Глава шестая

После беспокойного сна я устало перетаскиваю вещи на веранду. Рена нигде не видно.

Он, по обыкновению, занял кровать ближе к дверям в дом. Постель безукоризненно заправлена, чего и стоило ожидать; я ставлю в уме галочку – не превращать свою в клубок одеял. Это воспринималось нормально, когда мы были близки. Теперь мне хочется вести себя прилично рядом с Реном, как будто я делю комнату с коллегой.

Знакомый комодик стоит у противоположной стены, около него – ряд крючков, на которых мы сушили купальники и плавки, когда были детьми. На самом дальнем – черное худи, остальные пустые.

Когда руки зависают над комодом, а я гадаю, оставил ли Рен, как прежде, две верхние полки для меня, гремит дверь во двор, и я подпрыгиваю с коротким воплем.

– Прости, – говорит Рен, вынимая наушники. Он только что вернулся с пробежки, на нем спортивные шорты и футболка. Он кивает на комод. – Твои ящики я не тронул.

– Спасибо.

– Хорошо спала? – вежливо спрашивает он, вставляя наушники в чехол.

Я таращусь на его грудь, наблюдаю, как она вздымается и опадает.

– Типа того. А ты?

Рен пожимает плечами, непринужденно берет воду с подоконника над своей кроватью и садится на край, болтает бутылкой между колен. Возможно, мне тоже нужно сесть. Позволить ему задать тон разговора.

Я начинаю ковырять отслаивающуюся краску на углу комода.

– Как… – приступаю я, но Рен что-то говорит одновременно. Жестом прошу продолжать, но он этот жест повторяет.

– Ты… – Он кивает мне.

– Нет, – говорю я. – Ты хотел что-то сказать?

Рен качает головой.

Молчание между нами длится целую жизнь.

– Что ж, – говорит Рен, вставая.

Комната узкая, и мы оказываемся неожиданно близко. Я прижимаюсь спиной к комоду, а Рен ногами касается кровати, видимо желая оставить между нами как можно больше пространства. Но стоит нам захотеть, мы могли бы потянуться и соприкоснуться кончиками пальцев. Я прокашливаюсь и начинаю переминаться с ноги на ногу. Похоже, Рен замечает, что мне неуютно, и направляется к двери.

– Пойду в душ. Саша написала, что они приедут где-то через час.

– Спасибо, – отвечаю я. Не знаю, почему благодарю его.

Быстро разобрав вещи, я выхожу на крыльцо и смотрю на дорогу, петляющую между деревьями. Скорей бы там появилась машина и к нам присоединились другие люди.

Стиви тоже в пути. Пишет мне о каждом памятном местечке, промелькнувшем в окне, и присылает ужасные размытые фото. Фруктовый киоск, в котором мы в детстве закупались вишнями, персиками и сливами. Заправка, которая никогда не работала, и мы были убеждены, что ее построили в качестве декораций для съемок. Туннель, в котором мы задерживали дыхание. Все, что я едва замечала, пока добиралась сюда в воскресенье. В те часы я пребывала в состоянии, близком к фуге: была одержима анализом увольнения и вместе с тем переживала бурю чувств из-за возвращения в Орегон. Все это мучило меня, и я отчаянно пыталась смириться с предстоящей праздничной неделей.

Рен выходит через полчаса и садится рядом. Он барабанит пальцами по подлокотнику кресла, но не пытается завязать разговор. Я стараюсь не смотреть на него даже украдкой, но ничего не могу поделать: взгляд падает на татуировку ниже локтя, такую же, как у меня, потом поднимается к его волосам, влажным после душа, один упрямый локон знакомо прилип ко лбу. Я смотрю на наши колени, слегка направленные друг к другу, их разделяет всего несколько сантиметров. Его загорелая кожа и яркие оливково-зеленые шорты контрастируют с моими ногами, чересчур бледными, оттенка «заперлась в студии на долгие месяцы». Мы сидели здесь вместе бесчисленное множество раз, в этих креслах или на перилах по обе стороны от крыльца, разговаривая обо всем и ни о чем.

Я наклоняюсь к Рену, и он резко оборачивается, когда мое колено почти врезается в его. У меня едва не вырывается какой-то бессмысленный вопрос о погоде, но в этот момент слышится хруст гравия и звуки Going to the Chapel из синей машинки Стиви.

Мы с Реном смотрим в ту сторону, потом снова друг на друга и будто вспоминаем, что надо притворяться лучшими друзьями. А потом на дорогу выезжает машина моих родителей, и я забываю, о чем хотела спросить.

Когда Лео паркуется рядом с моей «Маздой», мы с Реном встаем, как роботы, минуем три ступеньки крыльца, шагая в ногу, и замираем у подъездной дорожки. Должно быть, мы похожи на двух слуг эпохи Регентства, поставленных на выверенном расстоянии друг от друга, держащих осанку и убравших руки за спины.

Стиви наклоняется через Лео, делая музыку еще громче.

– Смейтесь, кто-нибудь! Это должно быть смешно! – кричит она. Срываюсь к машине, распахиваю дверцу и сжимаю Стиви в крепких объятиях. Я еще никогда не была так рада видеть свою сестру.

Музыка обрывается. Лео выключает зажигание, выпрыгивает из машины и обхватывает нас.

– Босс! А ну, иди сюда! – кричит он Рену, который все еще стоит у крыльца, как посторонний. А ведь, пожалуй, он для Лео и Стиви ближе, чем я, учитывая, сколько времени он проводит с ними обоими.

Рен подходит, потирая большим пальцем одной руки ладонь другой, гравий хрустит под ногами. Наши взгляды ненадолго встречаются, когда Лео машет ему, зовя подключиться к объятиям. Рен колеблется, а потом обхватывает меня за плечи – и к коже будто бы прижимается каленое железо.

– Посмотрите на нас, – говорит Лео. – Все снова вместе.

При этом рука Рена дергается, поднимаясь с моего плеча, а потом снова опускается, как будто он вспоминает, что остальные смотрят.

Я выдавливаю из себя улыбку ради Лео. Поскольку он помолвлен со Стиви, то знает, что мы с Реном больше не друзья. Но мне сложно злиться на Лео. Он хочет, чтобы все неизменно были дружны – и разве не было бы здорово, будь это вообще возможно?

Мы как раз собираемся разомкнуть объятия, когда моя мама вылезает из машины и спешит к нам, сумки свисают с ее запястий.

– Погодите, погодите! – кричит она. – Дайте я сфотографирую!

