На следующее утро, снова в Нью-Йорке, я тащусь за покупками, чтобы продержаться целый день, пока собираю вещи. Рен до сих пор не позвонил и не написал. Но я не зацикливаюсь на этом переживании, а составляю план действий. Я переезжаю обратно в Портленд.
Как только я вчера сошла с самолета, то почувствовала, что скучаю по Орегону, как будто Западное побережье зовет меня назад. Передам в субаренду квартиру и поживу в кабинетике у Стиви и Лео, пока не встану на ноги. Уверена, это произойдет в течение трех месяцев, так что не буду их стеснять, когда они вернутся с гастролей группы. Найду работу в городе, который заставил меня влюбиться в покадровую анимацию: там сформировалась моя преданность «Ново», там я решила сделать искусство не только занятием, которое успокаивает нервы, но и карьерой. Конечно, пока я занимаюсь фрилансом, придется варить людям кофе, работать на ресепшене в галерее искусств, обзванивать ребят из закрывшейся портлендской студии и спрашивать, не знают ли они кого-нибудь, кому нужна помощь с проектом, – я это сделаю. Я все устрою.
Но еще я буду развиваться. Я наконец-то буду жить в городе, что кажется мне родным. Буду проводить время с любимыми людьми. Перестану переполнять мозг задачами, которые надо сделать немедленно, дам себе время на то, чтобы найти нечто новое и важное.
Я отыщу к Рену путь обратно, каким бы сложным он ни был. Даже если придется сглатывать комок в горле и унимать сердце, вспоминая его взгляд, даже если придется привыкнуть к тому, что он мой только во снах. В конце концов, ему так долго приходилось это делать. Может, наша судьба – быть просто друзьями. Может, выбранное время чертовски неверное.
Но любовь, которая приходит с нашей дружбой, никуда не денется. Рен был прав: она пережила два с половиной года боли и целую жизнь до этого, когда ее толковали неверно, искажали и сдерживали. Она пережила километры, другие отношения и упущенные возможности. Я никогда не могла ее контролировать, но мы можем обещать друг другу, что больше не откажемся от нее.
И вот это знание, что Рен все еще будет моим другом, помогает мне взбодриться. Подходя к двери квартиры и вытаскивая ключи из сумки, я поднимаю взгляд и вздрагиваю: мои глаза встречают другие – покрасневшие и уставшие.
– Что ты… – бормочу я, и у меня спирает дыхание. Рен сидит на лестнице. Он получил мое голосовое? Я никогда не думала о том, что скажу, если он мне позвонит, просто надеялась на это.
Он встает и вновь возвышается надо мной, как и всегда.
– Я пытался поймать тебя в Портленде, – объясняет он. – Сел в машину и поехал за тобой, но не сообразил, что вчера не зарядил телефон, так что не мог тебе позвонить, а когда доехал до аэропорта, ты уже улетела, и я не смог купить билет до вечера. Это был ужасный ночной перелет с пересадкой в Чикаго… Перед посадкой я понял, что оставил зарядку в пляжном домике, но какая-то дамочка с совершенно чудовищным ребенком одолжила мне свою на минутку, так что я получил голосовое, но потом самолет взлетел, и телефон отключился где-то над Огайо, и…
– Рен, – говорю я, и что-то расцветает у меня в груди от его сбивчивого бормотания, настолько непривычного.
– Прости, – говорит он. – Джони, предсвадебный ужин, то, как случившееся между нами вышло на свет, – нечто подобное было ночью на свадьбе Саши. Мы были счастливы, а потом все развалилось. И когда я вчера смотрел, как ты уезжаешь, это тоже напомнило мне ту новогоднюю ночь. И мне показалось, что ты снова исчезнешь. Я словно терял самое важное в жизни.
Его плечи напрягаются, как будто он думает, что я попытаюсь отрицать его следующую фразу:
– Ты меня любишь.
– Люблю, – говорю я, признаваясь легко, ведь это правда. – Я так тебя люблю, Рен. И прости, что не сказала раньше. Ты говорил, что будто бы отдал мне сердце, и я понимаю, как это страшно. Но это ты, Рен, конечно, ты, и мне не нужно приводить жизнь в порядок, не нужно ждать, пока все станет идеально. Я просто боялась того, что с нами может сделать этот бардак. Но…
Я запинаюсь, волнуясь, что сказала слишком много. Рен все еще смотрит на меня отрешенно, и, может быть, я неправильно все поняла. Может, неважно, сказала я это вслух или нет. В конце концов, еще столько всего может пойти не так. Несколько лет назад я приняла решение, которое причинило нам боль, пусть тогда я не могла придумать ничего лучше.
– Но мы можем быть просто друзьями, – говорю я. – Просто… Мне надо было тебе сказать. Я никогда тебе не говорила.
Рен делает осторожный шаг ко мне. Набирает воздуха, как будто готовится.
– Я буду твоим другом, если ты этого хочешь. Если что-то изменилось с тех пор, как ты оставила мне голосовое. Я никуда не денусь, – говорит он, делая еще один шаг и аккуратно вкладывая руку в мою. – Но если ты говорила серьезно, я здесь, несмотря на весь этот бардак. Как бы он ни выглядел. Я буду прилетать каждые выходные. Или помогу тебе собраться и переправлю твои вещи через всю страну. Буду держать тебя за руку весь рейс. Или заброшу все это в прицеп и две недели буду везти его в Орегон, останавливаясь по пути, где мы захотим. Или если захочешь переехать в Омаху, Айдахо или Испанию, то я потрачу все свои деньги на билеты или изобрету телепортацию, нарушу законы физики – только чтобы засыпать рядом с тобой каждую ночь. Как ты хочешь, Джони, потому что, честно, я чертовски устал не быть с тобой.
Сперва мне кажется, что внутри что-то разорвалось, поддались стенки какого-то жизненно важного органа, и на долю секунды я волнуюсь, что для любви к Рену не хватит места не только в моем теле, но и во всем мире.
Я думала раньше, что, возможно, не должна была любить его, что так буду рисковать чем-то важным для нас обоих. Но теперь, когда Рен здесь, ворвался в мою нью-йоркскую жизнь, которая мне уже точно не подходит, я вижу нашу историю такой, какая она есть: прохладные ночи, и теплые руки, и добрые карие глаза, и игры на автоматах, и смех, и память, память, память с каждым быстро ускоряющимся биением моего сердца.
Я не трачу больше времени. Шагаю вперед, прижимаю кончики пальцев к совместной татуировке, эти линии-близнецы связывают нас.
– Я люблю тебя, – снова говорю я. – И тоже чертовски устала не быть с тобой. Так что ты скажешь?
Губы Рена дергаются в скептичной усмешке, но за ней скрывается нечто больше. Уязвимая, хрупкая надежда.
– Про что, Джони?
Я улыбаюсь.
– Про нас.
Он обнимает меня. Я чувствую биение его пульса и могу сосчитать все оттенки карего в его глазах.
Рен наклоняется, как будто хочет поцеловать, но замирает.
– Я выбрал нас уже очень давно, Миллер, – говорит он.
Потом Рен меня целует, и на сердце становится легко, ведь мы делаем первый шаг в следующую часть нашей истории. Каждое воспоминание и все те мгновения, которые еще предстоит запечатлеть, простираются вокруг нас, но самый важный момент – здесь. Сейчас.