Лидия и Айзек
Чикаго, Иллинойс
– Ну, – говорю я, падая на кровать, и поднимаю над собой открытку. Золотая фольга блестит в первых лучах апрельского солнца, светящего в окно. – Мне пришло официальное приглашение.
– Лидия и Айзек? – звучит голос Рена из телефона. – Я тоже сегодня получил. Такой дурдом: наши соседи по общаге в итоге женятся.
Сейчас воскресенье, и у нас с Реном ежедневный созвон. Это стало привычкой – впихивать друг друга в забитые графики. Рен звонит мне по пути домой из спортзала почти каждый будний вечер. Я звоню ему утром в выходные, зная, что обычно он спит дольше после смен в баре. Иногда мы говорим часами, занимаясь делами или уборкой, пока я не выхожу из дома со Стиви или пока он не отправляется пить пиво со старыми друзьями из футбольной команды.
– Ты свободен на выходных четырнадцатого июля? – спрашиваю я.
– Даже не знаю, – говорит Рен, его голос отдаляется, на фоне слышен шум проезжающей машины, говор пешеходов. – Возможно, у меня кое-что еще будет.
– Ясно, – отвечаю я, стараясь не выдать разочарования оттого, что традиция не пережила даже года разлуки. – Может, будет еще какая-нибудь свадьба. Мы могли бы…
Меня перебивает мягкий смех Рена.
– Я шучу.
– Боже мой! – восклицаю я и тут же смеюсь: разочарование превращается в облегчение.
Я откидываюсь на подушки. Мы и представить не могли, что расставание продлится десять месяцев. Валяясь на пляже у дома прошлым летом, мы планировали отметить вместе и мой день рождения в конце октября, и День благодарения, и Рождество – в качестве награды за время, проведенное порознь. Но билеты на самолет ужасно дорогие, а с работы тяжело отпроситься, особенно когда мы оба пытаемся доказать свою ценность как специалистов. Дни ускользали один за другим. Мы гадали, сможет ли Рен приехать в Нью-Йорк на мой день рождения, но в итоге не получилось по времени. Мы со Стиви полетели к Саше в Бостон на День благодарения, где познакомились с новым парнем, Алексом, а семья Рена уехала в Лос-Анджелес, провести Рождество с Тэдом и Джеми.
– Можешь включить видео на минутку? – спрашивает Рен.
– Конечно, – говорю я, садясь на кровати и пробегая рукой по волосам. Его запрос приходит через секунду, и я издаю смущенный смешок, когда на экране появляется не лицо Рена, а вид на Оверлук-парк: на реку и силуэт города за ней.
– Что, выпендриваешься? – спрашиваю я, когда Рен поворачивает камеру к себе. Он одет в джинсовую куртку поверх черного худи, в ушах наушники, щеки розоватые от все еще морозного утреннего воздуха. Рен: весенняя версия.
– Это твой любимый вид на город, – кивает он. – Я подумал, что тебе он сейчас пригодится.
Я говорила Рену, что по совету психотерапевта из Нью-Йорка ищу значимые мелочи из прошлого, которые могут облегчить процесс переезда. И пусть я живу тут уже несколько месяцев, напоминания о Портленде до сих пор меня утешают. У Рена есть необъяснимая способность чуять мою тоску по дому: фото из «Превосходства» или открытки с мостом Бёрнсайд приходят именно тогда, когда мне это нужно больше всего. Но стоит задуматься о том, как давно мы не виделись, – и меня сильнее прежнего тянет вернуться.
Я снова опускаюсь на подушки, и мы болтаем остаток прогулки Рена. Звонки всегда меня успокаивают, но когда я вижу его, то все воспринимается иначе: как будто знакомые черты лица и смена эмоций на его лице приближают Рена ко мне.
– Слушай, – говорит Рен, когда приходит домой. – Я найду отель в Чикаго и забронирую сегодня же, ладно?
– Даже не знаю, – эхом повторяю я его комментарий. – Возможно, у меня будет работа на тех выходных.
Он ухмыляется, прежде чем мы заканчиваем звонок.
Близится свадьба Лидии и Айзека. Я глубоко погружена в последний проект «Ново». Это короткометражка про девочку по имени Антония и ее верного спутника, дикобраза Пола, который носит красный рюкзачок, сшитый из ткани одного из моих винтажных жакетов. Я собирала Пола с нуля, часами скручивала иголки (3962 на куклу; и на данный момент этих Полов девять) и вручную раскрашивала крохотные заменяемые мордашки.
Утром в пятницу я смотрю на часы над столом как раз вовремя, чтобы понять, что опаздываю на самолет. Я взяла выходной, но в шесть утра вспомнила, что оставила половинку одной из мордочек Пола сохнуть в кабинете и забыла добавить последние штрихи. Я зашла в «Ново» с чемоданами, уверенная, что на доработку мне нужно всего двадцать минут.
Я добираюсь до выхода на посадку прямо перед вылетом.
Засунув сумку под сиденье впереди, надеваю наушники и включаю плейлист, который Рен составил для путешествия. Supercut от Lorde играет во время взлета, задавая тон выходным. Я будто бы нахожусь в фильме про двух давно разминувшихся друзей, которые вот-вот воссоединятся. Именно на это я намекала Рену, когда написала с просьбой о плейлисте.
Наконец-то выдыхаю и позволяю себе отключить ту часть мозга, которая отвечает за работу. В телефоне ждет список занятий, которые я запланировала для нас до завтрашней свадьбы. Рекомендациями поделились Лидия и Айзек. Нам многое нужно наверстать. Сколько раз за прошедший год я жалела, что Рена нет рядом… Например, когда в город приехала одна из его любимых групп, или когда я осознала, что никто не сделает мне любимый джин-тоник лучше Рена, или когда мы со Стиви нашли музыкальный магазин, предлагавший невероятную коллекцию винила. Там я и купила Рену подарок на грядущий день рождения.
Я провожу бо́льшую часть полета повернувшись к окну и рассматривая лоскутный мир внизу и будто бы вижу, как сокращаются километры между мной и Реном. В какой-то момент соседка, женщина средних лет с апельсинового цвета волосами, окруженная густым запахом искусственной ванили, спрашивает, ждет ли меня миллион долларов в конце этого рейса.