Мы превращаем наш кружок в линию и улыбаемся, рука Рена до сих пор на моем плече. Когда мама заставляет нас встать теснее, пространство между мной и Реном исчезает, и его теплый бок вжимается в мой. Я улыбаюсь шире – оскаленные зубы и умоляющие глаза. Сделай фотку, сделай уже фотку.

Удовлетворившись результатом, мама, ангел во плоти, выдергивает меня в собственные объятия.

– Поверить не могу, что не видела тебя с апреля! – восклицает она, прижимая меня к груди.

Я избегала Орегона после нашей с Реном размолвки, поэтому провела День благодарения у тети Шарлин в Мэдисоне и убедила родителей приехать в Нью-Йорк весной.

– Но я знаю, что ты много работаешь, – добавляет мама.

– Уэбстеры уже едут? – спрашиваю я в отчаянной попытке сменить тему.

– Отстают на несколько минут… Привет, милый!

Она размыкает руки, улыбается шире, обходит меня и тянется к Рену, которому приходится скинуть на землю сумки, чтобы ответить на ее порыв. Мама всегда обожала Рена, но теперь мне кажется, что меня обделяют вниманием.

Подходит папа.

– Какой комитет по встрече! – говорит он.

– Привет, пап, – улыбаюсь я.

Он недавно вышедший на пенсию продажник; человек надежный и любящий постоянство. Он неизменно пахнет смесью мыла Dial и лосьона после бритья Old Spice, глубоко предан двум страстям – гольфу и цветнику – и является полной противоположностью моей матери-психотерапевту, той самой, которая мне сейчас так нужна.

Папа останавливается перед мной, но обнять себя не дает.

– У тебя все хорошо? – спрашивает он.

Он смотрит терпеливо, совсем как в школе, когда знал, что я недоговариваю. Возможно, сейчас он скажет, что потеря работы не так уж и важна, даже пообещает сохранить этот секрет. Но маминого допроса папа не выдержит, да я и не хочу, чтобы ему пришлось врать ради меня.

– Хорошо, – говорю я.

Папа хлопает меня по плечу, когда вдалеке появляется машина Уэбстеров.

– Рад, что ты вернулась, малыш.

* * *

После того как все должным образом поприветствовали друг друга, сестра Рена, Саша, тащит меня на кухню, садится за стол и вытаскивает ноутбук.

– Последний подсчет для мальчишника и девичника в четверг? – спрашивает она.

Саша – профессиональный организатор мероприятий. Именно она продумывает расписание грядущей недели. Как-то она мне сказала, что «куда веселее, когда веселье по графику». Мне было девять. Саше – тринадцать.

– Мы, брат Лео, группа, – говорю я, прислоняясь к прохладному камню кухонного островка. И при виде нетерпения на лице Саши поясняю: – Десять.

– Отлично, – отзывается она.

– О, к среде надо добавить «захват флага».

– Я получила сообщение, – говорит Саша, не отрывая глаз от файла, где все уже переставлено во имя соблюдения традиции Лео. – Я подумала, ты и Рен сможете забрать кеги в субботу утром.

Моя рука замирает над виноградом, который моя мама положила на стойку, пока разбирала сумку-холодильник. Сердце запинается.

– Рен? – повторяю я.

– Да?

Я вздрагиваю и вижу Рена на входе в прихожую – с коробкой в руках, полной пачек Skittles огромных размеров (наверное, из машины Стиви), и рюкзаком на каждом плече.

– Что такое? – говорит он в пространство.

– Вы с Джони забираете кеги в субботу, – распоряжается Саша.

Мы с Реном встречаемся взглядом.

– Ты не против? – спрашивает он меня.

Рен будто бы признает, что между нами возникло напряжение, чем застает меня врасплох. Я смотрю на него с выражением «Чувак, какого черта?» (по крайней мере, я на это надеюсь), и он корчит мину «Не буду брать слова назад». Но я напоминаю себе, что мы с Реном уже давно не общались вот так, молча, так что я могу неправильно его понять.

– Конечно не против, – говорит мама, по пояс скрывшаяся в холодильнике.

Саша хлопает ладонью по стулу рядом и поворачивается к Рену.

– Прекрати мельтешить хотя бы на минуту, – говорит она. – Я столько месяцев тебя не видела.

Рен колеблется. Все это время он был занят: заносил вещи из машин в дом, помогал маме, когда та заметила, что разболталась одна из ставен на кухонных окнах, потом, опустившись на корточки, осматривал крыльцо, ведь папа, заходя в дом, заметил, что скоро придется покрасить ступени. Саша с Тэдом живут вместе в Лос-Анджелесе и, естественно, видят Рена не так часто.

Он ставит коробку на стол, стаскивает рюкзаки с плеч и садится рядом с Сашей. Она сжимает его предплечье и поднимает взгляд на меня, стоящую напротив. Рен следует ее примеру. Выражение его лица непроницаемо.

– Вы опять разбили лагерь на веранде, как в старые времена, – говорит Саша. Видимо, только меня не предупредили о том, как мы будем спать. Она берет телефон и щурится на экран. – Отличная возможность наверстать упущенное.

Я не могу удержаться и снова смотрю на Рена. В конце концов, мы с ним объединены обманом. Эта мысль заставляет меня встревожиться: Саша нас подозревает, а может, Рен ей уже все рассказал. Однако он незаметно качает головой.

– Наверстать, – говорит он сестре, пока я отворачиваюсь и впиваюсь в виноградинку. – Конечно.

Я сосредоточенно роюсь в пакете, убеждая себя не переживать из-за каждой крохотной детали. Иначе мы не переживем этот день.

– Погодите, но вы же виделись этой весной. – Саша все еще листает телефон, наполовину находясь с нами в комнате, а наполовину – в хорошо организованном мысленном пространстве. – Когда Рен на неделю уезжал в Нью-Йорк.

У меня сжимается горло. Рен был в Нью-Йорке? Рен был в Нью-Йорке неделю, и я не знала? Это было в апреле, когда я проснулась среди ночи, убежденная, что в квартире не одна, или в те несколько дней в марте, когда оглядывалась через плечо, пока по позвоночнику пробегало странное ощущение? «Нет, Джони, – говорю я себе. – Не придавай этому космического значения, не надейся на лучшее».

– Вообще-то, – говорит Рен, глядя прямо на меня, – Джони как раз на той неделе была в командировке, верно?

Меня удивляет, что я не могу отреагировать быстро. Врать про деловую поездку оказывается куда сложнее, чем про то, что у меня в принципе больше нет работы.

– Верно, – выдавливаю я, когда мама наконец-то вылезает из холодильника, пыхтя и отбрасывая волосы со лба. Мне нечего добавить к этой лжи, и я просто говорю: – В последний момент так вышло.

