрепляю ножки со своей стороны. Рен делает то же самое со своей.
– Ты вообще думала, что мы будем готовить ее свадьбу? – спрашивает он, когда мы беремся за столик и переворачиваем его.
– Я точно никогда не думала, что мы будем готовить ее свадьбу так. – Мы отодвигаем стол к первому, устанавливаем так, чтобы между ними оставалось пространство. – Я всегда считала, что если уж Стиви и решит выходить замуж, то устроит церемонию в доме с привидениями.
– В центре лабиринта из кукурузы, – говорит Рен, когда мы идем обратно.
– Если сможешь их найти, останешься на свадьбу, – отзываюсь я.
Рен усмехается.
– В субботу все будет отлично, – говорит он. – Пусть даже мы и не представляли ее на шикарной церемонии на берегу океана.
Я наблюдаю за Реном, пока мы наклоняем следующий стол на бок. Слова Ханны эхом звучат в моей голове.
– Как тебе вообще ощущения от этой недели? – спрашиваю я.
– М-м? – вопросительно хмыкает Рен. Он присаживается на корточки, разбираясь, почему не разогнулась ножка стола.
Я таращусь на его макушку.
– Брак, семья, вот это вот все. Ты не врал, когда говорил, что твоя мама расстраивается из-за Аманды.
Он бьет основанием ладони по заклинившей петле. Та поддается. Рен раскладывает ножку и закрепляет ее, потом выпрямляется и смотрит мне в глаза.
– Знаешь, в этом нет ничего необычного.
– Вот как? – спрашиваю я. Я знаю, что Ханна, как и моя собственная мать, может задавать много вопросов. Но не помню, чтобы она так тряслась над личной жизнью Рена.
– Она просто тяжело переживает разрыв, – говорит Рен, потирая затылок.
– Твоя мама тяжело переживает твой разрыв? – переспрашиваю я.
– Думаю, она боится, что я никогда не женюсь, – произносит он, потом торопливо добавляет, как будто наговорил лишнего: – Или надеется, что я вскоре остепенюсь. Тэд и Саша так счастливы, а я… – Он обрывает фразу, рассматривая стол между нами. – Просто она была так рада, когда мы с Амандой снова сошлись. Наверное, посчитала, что теперь все в порядке. А я терпеть не могу разочаровывать людей.
Моя фраза повисает в воздухе. Ты не разочаровываешь. Но прежде чем я успеваю ее произнести, Рен переворачивает стол и кивком показывает мне на другую сторону. Мы могли не разговаривать годами, но я все еще знаю выражение лица Рена, когда он не хочет о чем-то говорить. Замершее, сосредоточенное, неприступное.
Рен не сводит глаз со стола, пока мы несем его к остальным. Но когда ставим, бросает взгляд на меня, продумывая следующую фразу:
– Аманда потрясающая.
Я киваю, стараясь сохранять спокойствие.
Он наклоняет голову и щурится.
– Что? – говорю я. – Аманда потрясающая.
– Она тебе никогда не нравилась.
– Я никогда толком не знала Аманду, – подчеркиваю я, что в целом правда.
Я виделась с ней лишь раз, когда они с Реном сошлись впервые, а потом наблюдала за возрождением их отношений уже через семейные слухи. Это случилось через полгода после того, как между нами все с треском кончилось. Их воссоединение представлялось неизбежным, и я могла только тупо молчать в ответ на новости. Я выяснила о ней достаточно, чтобы понимать: мы, скорее всего, не поладим. Слишком во многом она была моей полной противоположностью. Наши интересы лежали в разных областях. И она была из тех, кто мог сказать сильно встревоженному человеку просто прекратить волноваться! Из лучших побуждений, разумеется, хоть и без понимания ситуации. Рен никогда не стал бы встречаться с недобрым человеком, и мне было очевидно, какие качества он ценил в Аманде. Она была уверенной, успешной, собранной.