– Лучше, – говорю я, ухмыляясь, как гиена. – Мой друг.
– Ваш друг? – переспрашивает она.
– Мой лучший друг, – уточняю я.
Она хмурится.
– Как… мило. – И возвращается к старому журналу о знаменитостях.
Сойдя с самолета, я спешу, почти пробегая мимо родителей, тянущих детей на чемоданах, и замедляю ход рядом с группами на траволаторе.
«Я на выдаче багажа», – гласило сообщение от Рена, когда я проверила телефон после приземления. Мы скоординировали время прибытия, как только могли, но мой рейс все равно завершился на час позже.
Кажется, что выдача багажа находится на расстоянии километров, но я наконец-то выныриваю из трясины главного терминала и врываюсь в автоматические двери, как будто потный орк, освободившийся из первородной слизи. И осматриваю длинные ряды каруселей.
Я замечаю Рена: он ждет у колонны, солнце играет в его волосах – и несусь к нему. Меня выдает шлепанье сандалий по плитке. Его широкую улыбку гораздо приятнее видеть при личной встрече, чем по видеосвязи.
Рен успевает сделать два длинных шага, прежде чем я набрасываюсь на него. Он меня ловит, кружит раз и опускает на пол.
– Ух ты, – выдыхаю я, отлипая от него и оглядывая. – Ты посмотри. Просто идеально.
У Рена алеют щеки, и я решаю продолжить.
– Мечта, – говорю я. – Настоящее загляденье. Произведение искусства.
– Прекрати, – говорит он, обнимая меня за шею и притягивая к себе.
Я прижимаюсь к его боку, обхватываю руками за талию, как будто могу вобрать часть тепла и подпитываться им до следующей встречи. А ведь он уже поддерживал меня, пусть я этого и не осознавала: это его воображаемый голос подбадривал меня в первый день на работе, это его футболку я надела, когда скучала по дому, оставшись в квартире одна – в тот вечер Стиви гуляла со школьными друзьями.
– Скажи, что жизнь без меня ужасна, – прошу я, когда мы отрываемся друг от друга. Я беру его под локоть, и мы, подхватив ручную кладь, идем к дверям.
– Жизнь без тебя ужасна, – повторяет Рен.
– Скажи, что Портленд по мне скучает.
Двери распахиваются, и в лицо нам бьет поток горячего воздуха.
– Разумеется, Портленд по тебе скучает, – говорит Рен, когда мы выходим на тротуар и встаем в очередь к такси.
В такое лето везде тяжело, и единственное место, где становится легче, – это здоровая морозильная камера или очень дорогой бар. И даже туда просачивается жара: сомкнет адские пальцы на горле – оглянуться не успеешь.
Я отнимаю руку от локтя Рена и завязываю волосы в узел на макушке. В это же время он наклоняется, и его губы оказываются рядом с моим ухом.
– Я скучаю по тебе больше, – шепчет он, и его дыхание почему-то прохладное. Он улыбается мне, как будто только что рассказал тайну.
Мы мало говорим по пути к отелю, потому что как только оказываемся в такси, то высовываем головы каждый в свое окно, ведь водитель не фанат кондиционеров. В какой-то момент я смотрю на Рена, и капля пота стекает в ложбинку моей уже липкой груди. А он бросает на меня такой несчастный взгляд, что мой громкий смех едва не заставляет водителя свернуть на другую полосу.
– Я тоже скучала! – кричу я Рену.
– Что? – кричит он в ответ, засовывая голову обратно в машину.
Я вижу, как водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, и ветер, бьющий в его собственное окно, треплет его волосы надо лбом.
– Я сказала, что скучала!
– О! – кричит в ответ Рен. – Конечно!
Я смеюсь и пока сдаюсь.
Мы пыхтим всю дорогу до отеля и падаем плашмя на кровати. Рен перекатывает голову набок, смотрит на меня, и вот мы вдвоем пялимся друг на друга, снова дышим одним воздухом, существуем в одном пространстве.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает Рен.
Моя челка прилипла ко лбу, а волосы Рена завиваются на затылке, как будто он только что вернулся с пробежки или вышел из моря на июльскую жару. Это всегда придавало ему ребяческий вид. Я вспоминаю Рена-мальчишку, с которым спала на батуте во дворе у его родителей, или Рена-подростка, валяющегося на шезлонге рядом со мной у общественного бассейна. Тогда казалось, что часы безделья никогда не закончатся. Столько времени у нас было.
Поддавшись тревоге, я чешу руки. Эти выходные – полная противоположность тех дней. Придется вместить все, что мы пропустили за минувший год, в жалкие тридцать шесть часов.
Я заставляю себя встать, пока не успела устроиться поудобнее, и протягиваю Рену руку.
– Пошли.
– Куда мы идем? – спрашивает он, глядя на мои пальцы, но не двигается с места.
– Пойдем со мной, и узнаешь.
Мгновения длятся, и я уже волнуюсь, что он не согласится. Что мысль о том, чтобы вернуться на жару, слишком невыносима, а потому выходные будут испорчены. Что я не смогу загладить вину – это из-за моего переезда стало трудно поддерживать отношения. А ведь раньше дружить было так же просто, как дышать.
Но как только я собираюсь снова его подергать, Рен улыбается и берет меня за руку.
Глава десятая
Оказывается, мой список чрезмерно амбициозен, самую капельку.
Мы спешим посмотреть лучшие экспонаты Института искусств, заканчивая «Окнами Америки», потом пробегаем через Миллениум-парк, останавливаемся у «Фасолинки» и фоткаемся в ее зеркальной поверхности. Я упорно пытаюсь следовать графику и проверяю время каждые двадцать минут, а Рен стойко, как папа на отдыхе, ведет нас, следуя за синей точкой на экране телефона, и поворачивает меня к следующему пункту маршрута, когда я впопыхах его упускаю.
Уже ранний вечер. Следующие три остановки в списке – это бары.
– Тики-бар – это сюда, – говорит Рен, когда мы доходим до реки.