– Очень жаль, – говорит Саша экрану телефона. – И когда вы в последний раз виделись?

– Э… – говорю я, снова цепляясь взглядом за Рена.

– Черт! – восклицает Саша, с грохотом роняя телефон на стол. – Винодельня закрывается с завтрашнего дня до конца недели на срочный ремонт. Кажется, у них где-то что-то протекло.

– А когда мы должны забирать вино? – спрашивает мама. Она на полпути между сумкой и холодильником, по бутылке с апельсиновым соком в каждой руке, на лице разочарование.

– Утром в субботу. Я хотела попросить вас двоих заглянуть туда после того, как заберете кеги. – Саша запускает руку в волосы, придвигает ближе ноутбук.

– Давай я сейчас заберу? – предлагает Рен. – У меня свободный день.

Саша смотрит на него с восхищением, как будто он только что обезвредил бомбу. Если честно, для нее и ее матери все, что мешает графику, может быть легко сравнимо с настоящей бомбой. На какой-то миг мне кажется, что хаос в моей собственной жизни может быть не так плох. Да, я не смогла сохранить работу, но, наверное, мне по силам пережить мелкий кризис вроде закрытия винодельни.

– Было бы замечательно, – говорит Саша.

Рен начинает вставать. Я уже готова признать: все разрешилось идеально. Меньше времени вместе. Меньше шансов все испортить. А потом Саша добавляет:

– Пусть Джони с тобой поедет. Выпьете там по бокальчику вина. Всегда пожалуйста.

Рен застревает между стоячей и сидячей позой, как будто у него кончился завод. Взгляд устремлен на стол. Кажется, Рен чувствует себя так же, как я, когда не смогла придумать годную историю про командировку: мозг работает вдвое усерднее, но безрезультатно. Впрочем, когда Саша оборачивается, Рен быстро выпрямляется и сжимает губы в слабой улыбке. Он подходит к двери и снимает ключи с небольшой доски.

– Я могу остаться, – говорю я Саше, указывая на ноутбук. – Помогу с тем, что у тебя было изначально запланировано для Рена.

– Следующие два часа предназначены для организованного веселья, – говорит она без тени сарказма в голосе. Так всегда было: Саша тщательно планирует отдых, чтобы мы извлекли максимум пользы из совместного времяпрепровождения.

– А мне не нужно для этого быть здесь? – спрашиваю я.

Мама закрывает дверцу холодильника и поворачивается ко мне, слегка нахмурившись. Клянусь, мой голос для ее чутких ушей звучит как собачий свисток.

– Милая, – произносит она тем же тоном, которым уговаривает пациентов что-то рассказать. – Что-то не так?

Понимаю, что слишком сильно старалась отмазаться. Раньше я бы уже бежала к машине Рена с ключами в руках. Если буду возражать и дальше, кто-нибудь заподозрит неладное. Улыбаюсь маме, непринужденно кидаю в рот очередную виноградинку и мысленно готовлюсь провести день с бывшим лучшим другом, который сейчас крутит те самые ключи на пальце и вот-вот поймает их в кулак. Но виноградинка попадает не в то горло, и маме приходится трижды бить меня по спине, пока я, кашляя, не выплевываю непрожеванную ягоду в ладонь.

Когда, со слезами на глазах, я наконец-то выпрямляюсь, Рен наблюдает за мной от входной двери.

– Осторожней, – говорит он, пытаясь подавить улыбку. – Не хотелось бы опоздать на винодельню.

Глава седьмая

Благодаря «доброте» Саши я оказываюсь на пассажирском сиденье в машине Рена. Устраиваюсь, высунув локоть из окна. Играет песня, которую я бы наверняка знала, если бы мы с Реном еще разговаривали друг с другом. Что еще хуже, песня мне нравится. Рен получил работу не только благодаря удаче.

Парковка у винодельни переполнена. В пути мы молчали, позволяя музыке заполнять тишину, и, как только Рен находит место на дальнем конце пустыря, я выбираюсь из машины и широкими шагами направляюсь к круглому каменному зданию. Послеполуденное солнце отражается в его окнах.

Длинноногий Рен легко догоняет меня. Оказавшись в зале, мы устраиваем довольно странную гонку к стойке, но тщетно: очередь, да и все столики заняты.

Мы торчим у входа, вокруг раздается смех, звуки джазового фортепиано плывут из подвесных колонок. Двери, ведущие на патио, открыты, и ветерок колышет кончики моих волос.

– Снаружи есть столик, – сообщает нам официантка, скользя мимо с подносом под мышкой, и ныряет за стойку.

Рен следует за ней, стараясь не задеть совершенно пьяного мужчину.

– Мы пришли забрать заказ, – говорит Рен, перекрикивая гомон.

– Имя? – спрашивает официантка, смотря на кассу.

– Миллер.

Она набирает что-то на экране, хмурясь, а потом ее лицо проясняется.

– Свадьба, – кивает она. – Тут вам поможет Тони. Займите столик на патио, и я принесу вам что-нибудь в честь праздника.

– О, мы не… – начинаю я, но она уже уверенной походкой направляется к другому концу стойки.

Вопросительно подняв бровь, Рен пристально глядит на меня. Я пожимаю плечами. Наверное, лучше последовать инструкциям, чем снова пытаться поймать официантку.

Я следую за Реном к забитому патио, где мы садимся за круглый одноногий столик. С него отслаивается краска, а на спинках таких же зеленых стульев не хватает пары перекладин. Когда мы стукаемся коленями, Рен убирает ноги в сторону.

Мы снова сидим в тишине, оба щуримся на океан. Я чувствую, как горячий металл обжигает ноги, а плечи краснеют от солнца, но не меняю позы. Мысленно я до сих пор содрогаюсь из-за опасной ситуации на кухне. Краем глаза замечаю, что Рен выглядит расслабленным: закинул ногу на ногу, нацепил солнечные очки. Я снова смотрю на чаек, реющих над волнами.

– За счастливую пару!

Между нами появляется рука и размещает на столике два бокала.

У меня скручивает желудок. Пункт «Меня приняли за невесту Рена» отсутствует в моей карточке для бинго под названием «Пережить неделю». Я поворачиваюсь на сиденье, хватаясь за спинку, поднимаю взгляд на уже знакомую официантку и снова пытаюсь объяснить:

– Мы не…

Даже если она меня слышит, то этого не показывает.

– Подарок от винодельни. Это наш самый популярный оранж.

И наливает мне в бокал «на палец».