– Но ты был с ней счастлив, так что она мне нравилась. Резонно?
– Конечно, – говорит Рен. Он качает головой и лезет под стол в последний раз проверить ножки. – В любом случае она классная. Но я просто… я не мог жениться на ней.
Он идет обратно к стене, но на полпути оборачивается.
– Ну а ты?
– А что я?
– Мы последние холостые дети в наших семьях, Джони, – говорит он с насмешливой серьезностью, прежде чем направиться за следующим столом. – Что мы будем с этим делать?
– Знаешь кого-нибудь, кто готов к браку по расчету? – спрашиваю я, следуя за ним. – Я смогу привнести в его жизнь нескончаемое ощущение обреченности и полное отсутствие устремлений.
Все это вырывается прежде, чем я успеваю полностью обдумать фразу. Раньше я могла сказать Рену что угодно, не размышляя над формулировками. Теперь меня гложут сомнения.
Он замирает, держа руку на столе, и бросает на меня любопытный взгляд.
– Ничем не хочешь поделиться?
– Нет, – отмахиваюсь я, хотя в ушах начинает шуметь кровь, и сосредотачиваюсь на раскладывании ножек. Я не могу рассказать Рену, что на самом деле имею в виду – что моя жизнь сейчас похожа на плотик, дрейфующий посреди Тихого океана.
Рен все еще смотрит на меня, и это выражение лица мне хорошо знакомо.
– Джони, – говорит он. – Если ты хочешь о чем-нибудь поговорить…
– Знаю, – обрываю я его. Потом смягчаю тон: – Спасибо. – С меня на сегодня хватит почти разговоров о работе. Я пытаюсь уйти от темы: – Вернуться сюда, ко всем остальным, – очень круто.
Рен скептически улыбается.
– Даже учитывая, что наши матери постоянно нас достают?
– Ладно, это уже не круто, – признаю я.
Допрос, который мы с Реном выдержали на кухне, – отличный пример того, почему мы не сказали семьям, особенно мамам, что больше не дружим. Иначе они бы заставили нас сесть и устроить «серьезный разговор», от которого стало бы только хуже.
– Ну, – говорит Рен, ковыряя край столешницы ногтем. – Эта головная боль всегда ждет тебя здесь.
– Может быть, – откликаюсь я. – Может быть, меня не было здесь слишком долго.
Эта мысль мучила меня годами. В конце концов, все остальные живут себе дальше. Если я перестану приезжать, меня оставят позади навсегда.
Я тянусь перевернуть стол, но Рен останавливает меня. Мне приходится встретить его взгляд.
– Надеюсь, ты понимаешь, что не обязана была избегать всех нас, – говорит он. На его лбу появляется морщинка, признак беспокойства. – Я мог бы и не появляться, если бы ты решила приехать. Я не думал…
– Нет, – говорю я. – Дело было не в тебе.
– Но и во мне тоже, – говорит он. – Если бы мы не…
– Но это же я уехала, – отвечаю я, прежде чем наш словесный танец приведет к опасному воспоминанию. Какая-то часть меня просто хотела оставить Рена в Орегоне, оставить между нами всю страну, чтобы я не испортила все еще больше, чем уже это сделала. – Я просто… Мне нужно было…
– На другой конец страны? – заканчивает за меня Рен.
Я фыркаю.
– Что-то вроде того.
– Я серьезно, Джони, – продолжает Рен. – Ты одна из нас, несмотря ни на что. Все скучают по тебе, но никто не винит. – Он осматривает домик, как будто представляет рядом наши семьи. И я вижу, как сползает маска, как появляется друг, которого я так хорошо знала. – Все это здесь, для тебя, когда тебе это будет нужно.
Когда мы поднимаем следующий стол, слова Рена все еще звучат у меня в голове. И я чуть не забываю, о чем мне следует волноваться.
Глава четырнадцатая
Лео присылает всем сообщение: встречаемся во дворе на закате, одетые во все черное.