В баре мы сидим под динамиком, играющим кавер Kokomo на повторе. Первые три раза я наслаждалась, а теперь это слуховой эквивалент розового цвета Бейкера – Миллера. Мы заказываем любимый напиток Айзека в меню. Два «кокоса» с коктейлем прибывают через пятнадцать минут из тридцати, которые я выделила на это место. Я выпиваю половину ледяной смеси, похожей на «пина коладу», прежде чем замерзает мозг. Рен цедит коктейль куда осторожнее. Похоже, он лишился прежнего энтузиазма, и я не могу его винить. Тут все кажется липким, и мы зажаты у крохотного столика между двумя шумными и потными группами.
– Пошли, – говорю я, взглянув на часы в телефоне.
Через двадцать минут заканчивается час скидок в винном баре, предложенном Лидией, и я могу только надеяться, что там нам будет лучше. Я киваю на недопитые коктейли и стучу своим по его.
– До дна.
Рен делает еще глоток, но так и оставляет напиток почти нетронутым. Так или иначе, он не любит слишком сладкое.
Мы проходим мимо пивной под открытым небом, со столиками под зонтиками и опрыскивателями по периметру. Из-за палящего солнца каждый шаг похож на десять, и у меня начинает кружиться голова от усталости, но на передышку нет времени.
– Давай тут посидим, – говорит Рен, и я понимаю, что он уже куда-то ускользнул.
Я разворачиваюсь, окидываю взглядом клумбы, окружающие пивную, а потом семеню к Рену.
– Этого места нет в списке.
Прищурившись, Рен смотрит на столики, на собак, распластавшихся под ними, и на людей, спрятавшихся от солнца и выглядящих куда счастливее, чем мы. Его глаза все так же сужены, когда он прикусывает щеку.
– А похоже, должно быть, – говорит он. – Мы не подумали о том, что Лидия и Айзек составляли свои рекомендации в куда более прохладную погоду.
– На этой стороне даже нет входа.
Рен кивает на клумбы, они едва ли нам по колено.
– Думаю, мы справимся.
– Мы же не можем забраться…
Я не успеваю договорить, а Рен уже обвивает рукой мою талию, притягивает к себе и, легко подняв меня на руки, переступает через клумбу.
На той стороне он ставит меня на землю, и я цепляюсь за его плечи, чтобы удержаться на ногах.
– Видишь? – ухмыляется он. – Просто.
Прохладная вода туманом ложится на мои голые плечи, рука Рена до сих пор у меня на талии. Спешки нет: только дрожжевой запах пива, доносящийся из здания, мягкая ткань футболки Рена на моей коже и весь вечер впереди.
Но только один вечер, вспоминаю я. Отступаю, уронив руки.
– Этого места нет в списке, – напоминаю я. Сегодня – наш единственный вечер, ведь завтра мы будем на свадьбе, а в воскресенье снова попрощаемся.
Я пытаюсь перепрыгнуть через чертовы клумбы, но пальцы Рена ловят мое запястье и притягивают обратно.
– У нас нет на это времени, – говорю я.
– Есть, – возражает Рен. – Если мы хотим, чтобы оно у нас было.
– Ну а я не хочу, – отзываюсь я, указывая на столы. – А вдруг здесь ужасно?
Рен усмехается.
– Ну да, ведь тики-бар был десять из десяти.
– Он был в списке!
– На фиг список, – говорит Рен. Я открываю рот, чтобы возразить, но он продолжает: – Я серьезно. – И тычет пальцем через плечо. – Там минимум двадцать собак лежат и ждут оценки.
Это еще одна из наших тупых игр: выбирать, какая собака лучше, по разнообразным градациям. В итоге все выходят победителями. Но мы сейчас должны заниматься не этим.
– До винного бара где-то метров пятнадцать. – Я выбрасываю руку в нужном направлении.
Рен смотрит на меня сверху вниз нежными карими глазами.
– Джони, – говорит он.
– Рен, – сглатываю я.
Он подступает ко мне, чтобы взять мое лицо в ладони. Они теплые, и впервые с тех пор, как мы вышли из отеля, я чувствую, что поток мыслей замедляется. Я прижимаюсь лицом к одной из ладоней и закрываю глаза. А когда открываю, то вижу, что его взгляд затуманился.
– Джони… – говорит он с легкой резкостью в голосе. Он будет предлагать очередной аргумент в пользу того, что нам нужно остановиться, но я уже убеждена.
– Одно пиво, – говорю я. У Рена захлопывается рот, и на секунду я вижу: он хотел добавить что-то еще, что-то, чем уже не поделится. – Ты собирался что-то сказать? – спрашиваю я. Из Рена часто надо тянуть слова клещами. Это результат воспитания: как младший в семье, он никогда не хотел сражаться за внимание с неугомонными братом и сестрой.
Но Рен, улыбаясь, отстраняется, приобнимает меня за плечи и поворачивает в сторону бара.
– Ты не пожалеешь, Миллер, – говорит он, подталкивая меня вперед.
Ерошит мне волосы на макушке, и я притворяюсь, что отпихиваю его.
– Да, да. Уэбстер.
Через час Рен оказывается прав: я не жалею.
– Поверить не могу, что твой папа согласился прыгать с парашютом, – говорит он, вытаскивая еще один картофельный ломтик из корзинки перед нами. Мы сидим за столиком рядом с группой людей и тремя дружелюбными золотистыми ретриверами. Один из них, по имени Хоппер, все время подходит к нам, кладет подбородок на ногу Рену и смотрит снизу вверх скорбным взглядом, пока его чешут за ушами.
– Я тоже не верила, пока не увидела фотки. – Я обмакиваю картошку в озеро кетчупа, которое разлила по корзинке. – Не думаю, что он снова на такое пойдет. Но мама поставила им в личные цели как пары «смотреть в лицо страху» раз в месяц в этом году. Подхватила идею на какой-то психотерапевтической конференции. Теперь у нее хотя бы есть хобби, и она не так меня донимает.
Потом на столе жужжит мой телефон. Я смотрю на экран.
– Помяни черта…
– Тебе надо отвечать? – спрашивает Рен.