Затем обходит столик и наливает Рену. Я бросаю взгляд в надежде, что Рен сможет понять: мне нужна помощь, чтобы выпутаться из ситуации.

Уголки его губ опускаются, лоб морщится.

– Спасибо, – говорит Рен официантке. – Но мы…

Она игнорирует и его:

– Я подумала, что на выходных вы и так выпьете достаточно шампанского, поэтому пузырьков тут немного. Вкус не слишком затейливый – для тех, кто еще не пил оранж, – но мезга достаточно настояна, чтобы…

– Мы не женимся! – выпаливаю я.

Клянусь, все вокруг застывают, взгляды устремляются на наш крохотный, ужасный столик. Официантка, открыв рот, стоит с бутылкой, наклоненной ко мне, – и быстро оборачивается к Рену, ожидая подтверждения.

– Подружка невесты, – говорит он так, будто хотел, чтобы мы притворились обрученными, и машет рукой в моем направлении. Потом указывает на себя. – Друг семьи.

– Друг жениха, – спешу добавить я. – И невесты. А еще они с женихом работают вместе. Ну, может, не вместе, но…

– Короче, мы за это заплатим. Просто приехали забрать заказ для свадьбы, – вклинивается Рен.

Официантка переводит взгляд с него на меня, а потом пожимает плечами и наполняет оба наших бокала, прежде чем мы успеваем продегустировать уже налитое.

– Они сами виноваты, – говорит она. – Вино за наш счет. Вам ведь пришлось поспешить с этим пунктом списка, верно? Тони подойдет через пару минут. Приятненького.

Подмигнув, официантка разворачивается на каблуках и начинает пробираться между столиками.

Я пялюсь ей вслед, как будто она мой спасательный круг на этом тонущем корабле. Рен хотя бы собран, даже если не хладнокровен. Готов бороздить океаны нормальности. А я – вот она, барахтаюсь на мелководье.

Я беру бокал и постукиваю пальцами по ножке. Всего один бокал вина. Я способна это вынести. Ведь Рен мне не враг.

– Ты собиралась расписать ей в подробностях наши генеалогические древа? – спрашивает он.

Я резко поднимаю взгляд от бокала. Рен довольно посматривает на меня.

– Только последние пять поколений, – говорю я, прикусывая щеку, чтобы спрятать улыбку, грозящую появиться на губах. Улыбки Рена всегда были заразительны.

Рен смеется, и от этого звука у меня в груди рождается знакомое тепло. Он поднимает брови и подносит бокал ближе ко мне. Я захвачена моментом и поднимаю свой. Мы чокаемся и делаем по глотку.

– Ну, как там «Ново»? – спрашивает Рен, внезапно захотев общаться. Он меняет закинутую ногу, кладет локоть на подлокотник, и мышцы под рукавом белой футболки напрягаются.

Я очень стараюсь удержать на лице улыбку. Если и есть вопрос хуже, который Рен мог бы задать прямо сейчас, я вряд ли его придумаю.

– Хорошо.

– Есть новости по фильму?

Ладно, возможно, вопрос хуже есть. В конце концов, это из-за фильма меня уволили.

– Не-а, – качаю головой я. – Новостей нет.

– Ладно.

Несколько минут мы больше ничего не говорим, только потягиваем вино. Какой бы крохотный шаг мы ни сделали к примирению, его стерло упоминание о моей работе, пусть Рен этого и не понимает. Кажется, что мы так и будем молчать, пока не придет Тони, но Рен ставит бокал, сдвигает очки на макушку и наклоняется ко мне через столик.

– Слушай, – говорит он. – Ты не обязана рассказывать мне все про свою жизнь, но мы должны затронуть какие-то основы.

– Основы, – повторяю я.

– Нас чуть не поймали, когда Саша заговорила о моей поездке в Нью-Йорк.

Я кручу бокал в одну сторону, а потом в другую, выжидая.

Рен наблюдает за движением, а потом поднимает взгляд к моему лицу и смотрит в глаза на секунду дольше необходимого.

– Я не думал, что ты захочешь меня видеть, – наконец говорит он.

Быть может, он просто соблюдает вежливость, притворяется, что искал общения со мной, но препятствием была я сама. Или он искренне хотел встречи, но знал, что воссоединение не будет простым и именно поэтому о нем лучше вообще не говорить. Что было бы после приветствия? Вели бы мы себя так, как будто все нормально? Как будто ничего между нами не случилось?

После того Нового года я надеялась, что он позвонит. Я думала, что мы дадим друг другу время, что даже после всего произошедшего Рен с легкостью поймет мои чувства. Или будет скучать так, как я скучаю по нему: вечерами я зависала над контактом Рена, но не могла отбросить страхи и нажать на кнопку вызова. Да, я поступала нечестно – не связывалась с ним, но ждала, что это сделает он сам. Впрочем, чем дольше длилось молчание, тем проще становилось не скроллить до его имени. Он не хотел со мной разговаривать. И может, я тоже не хотела с ним разговаривать. Я вообще не хотела ни с кем разговаривать о том, что произошло: ни с мамой, ни со Стиви, ни с моим психотерапевтом, даже когда знала, что надо к ней опять сходить.

Сейчас Рен смотрит на меня так, будто надеется, что я покачаю головой и заявлю, что хотела его видеть. Но это опасно – признание сведет на нет все усилия позабыть Рена и лишит меня силы духа.

Когда я не отвечаю, он откидывается на стуле, сжав губы в прямую линию.

– Наверняка есть новости, которые уже известны всем, кроме меня, – намекает он. – Если что-то станет для меня сюрпризом, ребята поймут, что мы не общались. А ты ведь хочешь, чтобы праздник Стиви прошел идеально, верно?

Я не поспеваю за его ходом мысли: в сознании выжжен разочарованный взгляд, который Рен бросил, прежде чем отклониться от стола. Но последний вопрос, на который надо дать четкий ответ, возвращает меня в настоящий момент.

– Верно.

Он делает жест, как будто ждет, что я выложу карты на стол.

– Тогда что мне нужно знать?

Грустная правда в том, что знать-то особо нечего. Теперь я хожу на пилатес. Вступила в книжный клуб, но вскоре его забросила. Целый год сохраняла жизнь фикусу каучуконосному и так возгордилась этой мелочью, что дала ему имя Долли. Эти моменты далеко не кульминационные в моей истории, даже не стоящие упоминания; другое дело – увольнение. Но прежде чем эта истина откроется, мы с Реном уже будем наблюдать друг друга в зеркалах заднего вида.

– Не знаю. – Я машу рукой. – Я начала скрипеть зубами во сне.

– М-м, – тянет Рен, как будто это важная информация. – Ладно, а я больше не говорю во сне.