– Думаешь, так пойдет? – спрашиваю я и показываю темно-синий топик, который обычно ношу на пилатес. Я взяла черные легинсы, шорты, но почему-то ни одной черной футболки не оказалось в чемодане; так спешно я его собирала, прежде чем свалить из Нью-Йорка.
Рен поднимает взгляд от шнурков, которые завязывает на черных кроссовках, все по дресс-коду. Он указывает на черное худи, висящее на последнем крючке над тумбочкой.
– Можешь надеть это.
– Спасибо, – отвечаю я и кладу его поверх сложенных легинсов. – Пойду переоденусь.
– Я закончил. – Рен встает с края постели и выпрямляется. – Постоять на страже?
Я киваю. А то у народа есть забавная привычка срезать через веранду по дороге со двора в дом, и часто без стука.
Я запираю двери в прихожую, пока Рен выходит во двор. Мы уже задернули шторы, но я вижу его плечо через щелочку, он опирается о косяк. Мы все время так друг другу помогали и переговаривались через дверь, прежде чем поменяться местами.
– Когда ты в последний раз играл в «захват флага»? – спрашиваю я, стягивая шорты. Кидаю их к тумбочке, но потом, передумав, наклоняюсь и запихиваю в ящик.
– Может, в старшей школе? – предполагает Рен. – Но честно – не могу сказать.
– Это одна из тех игр, в которые ты умеешь играть с рождения, да? – Я натягиваю легинсы. – Мы когда-нибудь играли вместе?
– Мы ведь участвовали в совместных школьных мероприятиях. Нас все знали, – говорит Рен.
– Это ты участвовал. – Я надеваю его худи поверх топика, чувствую знакомый запах, и какая-то искра зажигается в груди.
– Я состоял в паре команд, – отзывается Рен. – Есть разница.
Я беру кеды и стучу по двери. Рен отодвигается, я вываливаюсь на прохладный ночной воздух и сажусь на ступеньки, чтобы обуться.
– Хорошо, но многие хотели с тобой подружиться, – говорю я. Вот какому навыку я завидовала – его умению заинтересовывать. Рен мог стать заводилой в любой компании, а я предпочитала держаться тех, кого уже знала.
Он садится рядом, задевая мою руку предплечьем.
– Это не значит, что мне все нравились.
– Не отменяет того факта, что всем нравился ты, – говорю я, подцепляя пятку кеда пальцем, чтобы не развязывать шнурки. – Ты мог бы быть королем выпускного бала, если бы не проводил столько времени с брюзгливой мной.
– Пожалуйста, больше так не говори, – говорит Рен и смотрит в темнеющее небо с улыбкой на лице.
– Это ты про короля выпускного бала?
Он кидает на меня взгляд.
– Про все.
Я прикусываю щеку, но это не останавливает мою улыбку.
Темноту леса прорезают лучи фар: брат Лео, Оливер, и члены группы прибывают на игру.
Рен встает и протягивает мне руку. Я принимаю ее, и мы встречаемся взглядами. Сжав запястье, он поднимает меня на ноги.
Лео выскакивает на крыльцо в паре метров от нас. Вскидывает руки и кричит: «Кто готов?!» – в то время как его брат выпрыгивает из машины с улюлюканьем, как будто мы и правда на каком-то спортивном мероприятии. Рен ухмыляется мне настолько по-мальчишески, что я вспоминаю кучу похожих моментов из нашего детства: вот он в восторге несется кататься на бугиборде с Тэдом или запускать воздушного змея на пляже с Сашей… Потом Рен бежит приветствовать группу. Это он подписал их в «Превосходство», и я знаю от Стиви, что за последнюю пару лет они здорово сдружились. Это больная тема – часть его жизни, в которой нет меня. Я больше всего хотела, чтобы Рен был счастлив и получил все, что заслуживает. Но теперь существует целый мир, с которым я связана только косвенно, как сестра Стиви.