Я отодвигаю телефон и качаю головой.
– Я ей перезвоню. Наверное, очередной допрос.
Рен хорошо знает про эти допросы по колледжу: мама звонила мне через день и интересовалась, как у меня дела, хожу ли я на психотерапию, не слишком ли много сил отнимает работа и так далее и тому подобное. Вопросы всегда одни и те же и довольно бессмысленные.
– Ладно, какому страху ты смотрела в лицо в этом месяце? – спрашивает меня Рен, явно пытаясь сменить тему.
– Ответить на один из маминых звонков и сказать, что я не буду придерживаться ее плана и смотреть в лицо страхам, – отвечаю я.
Рен смеется, Хоппер вскидывает голову на звук.
– За взгляд в лицо нашим страхам, – говорит Рен. Поднимает полупустой бокал. Мы чокаемся.
Теперь, когда смогли по-настоящему сесть и перевести дух, мы изо всех сил стараемся наверстать упущенное. Пусть мы болтаем каждый день, но почему-то разговоры по телефону всегда переходят на какие-то произвольные темы, типа «Что ты думаешь о реинкарнации?», или «Сколько еще мы можем говорить, что мы выпускники вуза?», или «Давай разберемся в теории заговора про глиттер».
– Как команда? – спрашиваю я.
Рен начал тренировать юношескую футбольную команду в колледже, как было в летних лагерях, когда мы учились в старших классах.
– Они хороши, – отвечает он. – Возможно, в этом году мы даже выиграем матч. О, помнишь Кэмерона Веласкеса?
– Звездного полузащитника?
– Он подрос, – говорит Рен. – И теперь мы соседи.
– Да ладно! – Я макаю еще одну картошку в кетчуп. Рен следит за моим движением, а когда я начинаю жевать, его взгляд находит мой. – Он уже жил в той квартире до тебя?
Как-то странно, что я толком не знаю, куда переехал Рен через несколько месяцев после моего отлета в Нью-Йорк. Столько воспоминаний связано с его старой квартирой. Вечера на балконе, киномарафоны на диване, ужины по средам. Но когда его соседа, друга из колледжа, перевели в Вашингтон, Рен решил, что пора найти себе однушку. Я видела ее только на фотках или во время видеозвонков. Вот так и кажется, что я еще на один шаг отошла от его жизни.
– Переехал через месяц после меня, – отвечает Рен. – Подался на футбольную стипендию.
– Потрясающе, – говорю я. – Наверняка ему нравится, что ты его сосед.
– Ты бы ему больше понравилась. Он просто обожает фильмы. Все время хочет поговорить о Хичкоке.
Я замираю с еще одним обмакнутым в кетчуп куском картошки на полпути ко рту.
– Рен. Ты знаешь про Хичкока.
– Я знаю то, что ты рассказала мне про Хичкока, – парирует он. И наклоняется ко мне, положив руки на стол между нами. – Жаль тебя разочаровывать, но я не фанатею по слэшерам. Не люблю смотреть, как людей разрывают пополам или окунают в воск.
– Ужасы Хичкока не похожи на современные, – возражаю я. – Мне тоже не нравятся фильмы вроде «Незнакомцев». В отличие от Стиви.
– Посмотри в лицо страхам, Джони, – говорит Рен.
Я улыбаюсь, позволяя ему выиграть этот раунд.
– Ну, – спрашиваю я, – как ощущения по поводу списка?
Рен с легкой опаской откидывается на спинку стула и постукивает пальцами по бокалу.
– Честно?
– Честно.
– Я говорю, давай забьем на список. Если найдем в нем занятие по душе – можем попробовать. Но мне кажется, что последний час прошел лучше, чем когда мы бегали вокруг, стараясь все впихнуть. – При этих словах его передергивает.
– Эй, – говорю я, и меня охватывает легкое беспокойство. – Почему ты смотришь на меня так, как будто тебе страшно?
– Потому что не хочу тебя разочаровать, – отвечает он, поднося бокал ко рту, но не делая глоток. – Я понимаю.
– Что понимаешь?
Он указывает бокалом на тротуар, где еще ходят потоками люди, на реку за ним.
– Список. Попытки все вместить. Я тоже не хочу зря тратить наше с тобой время, но сегодня…
– Такое ощущение, что мы его все-таки тратили? – спрашиваю я.
Рен пожимает плечами.
– Ну да.
– Что ж.
Я беру салфетку и вытираю каплю кетчупа с запястья. Как жаль, что я не осознала промаха раньше, как жаль, что мы потеряли столько драгоценного времени перед тем, как прийти к такому очевидному выводу. И я не хочу тратить ни минуты на разочарование.
– Я с тобой согласна.
– Забудем о списке? – предлагает Рен с надеждой во взгляде.
– Забудем о списке, – говорю я, поднимая бокал. – С этой минуты мы делаем что хотим. Ведь смысл в том, чтобы наслаждаться компанией друг друга.
Рен прижимает край своего бокала к моему и так и оставляет.
– Выпьем за это.
Когда небо розовеет, мы направляемся обратно в отель, то сближаясь, то расходясь, не в силах двигаться по прямой. Вечер наконец-то становится прохладным.
– Эй, – окликаю его я, когда мы ждем на переходе. – Ты не спрашивал своего босса про место A&R-менеджера?
После всего, что я выпила в тики-баре и пивной, слова просто срываются с языка, я не пытаюсь найти более тактичный способ поднять тему. Мы не упоминали об этом с последнего разговора прошлым летом. A&R, поиск новых исполнителей не та работа, которую нарисовали для Рена в воображении его родители (результат того, что его брат и сестра, достигаторы, работают в более «традиционных» сферах). Пусть он это не озвучивает, но я знаю, что мнение семьи для него – лишнее давление. Но Рен заслуживает право поговорить об этом с кем-нибудь. Он заслуживает своего чирлидера, заслуживает испытывать воодушевление от возможности, которая ждет за углом.
Его глаза минуту обшаривают улицу, прежде чем он опускает взгляд на тротуар, а потом поднимает на меня.
– Говорил, – признает он. – На самом деле это было через пару недель после твоего переезда.