– Ты… – Как же гадко оттого, что эта новость меня слегка шокирует. – Что?

Он слегка закатывает глаза.

– Похоже, это неизлечимо, но… не знаю. Никаких разговоров во сне.

– Медицинское чудо, – хмыкаю я.

Мы смотрим друг на друга, два настороженных зверя. Рен передо мной – все равно что новый человек. Я всегда считала, что общее прошлое очень важно, но тот факт, что он больше не говорит во сне, – простое доказательство неумолимого хода времени. Оно сотрет все знакомые черты, если не быть рядом и не придавать разлуке значения.

– Ну, и что еще мне нужно знать? – спрашиваю я. Рен прав. Нельзя снова рисковать. Все прочие считают, что наша дружба нерушима, а совместная история ничем не омрачена. – Как работа?

– Работа – хорошо.

Я облокачиваюсь на стол.

– Ты все еще барменствуешь?

– Когда могу. – Он кивает в мою сторону. – Ты все в той же квартире?

– Ага.

Но это ненадолго. Ведь без работы я не смогу себе позволить крохотную студию, которую нашла после того, как Стиви снова перевелась в Портленд. И мне не нравится идея оставаться в районе, близком к «Ново»: неловко встречать коллег в любимой кофейне.

Я делаю глоточек вина, готовясь к очевидному дополнительному вопросу. Если Стиви и знает подробности об отношениях Рена с Амандой, его шикарной и смышленой девушкой, то, проявляя сострадание, не делится ими со мной. Но я обязана предположить, что Рен с Амандой могли уже и съехаться.

– А ты?

Рен потирает затылок.

– Переехал пару месяцев назад.

Он не дает мне больше никакой информации, просто смотрит на море.

Я прослеживаю его взгляд и делаю большой глоток вина. Я так занята попытками выглядеть безразличной, что не замечаю момента, когда Рен снова поворачивается ко мне.

– Кто твой «плюс один» на свадьбу?

Я чуть не давлюсь и выплевываю вино. Я знаю, он спрашивает потому, что для конспирации может пригодиться этот факт. Но сам вопрос столь же угнетает, как мамино участливое прикосновение к спине, и высвобождает воспоминания, к которым я не хочу возвращаться. Было время, когда Рен мог быть моим «плюс один», однако оно прошло.

– Виноград сегодня действует тебе на нервы, да? – спрашивает он.

Я прокашливаюсь.

– Какой был вопрос?

Рен снимает солнечные очки, начинает их теребить и повторяет:

– Кто твой «плюс один» на этих выходных?

Я думала кого-то привести, но так и не определилась. Я недолго встречалась с одним парнем – несколько месяцев в том году, – однако отношения не сложились. А больше в моей личной жизни ничего не происходило. Искра не проскакивала, свидания приносили не больше эмоций, чем печенье, съеденное за завтраком. Но я и не была заинтересована в том, чтобы найти пару.

– Я никого не веду, – говорю я, сжимая бокал. – А ты?

Рен качает головой, не отрывая от меня взгляда.

– Я тоже никого не веду.

Я усиливаю хватку. «Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай».

– А как же Аманда? – вырывается у меня.

У Рена напрягается челюсть, и его молчания мне достаточно. Сейчас он скажет, что женится следующим, что Аманда слишком занята, ведь планирует их свадьбу и не может уделить время, чтобы прийти на эту.

– Мы расстались.

Он говорит об этом ровно, с раздражающе бесстрастным лицом.

– Вы… когда?

Во мне вспыхивает стыд, ведь моя первая реакция – любопытство. Надо было спросить, все ли у Рена в порядке, а не требовать подробностей.

– Э-э… Где-то месяца четыре назад. – Он проводит рукой по волосам. – Поэтому я и приехал пораньше.

Я откидываюсь на спинку стула.

– А… – Теперь все кусочки пазла встают на место. Рен поспешил приехать не из чистого альтруизма. – Не затем, чтобы косить газон?

При этих словах уголки его рта дергаются вверх. Это еще не улыбка, зато не та непроницаемая маска, которую он только что надевал.

– Не затем, чтобы косить газон.

Мимо проходит пара, тем самым медленным, ленивым шагом счастливо влюбленных людей. Рен проводит ее взглядом, а потом снова смотрит на меня.

– Это первый большой праздник с тех пор, как мы расстались, и мама все еще мной недовольна. Она считает, что мне нужно остепениться. И я подумал, будет здорово приехать за день до того, как начнутся вопросы.

Во мне вспыхивает негодование.

– Рен, тебе в июне исполнилось тридцать. Ты не старая дева. Или как там называется мужской вариант старой девы?

Рен наконец-то улыбается, но в то же время я чувствую укол, ведь мы не посещали дни рождения друг друга. В семейном чате привычно царило оживление, но вместо того, чтобы побыть взрослым человеком и написать формальные пожелания, как делал Рен последние три раза, я просто лайкала первое поздравительное сообщение от кого-то другого. Отвратительный ход, я понимала это даже тогда, но мне было слишком больно признавать, что мы в разлуке уже годы.

– Холостяк? – предполагает Рен.

Я откидываю голову и раздраженно вздыхаю.

– Почему мужчинам всегда достается то, из чего можно развернуть целую франшизу реалити-шоу, а нам – Шарлотта Лукас?

– Если я правильно помню, есть и версия франшизы про холостячек. И ты как-то сказала, что могла бы выйти за кого-то вроде мистера Коллинза, если бы тебе не пришлось с ним говорить.

– Ты это помнишь?

– Ты заставила нас смотреть «Гордость и предубеждение» сто раз, когда у тебя был мононуклеоз.

– Джони, – сказал тогда Рен, после – я уверена! – десятого просмотра фильма на его компьютере, наклоненного с рабочего стола так, чтобы нам обоим было видно. У меня хватало сил только на то, чтобы поглощать успокаивающую классику в перерывах между сном. – Пойми меня правильно, я только за Элизабет и Дарси. Но что, если мы посмотрим фильм о каком-нибудь другом временном периоде, когда никто не помирал от болезни, что ныне мучает тебя?

– «Что ныне мучает тебя», – повторила я. – Ты пытаешься говорить как Дарси?

Рен, сидевший на своей кровати, закрыл лицо руками и простонал:

– Мы просто столько раз это смотрели. Кира Найтли мне вчера приснилась.

– Значит, причина не в фильме.

Он швырнул в меня подушку через всю комнату, и я изобразила судорогу, закинула руку на лоб и захныкала, что лежу на смертном одре.