– Похоже, вы помирились.
Я подпрыгиваю, хватаясь за сердце, и поворачиваюсь – ко мне подкралась Стиви. Бровь поднята, в руке пакет для продуктов.
– Да, у нас была куча времени на разговоры после того, как кто-то бросил нас расставлять столы для сотни гостей, – говорю я.
– Ну извини.
Она пихает меня бедром, а потом кладет голову мне на плечо, наблюдая, как Рен и Лео смеются вместе с членами группы, сгрудившись в кучу и то и дело подпрыгивая, как сборище подростков-переростков. Меня снова колет ревность: сколько же я пропустила.
– Это потому, что мы все тут, в Портленде, – читает Стиви мои мысли.
– Да, знаю, – отвечаю я. Для дружбы важно не только место жительства, но спорить глупо: Стиви хочет, чтобы мне стало легче. – Эй.
Я дергаю плечом. Кое-что гложет меня с тех пор, как стало известно о разрыве Рена и Аманды. Стиви, скорее всего, сразу узнала подробности – но не сообщила их мне. Однако когда она поднимает взгляд таких же зеленых, как и у меня, глаз, я не могу упрекнуть ее. Не могу открыть банку с червями, которые примутся глодать и ее предсвадебный настрой.
Я обнимаю ее и притягиваю к себе. Как будто если стану держаться поближе, то не спугну все то хорошее, что должно случиться на этой неделе.
– Неважно.
– Правила просты, – говорит Лео.
Мы все собрались у костровой ямы, которую папа соорудил на заднем дворе пару лет назад. Огонь в ней не горит, и Лео стоит на бетонном бордюре, уперев руки в бока. Солнце наконец-то скрылось за горизонтом, и ореол заката напоминает фон из фильма. Кажется, сейчас мы пустимся в какое-нибудь приключение в стиле «Балбесов».
– Думаю, мы все уже играли в «захват флага», – говорит Саша. – Давайте просто выберем команды?
– Я хочу послушать правила! – требую я.
Пусть со мной и общаются нормально, в глубине души я по-прежнему сомневаюсь, что снова стала своей.
Лео ухмыляется и начинает объяснять правила, и да, вероятно, мы все их знаем. Но его энергия заразительна, и к концу объяснений улыбается даже Саша.
– Для победы нужно захватить флаг противников и отнести в свой лагерь. Если вас осалят, то отправят в тюрьму. Ваши товарищи вызволят вас, если смогут осалить опять. Лагерь и тюрьма синей команды – вот здесь, – говорит Лео и обводит рукой костровую яму. – А у красной – старые качели в конце двора. Флаг синих – за домом, на дереве у берега. У красных – на вершине холма.
Стиви открывает пакет, в котором лежат красные и синие банданы.
– Вы можете прятаться в лесу, – говорит она, когда все тянутся к пакету. Лео спрыгивает с возвышения и следит, чтобы никто не пытался выбрать конкретный цвет. – Но не заходите дальше поворота тропинки к маяку. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь свалился в океан.
– И еще одно, – говорит Лео. – Проигравшая команда завтра вечером оплачивает счет «У Клайда».
«У Клайда» – это любимый бар Стиви в городе и наша последняя остановка перед совместным мальчишником и девичником.
Мы разделяемся на группы – красные уйдут на другую сторону костровой ямы. Я подпрыгиваю на носочках, шум невидимых волн, разбивающихся о берег, заставляет кровь бурлить. Никогда не была фанаткой спорта. И терпеть не могу, когда мне дают советы в тех видах спорта, в которых я заведомо неуспешна. Но этот гаснущий свет, предвкушение, исходящее от остальных, и возвращение в это место наполняют меня радостным возбуждением.
Подходит Рен. Таким сосредоточенным я обычно видела его перед футбольными матчами в школе.
– Привет, сокомандник, – говорю я, поднимая синюю бандану, пока он накидывает свою на шею.