– И? – подначиваю я. – Что он сказал?
Рен, засунув руки в карманы, с шумом выдыхает.
– Сказал, что эта вакансия редко появляется, если только кто-то не уходит на пенсию. Или если кандидат не приводит действительно замечательного исполнителя.
– Хорошие новости, – говорю я, когда мы переходим дорогу. Когда Рен не отвечает, я переспрашиваю: – Правда же?
Он наклоняет голову к плечу, кривит рот.
– Не знаю. Там никто даже не близок к пенсии, а кого я ему приведу? У меня даже нет времени ездить на концерты с такими сменами.
– Э, ты приведешь ему одну из потрясающих групп, которых присылаешь мне. Из тех, что мало известны, – говорю я, вставая на бордюр, когда мы доходим до той стороны улицы. – Возьмешь выходные, поедешь в город, где можно посмотреть десять концертов за два дня, и приведешь ему лучших из лучших и покажешь, что заслуживаешь место не только их звукаря, но и менеджера лейбла.
– Кажется, ты сильнее всех веришь в мой музыкальный вкус, – коротко смеется Рен.
Я останавливаю его посреди тротуара и упираю руку ему в грудь, чтобы он на меня посмотрел. Рен и смотрит, и у него дергается кадык, когда он натягивает улыбку, не разжимая губ.
– Нет. Я верю в тебя, своего лучшего друга, и в то, что ты идеально подходишь для работы в A&R.
Рен открывает группы до того, как о них узнают массы; Рен таскает нас на концерты в подвалах или захудалых забегаловках в Портленде и любом городе, куда мы приезжаем; Рен до сих пор составляет мне плейлисты на все случаи жизни. Есть один, который называется «Джони не хочет снимать белье с сушилки, но ей уже надо стирать новое» и уже несколько недель стоит у меня на повторе. И каждый раз, когда я включаю его в офисе, коллеги неизбежно бросают все и спрашивают, кто поет, как называется песня и почему они ее еще не слышали.
С легкой улыбкой Рен сжимает мою ладонь и опускает ее.
– Я знаю, что ты веришь, – говорит он.
Вернувшись в отель, мы по очереди принимаем душ, плюхаемся на кровать Рена и ищем, что бы посмотреть. «Победители шоу» доходят до середины, прежде чем мы оба задремываем.
Рен очень странно спит. Во-первых, вырубается практически сразу же, как ложится. Мне всегда приходилось выдергивать одеяло из-под его бесчувственного тела, когда мы в детстве устраивали лагерь на батуте в тени заднего двора. Во-вторых, разумеется, Рен говорит во сне. Зачастую он просто тихо бормочет, но бывали ночи, когда я просыпалась и видела, как он сидит на кровати и ведет разговоры со стеной.
Я подумала, что он и теперь спит, ведь у него закрыты глаза, а дыхание ровное. Но когда я заставляю себя подняться и перебраться к себе в кровать, то слышу, как он шевелится, и из полутьмы доносится голос.
– Может, я вообще брошу «Превосходство», – говорит он. – Перееду к тебе на Восточное побережье.
Сердце екает, и я обнимаю подушку. Даю себе где-то полминуты на раздумья. Каково это – брать кофе и ходить по музеям на выходных с Реном?.. И он, конечно, будет таскать нас на концерты в любой вечер недели. Но, сказать по правде, как бы мне ни хотелось видеть его постоянно и создавать для нас новый дом, в последние дни «Ново» поглощает все больше времени, и образы ужинов по средам и совместного исследования города быстро сменяются моими воображаемыми отказами. То на работе что-то случится, а то не смогу подняться в субботу утром, потому что в пятницу слишком задержалась на студии.
– Я думаю, ты слишком сильно любишь «Превосходство», – осторожно говорю я.
Рен смотрит на меня из-под тяжелых век, прижавшись щекой к подушке. Наши кровати стоят достаточно близко, чтобы я различила россыпь веснушек, которая появляется у него на носу летом.
– Как ты любишь «Ново», верно? – спрашивает он. По телевизору до сих пор идет фильм, и Юджин Леви и Кэтрин О’Хара говорят, что их собака «больше всех рада вас видеть».
– Ну да.
Я люблю «Ново» всем своим существом. За прошедший год я узнала от коллег больше, чем могла представить. Работа для меня понятна, как лишь немногое в жизни. Сколько было проваленных предметов, которые легко давались другим, сколько страхов, мешающих двигаться вперед. Искусство меня успокаивает, заставляет тревогу утихнуть. Именно поэтому я и хотела превратить его в карьеру.
Этот миг тянется и тянется, и Рен посматривает на меня, как будто что-то обдумывает. Наконец он садится и берет пульт со столика между нами.
– Хватит с нас? – спрашивает он, указывая на телевизор. Я киваю, и Рен выключает фильм.
Когда он идет в ванную чистить зубы, я снова представляю, каково было бы, если бы Рен жил в Нью-Йорке. Снова вот так проводить вместе дни. Но я избавляюсь от грезы прежде, чем ей удается укорениться и стать чем-то настоящим, исполненным надежды.
Глава одиннадцатая
– Ну, хороша! – говорю я на следующий день, когда мы отплываем, а гудок на судне извещает всех на берегах озера Мичиган, что мы пустились в путь.
– Ты о ком? – весело спрашивает Рен, облокачиваясь рядом со мной на перила и смотря на спокойную голубую воду, над которой высятся очертания Чикаго.
Я кидаю на него взгляд. Прохладный бриз ерошит его волосы. Тут жара еще терпима, мы хотя бы не пропитываемся потом среди асфальта и бетона.
– О «Побеге», – драматично говорю я.
Лидия и Айзек решили пожениться на яхте, которая не пристанет к берегу до девяти. Сейчас три часа дня. Может, у местных шесть часов плавания с друзьями и многочисленными родственниками считается залогом успеха.
Мы пробираемся на смотровую палубу вместе со всеми остальными, приостанавливаясь, чтобы взять высокие бокалы с игристым розовым и поздороваться с немногими знакомыми.