– Видимо, это говорила температура, – хмыкаю я сейчас, изгоняя воспоминание о месяце, который провела, ночуя с Реном в одной комнате, говоря во сне из-за лекарства и неохотно позволяя приносить мне суп и чай. Сосед Рена встречался с моей соседкой – которая меня и заразила – и переехал к ней, чтобы заботиться. Поскольку мы с Реном были не из тех друзей, которые целуются при удобном случае, я затащила чемодан к нему в общагу и выздоравливала там. – А «Холостячка» – это не старая дева. Тут на ум приходят боа с перьями, перевязи невест и трусы в стразах.

Рен смеется. Я не борюсь с теплом, которое разливается по телу.

– Мне так жаль, – говорю я. – По поводу Аманды.

Он поднимает руку, как будто хочет отмахнуться, а потом снова роняет на подлокотник.

– Не жалей. Пришла пора идти своей дорогой.

Я наклоняю к нему бокал.

– Да ты как рыба в воде.

– Если честно, я и правда приехал на день раньше, чтобы морально подготовиться к неделе с моей глубоко разочарованной матерью. – Рен делает паузу и смотрит на меня так, как будто что-то обдумывает. – А ты правда приехала первой, чтобы помочь со свадьбой?

Я качаю головой и пожимаю плечами, чтобы потянуть время. Врать Рену всегда было непросто, но сейчас я не могу сказать ему всю правду. И выбираю самый базовый ответ:

– Нет.

Рен не давит. Я мучительно ощущаю, как слова буквально стремятся сорваться с языка. Меня осеняет: если бы я и хотела с кем-нибудь это обсудить, то с Реном. Даже после всего.

Какое-то время я рассматриваю его и представляю, будто мы не разлучались на два с половиной года. Воображаю, что видела улыбки, от которых вокруг его глаз разошлись гусиные лапки, и была рядом, когда он заработал еле заметный шрам на левом большом пальце. Когда взгляд цепляется за взгляд Рена, я вижу в его глазах смутную тоску и задаюсь вопросом, ищет ли он такие же перемены во мне.

– А вы, наверное, та самая несчастливая пара! – раздается рядом веселый голос.

Мы оба отшатываемся и поднимаем взгляд на невысокого седого человека, стоящего рядом с поднятыми над головой руками, как будто в знак поддержки.

– Тони, – говорит он. – Давайте выдадим вам вино.

Глава восьмая

Мы катим каждый по тележке, набитой ящиками с вином, к машине Рена. Он опускает сиденья и загружает ящики в багажник. На обратной дороге мы тоже молчим, но воздух между нами кажется теплее.

Закинув вино в дальний конец веранды (да, мы спим здесь, но веранда также и склад, и пристанище для всех ненужных вещей, которые когда-либо проносили в дверь этого дома, включая кучу коробок с заднего сиденья машины Стиви и Лео), мы идем на пляж, к остальным. Скидываем обувь в конце дорожки, ведущей на песок, и Рен надевает черное худи, прихваченное с крючка. У воды прохладнее.

На пляже Тэд помогает отцу, Грегу, высокому, как и все Уэбстеры, натянуть сетку для бадминтона.

– Мы с тобой против Саши с папой? – кричит он Рену.

– Я за!

Рен не может пройти мимо состязания: это пережиток тех дней, когда он играл в футбол и соревновался в беге. Он идет к семье, оставляя следы на песке, а я стараюсь стряхнуть тревогу: вдруг он хочет убраться подальше от меня? Я могла неверно понять наш разговор на винодельне, не догадаться, что он просто пытается сохранить достоинство. Но на полпути к сетке Рен оборачивается, идет спиной и ловит мой взгляд: в его глазах мелькает нечто знакомое, приглашающее. Он улыбается мне, пока Тэд не велит поторопиться, и остаток пути Рен бежит трусцой.

В стороне от сетки моя мама и мама Рена, Ханна, сидят в пляжных креслах, смеясь вместе со Стиви и Лео, расположившимися на одеяле рядом. Но я не готова бросаться в еще один разговор, усеянный колдобинами, так что подхожу к папе, который, закатав штанины, бродит у кромки воды.

– Привет, малыш, – говорит он, забрасывая руку мне на плечи. – Винный кризис предотвращен?

– Еле-еле, – шучу я. – Едва не пришлось заезжать в «Костко».

Папа, ненавидящий склады, содрогается. Пальцами ноги он касается чего-то в песке, а потом нагибается, чтобы поднять.

– Ты посмотри. Морской еж, целый. Редко найдешь таких без повреждений.

Саша испускает яростный крик, проиграв очко, а папа передает мне ежа. Это место очаровывает меня все больше. Папа собирает ракушки; Ханна и мама хлопочут; собравшись на пляже, мы отмечаем первый совместный день. Все здесь кажется нерушимым. Дома, подобные этому, всегда готовы встретить тебя в час величайшей нужды.

Поэтому я и боялась, что кто-нибудь узнает про нас с Реном: этот дом, наши семьи, – экосистема, которую подпитывают обычаи. Мы приезжаем сюда в одно и то же время, делаем одно и то же. Любой намек на изменения может запросто подорвать баланс.

– Твоя мама хочет на этой неделе наверстать упущенное, – говорит папа, и меня пробирает знакомая дрожь.

Это старая тема: в старших классах мама просовывала голову в мою комнату каждые полчаса, просто чтобы «проведать», и чуть что – говорила отцу, что беспокоится за меня. Папа мягко подталкивал меня к примирению. В колледже то же самое повторялось по телефону.

– Да, – отвечаю я. – Мы поговорим. – Мой обычный ответ.

Папа окидывает меня взглядом. Грядет последнее наставление.

– Я знаю, что ее волнения для тебя чересчур, – говорит он. – Но это все потому…

– Что она нас всех очень любит, – заканчиваю я. И да, иногда мне кажется, что из-за ее любви я не могу дышать.

– Ричард! – кричит мама и машет нам, сжимая в другой руке соломенную шляпу. – Веди Джони сюда!

Папа поднимает брови и смотрит на меня.

– Нас призывают.

Мы бредем по пляжу. Мама указывает на местечко рядом со Стиви и бросает мне кокосовую сельтерскую.

– Нанеси крем от загара, – говорит она, передавая следом тюбик и одновременно роясь в своей поистине бездонной сумке. – У меня еще одна шляпа есть – тебе нужна?

– Не нужна, мам, – говорю я, намазывая ноги лосьоном.

– Милая, – говорит Ханна, сидящая с другой стороны от моей мамы. – Вы с Реном правда не против спать на веранде?