– Ни за что, – говорит Саша, обвязывая красную бандану вокруг предплечья, как будто собираясь на битву. Я прекращаю подпрыгивать, а она указывает в нашу сторону пальцем. – Этим двоим нельзя в одну команду.
– Почему? – спрашивает Лео.
– Тебя не было тут в четырнадцатом году, когда мы потерпели сокрушительное поражение в шарадах, – объясняет Стиви.
– Я не подсказывал Джони, – спорит Рен. Его всегда обижало предположение, что мы жульничали.
– А как же фиаско в покере тем летом, когда они окончили школу? – добавляет Тэд. – Вы прятали друг для друга карты.
– Или…
– Мы поняли, – обрываю я, зная, что этот разговор может длиться всю ночь. Мы соблюдали правила, но в это никогда не поверят. – Кто будет меняться?
– Я пойду к красным, – говорит Рен, развязывая бандану.
– Погоди, – говорит Тэд. – Возможно, это уже часть плана!
Рен, прищурившись, смотрит на брата:
– Какого плана?
– Я беру Джони, – перебивает Стиви. Я бросаю на нее сконфуженный взгляд. Никто никогда не выбирает меня в таких играх. Она закатывает глаза. – Если вы не хотите продолжать обсуждение.
Я сдаюсь и поднимаю руки.
– На кого меня меняют?
Басист группы берет мою бандану, и я отправляюсь с красной командой. Но перед этим успеваю оглянуться на Тэда, который, положив руку на плечо Рену, негромко обсуждает стратегию. Меня слегка колет разочарованием. Я была бы не против оказаться в одной команде с Реном.
Отбрасываю эту мысль. Нам надо выиграть.
Мы все расходимся по сигналу Лео. Первый раунд становится катастрофой. Рен, который в старших классах еще и кросс бегал, за несколько минут отправляет почти половину красной команды в тюрьму. Он беззвучно носится по лесу и устраняет противников Лео, чтобы тот мог проскочить мимо качелей, где стою на страже я. Лео, конечно, крадет наш флаг. Синие побеждают.
– Посмотри на них, – говорит Саша, наблюдая, как Рен и Лео празднуют победу. Она щурится. – У них есть секретное рукопожатие?
Начинается второй раунд, и наш флаг охраняют Стиви и Оливер. В этот раз я нападающая, и мы с Сашей отправляемся в лес. Она держится впереди, пригнувшись, чтобы не тревожить низко свисающие ветви и не выдать нашего присутствия. Мы крадемся ближе к деревьям, делаем паузу каждые несколько секунд и прислушиваемся.
И почти пересекаем тропу, когда мне на плечо ложится ладонь и останавливает рывком.
Я разворачиваюсь и вижу Рена, который заставляет меня замолчать одним взглядом, говорящим «прости, что тебе пришлось проиграть», глаза сияют. В тот же момент Саша кричит: «Нет!» – и Тэд спрыгивает с ветки над ней. Я полагала, что отцовство заставило его покончить с лазанием по деревьям, но, очевидно, ошибалась.
– Да ладно, – говорю я, пока Тэд ведет нас в тюрьму. – Вы просто сидели в засаде и ждали?
Рен бежит по тропе спиной вперед, ухмыляясь.
– Не отставайте! – кричит он.
Мы снова собираемся у качелей перед следующим раундом, в тесном кругу возле Саши.
– Ты, – говорит она, указывая на соло-гитариста. – В этом раунде ты наш тюремщик.
Он кивает и направляется к горке, потирая руки в предвкушении.
– Джони, – говорит мне Саша. – Ты бежишь к флагу, как будто за тобой черти гонятся.
– У нее самые короткие ноги, – говорит Стиви.
– Не настолько короткие, – с возмущением отзываюсь я.
Таков мой жребий: при среднем росте быть окруженной высокими людьми и казаться ниже, чем есть на самом деле. В двадцать лет мне пришлось смириться с тем фактом, что никаких скачков роста мне уже не светит.