– Прия и Джейми пришли вместе, – взволнованно говорю я и хватаю запястье Рена. – На шесть часов. – Он поворачивается в указанном направлении. – Тут Прия и Джейми с писательского семинара на первом курсе. Вместе. Прия мне говорила, что никогда не будет встречаться с Джейми, – бормочу я, пока Рен ведет нас к столику напротив этой парочки, придерживая меня ладонью за спину.
– Очевидно, она передумала, – говорит он. И кивает на дальнюю сторону палубы, где весело перекрикивается особо шумная компания. – Помнишь вечеринки, которые закатывала та общага?
– О, Рен. Как я могу забыть про вечеринку, где ты объявил Mr. Brightside своей песней?
Мы учились на младших курсах, и один из друзей Рена – перкуссионист, который всегда знал обо всех вечеринках, – пригласил нас в викторианский особняк (когда-то бывший впечатляющим) в двух кварталах от кампуса. Там в любое время тусовалось сорок студентов из разных колледжей, а на расшатанное крыльцо и нестриженый газон всегда высыпало еще больше.
А еще в тот вечер Рен под влиянием текилы дал обещание «до конца времен и даже после этого» – которое, конечно, так долго не продержалось. Выпив слишком много шотов, мы стояли по одну сторону стола для пиво-понга, чувствуя чрезмерную уверенность в собственных навыках. Посреди игры, отправив мячик куда-то в забитый народом подвал, Рен повернулся ко мне.
– Джони, – сказал он, хватая меня за локоть, пока я одну пьяную секунду отслеживала полет мячика.
– Что? – спросила я, покачнувшись в направлении Рена.
– Это наша песня.
Он посмотрел на меня так, как будто только что совершил гениальное открытие.
– О чем ты говоришь? Это не моя песня, – сказала я; дрянной флюоресцентный свет отражался от красного пластикового стаканчика в моей руке.
– Ладно. – Рен изобразил разочарование. – Значит, это моя песня.
Он сжал мою ладонь и пропел первые строки припева, держа вторую руку перед собой, как микрофон.
Я фыркнула, не в силах не ухватиться за его бицепс и не закончить припев вместе с ним. Энергия Рена была заразительна, и вскоре я начала подпрыгивать, вокруг нас образовалась небольшая толпа, все подпевали и танцевали. И после этого каждый раз, когда включали Mr. Brightside, мы бросали все дела, увеличивали громкость и орали текст как можно громче, хоть с опущенными окнами в машине, хоть на кухне, хоть в баре.
Я обожала, когда Рен вел себя так. В подобные моменты по его панцирю шли трещины. Раньше я чаще видела эту его сторону, но в старшей школе будто бы сформировался тонкий слой, скрывший моего лучшего друга детства. Мы не отдалились, но между нами что-то изменилось, и я не уловила суть этой перемены. Рен словно повзрослел быстрее, чем я. Однако я была счастлива, когда в нем проступали прежние черты.
– Это не моя песня, – говорит трезвый Рен сейчас, делая большой глоток вина. – Это песня Америки.
Я качаю головой.
– В двадцать один ты думал иначе. По словам того тебя, это «песня Рена».
Он корчит рожу.
– Иногда я ненавижу наши общие воспоминания.
– А вот и нет, – отзываюсь я.
Он улыбается мне, и глаза его искрятся.
– Нет, – говорит Рен. – Ты права.
Я ставлю локти на стол.
– А это странно – что Лидия и Айзек женятся? – говорю я потише. – Ну, в смысле, я все еще чувствую себя ребенком.
– Да, я тоже, – кивает Рен. – Но Айзек пропал в ту секунду, когда вы появились в нашей комнате. В те выходные, помню, Лидия только въехала к тебе. Зачем ждать, если знаешь?
– Хм, – бормочу я поверх ободка бокала, разглядывая толпу. – На что это должно быть похоже?
– Кто знает. – Рен допивает остаток вина одним глотком, прокашливается и кивает туда, где общаются родители Айзека и Лидии. – Мы могли бы оказаться на совершенно другой свадьбе, если бы они не спешили. На свадьбе Лидии и Джейми.
– Это могли бы быть Айзек и Прия, – добавляю я кирпичик к альтернативной вселенной. – Но мне нравится, как все обернулось. Было здорово изображать с тобой соседей половину учебной недели.
– Это был наш долг – пестовать юную любовь, – говорит Рен, опуская взгляд на меня. Я закатываю глаза, но он продолжает: – Мне тоже нравилось. Лучшая соседка в моей жизни.
Я улыбаюсь, пихаю его в плечо и на какое-то время прижимаюсь к нему. Мои любимые воспоминания с первого курса связаны с тем, как мы проводили дни в его комнате и болтали допоздна, как это бывало на летней веранде. Иногда я боялась, что это странно – что Рен в качестве соседа нравится мне больше, чем моя настоящая соседка. Но если подумать, это было естественно. Переезд в колледж меня пугал, а мы были знакомы и могли поддержать друг друга, если станет тяжело.
Рена втягивают в разговор парни из футбольной команды, и я пробираюсь туда, где о поручни опираются две девушки из моей общаги, наблюдающие за толпой.
– Джони, привет, – говорит одна из них, Эверли. Ее платиновые волосы зачесаны в ужасно тугой хвост.
Вторая, Амина, с которой у меня тоже было несколько общих предметов, приветливо обнимает меня. Какое-то время мы болтаем о повседневных вещах: работе, друзьях, быте, – а потом Амина кивает на другую сторону палубы.
– Я так смотрю, это все еще происходит, – говорит она.
Я тоже замечаю Рена, вечно возвышающегося над всеми на несколько сантиметров.
– Что происходит? – спрашиваю я.
Амина и Эверли обмениваются взглядом.
– Да брось, – говорит Амина. – Когда это, – тут она показывает глазами на Рена, как будто он особенно сочный кусок мяса в магазине, – появлялось у нашей общаги, чтобы провожать тебя на занятия типа каждый божий день, мы просто поняли, что между вами что-то происходит.