– Все у них хорошо, – говорит мама. – Они устраивали там лагерь даже после того, как в доме появилось место.

– Я знаю, но тогда они были еще детьми.

– Им было по двадцать три, – говорит Стиви.

На ней круглые солнечные очки, она зажимает пальцем страницу журнала. Не думала, что она слушает.

– Что? – переспрашивает Стиви в ответ на мой обеспокоенный взгляд. Она ведь может непреднамеренно нас выдать. – Вы были очень даже взрослыми в прошлый раз, когда спали там вместе. Это все, что я сказала.

Я кручу ушко на банке, которую дала мне мама. Это было в то лето, когда я переехала в Нью-Йорк. После той поездки я стала ночевать со Стиви. Если подумать, я даже не уверена, что именно тогда случилось… был ли это один из многих намеков на перемену чувств, которые я пропустила, или какой-то предвестник разлада?

– У нас все будет в порядке, Ханна, – говорю я. Селить нас на веранде логично, и раньше эта новость обрадовала бы меня.

– Стоило добавить еще одну спальню, когда делали пристройку, – говорит Ханна. – Кейти может быть не единственной внучкой. В итоге нам не хватит места.

Кейти – четырехлетняя дочка Тэда, она до субботы останется в Лос-Анджелесе с Джеми. Муж Саши прилетит на предсвадебный ужин в пятницу вечером. Но в течение нескольких дней тут впервые за десятилетие будем только мы – за исключением Лео.

Я краем уха слушаю, как болтают Ханна и мама. Лучшие подруги со времен колледжа, они всегда так: обсуждают все, включая наши жизни, как будто вокруг никого нет. На песчаном корте для бадминтона Саша замахивается для подачи. Рен отбивает воланчик, и худи задирается, обнажая несколько сантиметров пресса. Я невольно вспоминаю, как двигалось его тело, когда он вчера косил газон. Эта парочка перекидывается воланчиком, пока Саша не промахивается. Она ругается себе под нос, а Тэд и Рен победно стукаются кулаками.

Через несколько минут они подходят, о чем-то споря.

– Какой счет? – спрашивает папа с пляжного кресла рядом с Ханной.

– Разнесли их в пух и прах, – говорит Рен, указывая на Сашу ракеткой.

– Последняя подача была вне игры, – отвечает она.

– В каком мире?

– В этом!

Рен поворачивается к моему папе и взмахивает рукой, будто бы недоумевая: «Кто знает?»

– Прости, Ричард. Мы пока без счета, – говорит он так самодовольно, что сразу понятно: ему точно известно, кто победил.

Саша фыркает.

– Я думаю, всем пора устроить перерыв, – говорит Ханна, жестом приглашая их присесть.

Рен плюхается на песок, облокачивается на согнутые колени, ракетка все еще неплотно зажата в руке.

– Тэд, реванш! – призывает Саша, поворачивая голову к сетке. – Если победишь, буду покупать тебе матча у Альфреда целый месяц!

– Я просто не знаю, как мы будем всех размещать, – продолжает Ханна.

– Кстати, о кроватях, – говорит Стиви. – На наших новые простыни.

Мы с Реном одновременно поворачиваем к ней головы. Она наблюдательнее всех, кого я знаю, и поэтому у меня не было выбора, кроме как рассказать про нас с Реном. Я даже сосчитать не могу, сколько раз в детстве общалась с мамой на кухне и испуганно подпрыгивала, когда Стиви говорила что-то прямо у меня за спиной, все время будучи где-то рядом, незримой.

– Правда? – переспрашивает мама.

– Да. Когда мы уезжали в прошлом месяце, я постелила синие простыни, в полоску. И с тех пор здесь больше никто не отдыхал, верно?

– Насколько мне известно, нет, – отвечает мама. – Ханна?

– Это не мы. А ты точно постелила синие? – спрашивает Ханна Стиви.

– Абсолютно точно. Такое из головы не выкинешь.

Я чувствую сухость во рту, колено начинает подпрыгивать. Именно в этот момент я открываю банку, с которой рассеянно игралась, и делаю долгий глоток. Ну конечно, проявив излишнюю любезность и сменив простыни, я должна была испортить всю неделю.

– Думаю, ты все же перепутала, – говорит мама.

– Или, – отзывается Стиви, – может, кто-то забрался в дом.

– И сменил тебе простыни? – спрашивает Ханна. Она улыбается маме и понижает голос: – Как минимум это был очень заботливый вор.

– Я знаю, что постелила синие простыни. – Стиви бросает быстрый взгляд в моем направлении. На лице Лео написано любопытство, а не подозрение. Последнее свойственно только Стиви. Я чувствую, как вверх по шее ползет жар. – Джони, ты…

– Это я сменил простыни, – вклинивается Рен.

Мы все поворачиваемся к нему.

– Ты сменил простыни? – спрашивает Стиви. – Зачем?

Рен пожимает плечами и втыкает край ракетки в песок, сама непринужденность.

– Забыл сказать, что приехал на день раньше. Извини.

– Ты никогда не спишь в той комнате, – говорит Ханна.

– Почему нас внезапно начало волновать, где кто спит? – спрашиваю я с нервным смешком.

– Почему ты приехал раньше? – спрашивает Стиви Рена, игнорируя мой вопрос.

Я бросаю извиняющийся взгляд в его сторону, но он сосредоточен на канавке в песке, которую копает ракеткой.

– Я просто хотел кое-что сделать, – отвечает он, нехотя поднимая глаза. Оглядывает всех, затем смотрит на мою сестру. – Прости, Стиви.

– Эй, не нужно извиняться. – Лео, наблюдавший за «расследованием» с видом зрителя телеигры, приобнимает Стиви за плечи. – Ты хотя бы поняла, что в лесах рядом не шныряет вор, таскающий простыни, верно, детка?

– Верно, – говорит Стиви, ее взгляд мечется между мной и Реном, пока остальные продолжают болтать.

* * *

В эту ночь, пока Рен еще в доме и готовится ко сну, я сижу на краю кровати, притоптывая по полу пальцами ног. Подумав, что будет естественнее, если я уже буду в постели, когда он вернется, я проскальзываю под одеяла, пытаясь их не смять. Обычно я не отношусь к ним так бережно – кручусь и верчусь, прежде чем заснуть.

Меня хватает на тридцать секунд, а потом простыни кажутся смирительной рубашкой. Я переворачиваюсь на один бок, потом на другой, взбиваю одеяло ногой, пока постель не приобретает уютный вид. Вздыхаю, наконец-то укладываюсь на спину и ровно дышу целую минуту. Когда это не срабатывает, я начинаю бездумно скроллить ленту в телефоне.