– Еще какие, – говорит Саша.
– Я побегу, – произносит Стиви.
– Я побегу, – обрываю их я. Обе смотрят скептически. Я закатываю глаза. – Я быстрая.
– Уж надеюсь, – отвечает Саша, замечая луч фонарика Лео, сигнал, что раунд начался. Стиви ныряет в лес, готовая осалить любого, кто приблизится к лагерю, а Саша смотрит на меня, ее глаза расширяются.
– Беги! – говорит она, пихая меня.
– Вот черт, – бормочу я и несусь через двор.
Но моя двухсекундная задержка обходится нам дорого. Когда я уже почти проскакиваю за угол дома, путь мне преграждает Рен. Я испускаю звук – нечто среднее между криком и смехом – и пытаюсь его обогнуть, но мне не хватает скорости. Рен обхватывает меня за пояс и прижимает к себе. Я стараюсь оттолкнуть его коленом.
– Боже ты мой, – говорю я, когда он меня отпускает. – Ты специально на меня охотишься?
– В этом вроде как цель игры. Убедиться, что ты не доберешься до флага.
Я обвожу рукой двор.
– Да я в сотне метров от вашего флага!
– Упреждать, а не отвечать на удар, Джони, – произносит Рен наставительно и ухмыляется.
– Ты так говорил, когда был тренером? – спрашиваю я, подначивая его.
– Разумеется. – Он подцепляет пальцем мой подбородок, заставляет поднять взгляд. – Надо следить за соперником, – добавляет он тихо.
– Диверсия!
От вопля Тэда мы оба подпрыгиваем.
– Стоять! – кричит он, складывая руки рупором. – Остановите игру! Заговор!
– Тэд, – говорит Рэн, проводя ладонью по шее и дергая за бандану. – Прекращай.
– Нет! – напирает Тэд. Мы слышим звук приближающихся шагов. – Вам с Джони нельзя доверять.
– Будь добр, отойди от нашей бегуньи, – говорит спешащая к нам Саша. За ней следует Стиви.
– Вашей бегуньи? – спрашивает Рен. Он смотрит на меня сверху вниз. – Вы уверены, что правильно распределили роли?
– Это не смешно, – отвечает Стиви. – Вы двое стояли на открытом месте и разговаривали. В чьей ты команде вообще?
– В твоей, – киваю я и замечаю, что и Лео выбирается из леса. – Точно в твоей.
Стиви и Лео поворачиваются к Тэду и Саше и начинают негромко переговариваться. Я слышу обрывки фраз: «Отправить в тюрьму?.. Поменять командами?» Когда я смотрю на Рена, пытаясь разобраться в его реакции, он тайком улыбается мне и качает головой.
Все расходятся.
– Мы решили дать вам последний шанс, – говорит Лео. Когда я начинаю улыбаться, он поднимает палец. – Но если мы увидим, что один из вас хотя бы дышит в сторону другого, – вы вылетаете.
Саша ведет меня обратно к качелям, сердито оглядываясь через плечо на Рена.
– Если сможешь удержаться и не отвлекать больше никого из нашей команды – будет прекрасно!
– Да, капитан! – отзывается Рен. Когда мы встречаемся взглядами, он подмигивает.
Стиви жалуется, что силы команд неравны, но следующий раунд мы наконец выигрываем. Саша бегом возвращается в наш лагерь, триумфально размахивая синим флагом. А на следующий раунд приходится объявить ничью: Стиви и Лео встречаются в центральной зоне с флагами друг друга в руках. Он хватает ее, закидывает на плечо и притворяется, что уносит в сторону тюрьмы синих. Но когда опускает на землю, Стиви шлепает его по груди, потом быстро целует и возвращается к нам.