– Вы знаете, что ничего, – говорю я, и это правда: они спрашивали несколько раз и получали один и тот же ответ. «Мы выросли вместе. Мы просто друзья». Домыслы обесценивали наши отношения: мы представали друзьями с привилегиями, а не по-настоящему близкими людьми, которые действительно понимали друг друга. Разве это невозможно – любить друг друга просто ради этого чувства?
– Но у вас раньше было, да? – спросила меня как-то Амина после похожего разговора.
– Что было? – переспросила я.
– Ты знаешь.
Я знала, но ее вопрос меня покоробил. Да, возможно, иногда могло показаться, что я защищаю Рена как свою собственность. Но мне не было сложно делиться им с окружающими. Наоборот, я чуть ли не злилась на знакомых, которые не любили его так, как я. «Посмотри на этого парня! – думала я, когда он расстался с девушкой в колледже. – Перед тобой лучший человек в мире, а ты этого даже не понимаешь!» Как бы сильно я ни лажала, один неоспоримо хороший и разумный поступок я совершила – подружилась с Реном Уэбстером в солидном возрасте трех лет. Поэтому меня выводили из себя сплетники, считавшие, будто знают о нашей дружбе лучше нас.
– Хм, – говорит сейчас Эверли, устраивая небольшой водоворот из вина в бокале. – Если вы правда не встречаетесь, ты не против, если я открою по нему огонь?
– Эверли! – Амина шлепает ее по руке, а я одновременно переспрашиваю:
– Откроешь по нему огонь?
Эверли пожимает узким плечиком.
– Ну, не знаю. Сейчас сложно знакомиться с людьми. Ты не в курсе, он ни с кем не встречается?
Меня смущает этот вопрос. Ну или то, что я не могу ответить со стопроцентной уверенностью. Почему в последние два дня, не говоря уже о последних десяти месяцах, я не подумала спросить Рена, не встречается ли он с кем-нибудь? Потому что он бы точно мне сказал.
Но опять-таки, может, и нет. Когда на втором курсе я поинтересовалась у Рена, спал ли он с кем-нибудь, он так покраснел, что я поняла: ответ однозначно «да», и мы не будем это обсуждать. Он никогда не делился со мной настолько личным, а вот я забрасывала его любовными подробностями, как будто боялась, что не успею их озвучить, пока все не кончилось: вела в личке прямые репортажи с плохих свиданий и просила совета.
– А знаешь, – говорю я Эверли сейчас. – Я, честно, не в курсе.
– Хм, – тянет она, и этот звук меня раздражает.
Когда яхта останавливается, приходит пора церемонии. Рен находит меня на палубе, и Эверли идет за нами на последний ряд и садится по другую сторону от Рена. Счастливые Лидия и Айзек произносят клятвы, позади них виден искрящийся водный простор, но я могу смотреть только на мизинец Эверли, стремящийся к бедру Рена. Если Рен что-то и замечает, то не подает виду.
В каюте для ужина столы забраны белыми скатертями и украшены цветами того же оттенка, в одном углу оборудована танцплощадка, а в другом – бар. Золотые лучи заходящего солнца проникают сквозь окна. Мы с Эверли сидим за разными столиками; к концу ужина складывается впечатление, что она прожгла взглядом дыру в затылке Рена.
– Потанцуй с Эверли, – киваю я в ее направлении.
Колено Рена задевает мое, когда он оборачивается. Эверли быстро отводит глаза и ждет две секунды, прежде чем снова бросить взгляд на него, но он уже снова поворачивается ко мне, смущенно усмехаясь углом рта.
– О чем ты говоришь? – спрашивает меня Рен.
– Эверли на тебя запала.
Он слегка закатывает глаза и поднимает бокал.
– Рен, – говорю я.
Он делает глоток, ставит бокал и пристально смотрит на меня с притворно-серьезным выражением лица.
– Джони.
– Потанцуй с ней.
– Зачем?
– Затем, что ты ей нравишься.
– И что?
– И то, что обычно два человека так знакомятся, – говорю я.
– Я уже знаком с Эверли.
– Ха-ха. Так почему ты не хочешь с ней потанцевать?
Рен прикусывает нижнюю губу.
– Почему ты так сильно хочешь, чтобы я с ней потанцевал?
– Не знаю, – говорю я. – Мне просто кажется, что это будет полезно для тебя.
– Полезно для меня.
– А есть причина, почему тебе не стоит с ней танцевать? – спрашиваю я.
Поскольку Рен нечасто делится со мной подобным, я добираюсь до правды окольными путями. Я знаю, он не хотел бы открыть ее так, но иногда Рен заставляет меня думать, что не полностью мне доверяет или что я рассказываю ему больше, чем он мне.
Рен поднимает бровь.
– Мой врач велел мне не напрягать лодыжку минимум шесть недель, – шутит он.
– Боже мой, – говорю я, поднимая бокал с вином. – Забей.
– Нет, прости.
Он поворачивается ко мне лицом, сдвигая ногу так, чтобы мои колени оказались между его. Если Эверли и не верила, что между нами что-то происходит, то наша нынешняя близость может заронить в ее разум очередное зерно сомнения. Я слегка отодвигаюсь от него.
– Так зачем мне танцевать с Эверли? – уточняет он.
– Ты с кем-нибудь встречаешься? – наконец спрашиваю я.
Полуулыбка, царившая на губах Рена весь разговор, гаснет.
– Нет, – отвечает он. – Я бы сказал тебе, если бы все было серьезно.
– Конечно, – подтверждаю я. Меня охватывает странная смесь вины и облегчения: да, я подозревала его, но он ничего от меня не скрывал.
Похоже, Рен решает закрыть эту тему, поскольку кивает на мой пустой бокал.
– Еще?
– Конечно, – говорю я, когда он встает. – Спасибо.
Он пробирается через толпу, останавливается поговорить с парой знакомых. Он смеется, наклоняется, чтобы услышать их сквозь шум, кивает в нужные моменты. Я чувствую себя покинутой, пусть Рен и в одном помещении со мной. Наблюдаю за той его версией, к которой у меня теперь нет доступа. А все потому, что живем далеко друг от друга.
Группа играет вступление к знакомой песне, танцующие оживляются, доносятся одобрительные возгласы. Рен отходит от пары, с которой разговаривал, и изумленно поворачивается ко мне.