Рен легонько стучит в дверь и заходит. Кладу телефон на грудь и поднимаю взгляд, в котором, надеюсь, читается нечто вроде «Я была сосредоточена на статье про пять фильмов, которые надо посмотреть этой осенью», а не «Я пыталась отвлечься от мыслей о грядущем – а именно сне в одном помещении с тобой».

– Привет, – говорит он.

Видимо, мы оба подумали о пижаме: знаю, что Рен обычно не надевает на ночь футболку, но сейчас он в ней, а я нацепила шорты, чтобы вчерашнее утро было моим единственным утром без штанов на этой неделе. Рен указывает на лампочку над дверью.

– Готова?

– Угу.

Я киваю, и он выключает свет. Глаза приспосабливаются к темноте не сразу, но я все равно различаю силуэт Рена, пока он забирается в постель.

Я таращусь на лунный свет, что проникает сквозь щель между занавесками и расплескивается по потолку. Единственные звуки – это плеск океана и шелест деревьев на ветру. Несколько лет назад, до того, как в доме появился кондиционер, я иногда слышала храп папы или расслабляющие звуки, под которые засыпала Саша. Она шикала на нас из окна, если мы с Реном говорили или смеялись слишком громко. Но теперь все на этой стороне дома спят с закрытыми окнами.

– Рен? – говорю я через какое-то время. Как-то неправильно лежать молча – призраки прежних нас будут разочарованы. И еще он спас меня на пляже, от Стиви. Стоит поблагодарить Рена за добросердечие.

– Да?

– Спасибо, – говорю я. – За то, что прикрыл. Когда обсуждали простыни.

– Обращайся.

– Кто-нибудь спрашивал тебя об этом потом? – Я волнуюсь: вдруг Рену попало за то, что приехал раньше и никому не сказал.

Он молчит, обдумывая ответ.

– Мама спросила, не сбежал ли я из города из-за разочарования. Мол, меня расстроило, что Аманды не будет здесь на выходных.

Я колеблюсь: до сих пор не уверена, стоит ли нам нынешним вести этот разговор.

– А ты что? Разочарован?

Я слышу, как голова Рена шуршит по подушке.

– Не думаю, что «разочарован» – это правильное слово.

Не мне спрашивать о том, какое слово правильное. Больше нет. Я наблюдаю за тенями на потолке и перебираю события дня в поиске других тем для разговора. Не хочу давить – иначе он будет отвечать только для того, чтобы заполнить тишину.

– Так ты правда больше не говоришь во сне? Вот совсем-совсем? – спрашиваю я.

– Насколько я знаю, – отвечает Рен. – А что?

– Да так. – Я смелею в темноте, ведь он не сможет увидеть выражение моего лица. – Мне всегда казалось это успокаивающим.

– Да ну, – бормочет Рен.

Я приподнимаюсь на локтях и гляжу в направлении его кровати.

– Ну да. Тебя было приятно слушать, когда я не могла заснуть.

Смешок доносится глухо, как будто Рен прижал ладони к лицу.

– Это звучит еще хуже, – говорит он. – Ты не только не могла уснуть, тебе еще и мое бормотание спать не давало.

– Нет, – возражаю я. – Я уже не спала, и это было… не знаю. Я вела себя глупо.

Теперь Рен перекатывается на бок, опирается на локоть и поворачивается ко мне.

– Наверняка не глупо. Расскажи.

И снова я благодарна темноте. Я никогда ему этого не говорила, даже когда мы были друзьями.

– Ну короче, я уже не спала, и мне хотелось, чтобы ты тоже не спал. Хотелось поболтать. И складывалось ощущение, что ты все равно со мной говоришь – пусть и во сне.

– О всякой чуши, разумеется.

– Разумеется. – Я улыбаюсь. – В основном ты просто бормотал. И это помогало мне заснуть, когда я не могла.

Когда он не отвечает, я волнуюсь, что перешла черту, поделилась слишком личным. Что наше дружелюбие было просто игрой. Я думаю снова улечься, готовая мысленно мусолить свою излишнюю открытость, пока не взойдет солнце. Но почему-то ворочаться прямо сейчас неловко.

Полоса лунного света пересекает его лицо, и я ловлю тот миг, когда Рен улыбается мне.

– Я могу просто говорить, пока ты не уснешь, если это поможет, – предлагает он.

Я тихонько смеюсь и подавляю зевок, как будто его слова уже меня утомили.

– Кажется, мы хорошо справляемся, – говорю я.

– Хорошо? – переспрашивает Рен.

– Ну, знаешь, – отвечаю я, особо не думая, – заставляем всех верить, что мы до сих пор нравимся друг другу.

Рен застывает, улыбка сходит с лица, он похож на статую из серого мрамора.

– По-твоему, мы ненавидим друг друга? – мягко спрашивает он.

Его вопрос – будто пинок в живот, из меня вышибает дух. «Ненависть» – слово, которое я никогда не употребляла, размышляя о Рене.

– Нет, – быстро отвечаю я, жалея, что не могу объяснить лучше, сказать, что пошутила: на минутку мне показалось, будто старые добрые времена вернулись и мы опять чем-то заняты вместе. «Разве не смешно, что мы заставляем людей верить, что мы друзья? Представляешь?»

– Мы просто друг другу не нравимся, – говорит он.

– Я не это имела в виду, – бормочу я. – Просто…

– Мы больше не друзья. Я понял.

Рен отворачивается. Я пялюсь ему в макушку, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Внезапно эта хрупкая любезность между нами кажется самой важной вещью на свете – надо обращаться с ней бережнее. Но Рен всегда справлялся с этим лучше – ему не занимать учтивости. Он не спешит, он внимателен.

Я тоже ложусь и молчу, пока до меня не доходит, как исправить ситуацию.

– Рен? – зову я. И в этот раз не жду ответа. – Я была бы рада тебя видеть. Когда ты прилетал в Нью-Йорк.

Рен молчит так долго, что я гадаю, не уснул ли он. Я пытаюсь не принимать наш разговор близко к сердцу, не придавать ему значения. «Один день, проведенный вместе, не делает нас снова друзьями, – напоминаю я себе. – Мы могли упустить время, когда вернуть дружбу еще было возможно».

Но сегодня казалось, что мы сблизимся вновь: когда мы смеялись в винодельне или когда Рен прикрывал мою ложь на пляже. Как будто какую-то часть меня откопали и отряхнули.

Я поправляю подушку, кладу щеку на холодную сторону и смиряюсь с тем, что он не ответит, но вдруг из темноты доносится голос:

– И я был бы рад тебя видеть.