Во время шестого раунда я следую за Стиви в лес. Звезды уже хорошо видны, небо потемнело, и мы спускаемся по откосу под покровом мрака. Фонарики, которые нам выдал Оливер, смотрят в землю. Я надеюсь, что больше не пересекусь с Реном. Но когда мы со Стиви направляемся ко двору – уже видна костровая яма, – шуршат листья, Рен выныривает из кустов и осаливает Стиви.
Я резко отступаю на тропу, что сворачивает к маяку.
– Рен! – рычит Стиви. – Вот как такой высокий парень может быть таким бесшумным? – Пока он тащит ее в тюрьму синих (это просто плетеные стулья вокруг костровой ямы), Стиви кричит: – Беги, Джони! Отомсти за меня!
Этого хватает, чтобы добавить мне энергии. Я накидываю капюшон худи и бросаюсь петлять между деревьями. Несмотря на темноту, фонарик я держу в слишком длинном рукаве. Заношенное мягкое худи будто бы придает мне уверенности – той самой, которой обладает Рен.
Я выбираю безопасный, тихий маршрут в глубине леса и взбираюсь на холм. Нужно подобраться к Стиви и вытащить ее из тюрьмы. Возвращаюсь к тому месту, откуда видно дом. Из окон льется теплый оранжевый свет. Возле костровой ямы расхаживает Лео, а Стиви сидит на стуле, скрестив руки на груди.
Я крадусь среди деревьев, припадая к земле, и выжидаю нужный момент. Если смогу освободить Стиви, у нас получится отвлечь остальных. Тогда Саша ворвется на территорию синих и украдет флаг. Я не слышала никакого шума, так что, скорее всего, ее еще не заметили…
Меня хватают за руку, и я отшатываюсь, но упираюсь в твердую грудь. Пульс гремит в ушах, я резко оборачиваюсь и обнаруживаю Рена. Я думала, что приближалась незаметно: не включала фонарик, пряталась за деревьями. Очевидно, Рен оказался незаметнее.
– Какого черта? – спрашиваю я. – Ну почему ты такой бесшумный?
Он стягивает с меня капюшон.
– Не думаю, что мы испортили бы игру, если бы были в одной команде, – шепчет он. Его глаза блестят в темноте. Он отступает на шаг и кивает в сторону дома.
Но я не двигаюсь.
– Ты не собираешься вести меня в тюрьму, так ведь? – интересуюсь я. Может, если нас не заметят, я уговорю его не брать меня в плен.
В глазах Рена что-то вспыхивает, его улыбка гаснет.
– В этом ведь суть игры, так?
– Ты мог бы и нарушить правила, знаешь ли. – Я делаю шаг к нему. – Один разок.
Я покручиваю завязку худи, стараясь не подавать виду, насколько мне комфортно рядом. Рен замечает движение, смотрит вниз, потом снова на меня. Он явно что-то подозревает, сбежать не получится.
Потом раздается шорох.
– Рен, – звучит голос Тэда.
Рен явно взвешивает варианты: смотрит поверх моей головы в направлении Тэда, а потом снова на меня. Выдать меня и выиграть раунд – или продолжить прятаться с риском быть пойманным и снова обвиненным в заговоре?
Я гляжу на него большими глазами, стараясь выглядеть невинно. Рен хватает меня за руку, тянет к огромному, поросшему мхом дереву и прижимает к нему спиной. Вцепляется мне в предплечья, как будто пытается удержать. Его колено упирается между моими ногами, пришпиливая к дереву.
– Он не такой тихий, как ты, – шепчу я, и Рен подносит палец к моим губам.
Тэд останавливается.
– Рен, – шипит он снова. – Я тебя слышу.
Рен смотрит в сторону звука. Мы ждем с минуту, едва дыша. Удовлетворившись моим молчанием, Рен убирает руку с губ и кладет ее мне на плечо, не давая двинуться.
Из-за дерева опять доносится шум, рядом с тем местом, где замер Тэд.
– Ты его нашел? – спрашивает еще один голос – кажется, это барабанщик, Дев.