Я поднимаю руки в жесте «Кто бы мог ожидать?».
– Твоя песня, – кричу я, когда он пятится к бару, кивая в такт Mr. Brightside. Я даже не знаю, слышит ли он меня.
– Песня Америки, – кричит Рен в ответ. И притворяется, будто поет в мой пустой бокал из-под шампанского, прижимая другую руку к груди.
Он ухмыляется, когда люди на танцплощадке начинают подхватывать припев, а потом ставит наши бокалы на стойку. Бармен занят, и Рен смотрит на меня, одними губами произнося следующую строчку, а я подхватываю.
Мы вот-вот готовы перейти к припеву, когда рядом с Реном появляется Эверли, прижимает ладонь к его плечу, и он поворачивается.
У моего столика возникает официант.
– Шампанского? – спрашивает он, протягивая бокал.
Я беру бокал и благодарю, но мой взгляд снова упирается в Рена и Эверли. Рен с улыбкой протягивает руку, Эверли охотно ее принимает, и они оба болтают, пробираясь через толпу на танцплощадку. Когда они доходят, песня меняется на God Only Knows.
Я потягиваю шампанское, Эверли кладет Рену руки на плечи, а он обнимает ее, соблюдая приличную дистанцию. Она подается вперед, что-то говорит, и Рен кивает, все еще широко улыбаясь. Ее щека прижимается к его плечу, и он поворачивает голову ко мне. Народ продолжает подпевать, но Рен в этот раз молчит. Он мягко покачивает Эверли в танце, но его взгляд не отрывается от моего.
Эта песня идеально подходит для ностальгии: время как будто останавливается и умоляет погрузиться в мысли, прежде чем оно возобновит бег. Мы слушали God Only Knows в доме родителей Рена, когда нам было шестнадцать. Пластинки его папы лежали вокруг нас на ковре в гостиной. Рен сказал, что некоторые песни могут настолько забуриться в сознание, что покажется, будто слушаешь их в первый раз, и что в этом есть некая магия, которой не обладает ничто иное во вселенной.
На какую-то минуту, пока нас окружает музыка, а мягкие карие глаза Рена смотрят в мои, все – время, другие люди, расстояние – пропадает. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди.
А потом песня заканчивается. Люди хлопают, Эверли отстраняется от Рена, и он переводит взгляд на нее.
Я беру шампанское и делаю глоток побольше, холодные пузырьки катятся в горло. Рен и Эверли начинают второй танец. Я сижу в зале, полном людей, с которыми училась, – а некоторых даже зову друзьями, – и все еще остаюсь прикованной к стулу. Не пытаюсь встать, чтобы найти компанию.
Видимо, Амина замечает, что я одна: она заворачивает к моему столику и выдергивает меня с места. Я танцую с ней и еще какими-то знакомыми под следующую песню, известную композицию Уитни Хьюстон, и не свожу глаз с барной стойки, куда перешли Рен и Эверли. Напоминаю себе, что это нормально. У нас были выходные, и, если он проведет остаток вечера с ней, это будет того стоить. Если он влюбится в нее, женится на ней…
Амина пихает меня бедром, возвращая к реальности. Когда я вновь смотрю на бар, Рена и Эверли там нет. Я оглядываюсь, внезапно чувствую себя потерянной: без него рядом – как без якоря.
Но потом в мою руку проскальзывает чужая. Я резко оборачиваюсь и улыбаюсь Рену. Втягиваю его в нашу кучку. Скоро присоединяются и другие, включая Эверли, которая лишь пожимает плечами в ответ на вопросительный взгляд Амины. Все расходятся в круг, оставив Лидию и Айзека в центре, и мы во все горло орем Journey.
– Нет, – кричу я позже, когда в динамиках звучит Closing Time. – Я думаю, это твоя песня! – Рен недоуменно смотрит на меня, пока мы бездумно движемся под музыку, сцепив руки. – Ты можешь просто ставить ее в баре, а не объявлять последний заказ!
– Боже, нет, – отзывается Рен, и я усмехаюсь. Внезапно он кружит меня и притягивает к себе, прижимает спиной к груди, а потом отпускает. – Пожалуйста, убеди меня, что нужно завязывать с барменством, если я начну полагаться на подобные музыкальные заставки.
Вдруг рядом возникает Лидия, обнимает нас за плечи и подводит ближе к Айзеку.
– Если бы вы не мирились с тем, что вас буквально выгоняют из комнат на первом курсе, я не знаю, были бы мы здесь или нет, – кричит она, перекрывая музыку. Подол Лидии задевает мои ноги, прядь волос выбивается из затейливой высокой прически. – Спасибо!
– Но серьезно, – говорит Айзек. – Что вы делали все те разы?
Я гляжу на Рена.
– Исследовали Портленд?
– Занимались, – добавляет Рен.
– Иногда, – уточняю я. – Я сделала кучу арт-проектов у тебя в комнате.
– Так вот почему наш комендант думал, что кто-то протащил в общагу паяльник?
Я прикрываю рукой глаза.
– Прости, Айзек.
– А знаешь что? – Он притягивает к себе Лидию и целует в висок. – Вообще никаких проблем.
Потом их оттаскивают прочь друзья, а я поворачиваюсь к Рену, кладу руки на его плечи. Группа играет вступление к Your Song, на танцполе покачиваются пары.
– Мы же не только занимались и делали арт-проекты, – говорю я, вспоминая первый курс. Тогда мы пытались поступать осознанно, перерасти себя-подростков, но по большей части лажали. И все еще предпочитали компанию друг друга. – Мы уже довольно хорошо знали Портленд. Что мы делали?
Рен улыбается мне так, как будто ответ очевиден.
– Что? – спрашиваю я.
Он крепче сжимает руку на моей талии, у самых ребер. От прикосновения кожа теплеет.
– Неважно, что мы делали, – говорит он так тихо, что мне приходится наклониться к нему. И когда я поднимаю глаза, его лицо оказывается слишком близко. Рен встречается со мной взглядом, на губах до сих пор сияет легкая улыбка. – Мы были вместе, Джони.