– Нет, – говорит Тэд. – Клянусь, если он переметнется к ним…
Рен встречается со мной вопросительным взглядом. Я мотаю головой.
– Я должен, – шепчет он. – Они решат, что мы сговорились.
– Они решат, что мы сговорились, если найдут нас, – шепчу я в ответ. – Мы больше не сможем играть.
Рен снова смотрит поверх моей головы, играя желваками. Когда шаги приближаются, он собирается что-то сказать. Я в отчаянии вцепляюсь в футболку Рена и притягиваю его к себе – теперь мы оба вжимаемся в дерево.
На его лице отражается нечто вроде удивления, прежде чем он снова становится серьезным. По позвоночнику будто проводят кубиком льда. Рен медленно смещает руку с моей ключицы на шею, под волосы. Я крепче вцепляюсь в его футболку и замечаю, что его взгляд падает на мои губы.
– Победа синих! – раздается голос Лео, и следом разочарованный вопль Стиви. Шаги Тэда и Дева удаляются в сторону двора.
Еще два вздоха мы стоим, прижатые друг к другу. Я не хотела, чтобы момент подобной близости повторился; старалась даже не думать об этом. Но теперь понимаю: пусть я избегала этой фантазии – прохлада ночного воздуха, мы вдвоем в темноте, – это не значит, что я научилась не желать ее. Грудь Рена вздымается и опадает рядом с моей. Пойдет ли кто-нибудь искать нас, если мы так и останемся стоять здесь?
Осознание, что я хочу быть здесь, отрезвляет. Я ослабляю хватку на футболке и отворачиваюсь. Рен понимает намек и делает шаг назад. Проводит ладонью по волосам. Я стою, прислонившись к дереву и пытаясь унять стук сердца.
Спустя почти минуту Рен снова смотрит на меня, но той искры, что была в его глазах, больше нет. Время вновь ползет в прежнем темпе.
– Нам пора, – говорит Рен.
Я киваю, все еще приходя в себя.
– Точно. Не стоит давать им повод думать, что мы сговорились.
Мы молча возвращаемся во двор. Саша не обрадована нашей задержкой, Стиви, стоящая рядом с ней, прищуривается, но обе ничего не говорят. Тэд и Лео слишком заняты празднованием победы, чтобы заметить наше появление.
Мы играем еще два раунда, но искра соперничества во мне погасла. Видимо, Саша это замечает, потому что отправляет меня сторожить качели. Когда Тэд устремляется к нашему флагу, я, почти не стараясь, салю его в последний момент. Мы побеждаем. Но чувства победы нет.
Когда результаты подсчитаны, оказывается, что синие выиграли с перевесом в одно очко. Тэд и Дев поднимают Лео на плечи, басист кланяется, отдавая почести королю. Рен аплодирует, но улыбка у него невеселая, губы поджаты.
– Где тебя вообще носило? – спрашивает его Тэд, когда мы все направляемся к дому. – Мы могли бы победить с бо́льшим отрывом, если бы ты не страдал фигней последние два раунда.
Рен на миг останавливается и снимает бандану с шеи, и Тэд следует его примеру. Я иду за ними, в голове гудят мысли. Мы с Реном встречаемся взглядами, прежде чем синхронно опустить глаза.
– Извини, – доносится голос Рена. С притворным воодушевлением он хлопает Тэда по спине. – Ну, мы хотя бы победили, да?
К концу их разговора я не прислушиваюсь.
Все остальные идут через двор к костровой яме, но я сворачиваю к крыльцу. На веранде залезаю в кровать с намерением уснуть к возвращению Рена. Я все еще чувствую его руки на моей шее, знакомый запах худи, помню его легкое удивление в тот миг, когда наши тела прижались друг к другу. Я стараюсь избавиться от этих мыслей, твержу, что думаю о невозможном. Но образ Рена продолжает возвращаться, неотвратимый, как прилив, снова, снова и снова.