Я уснула, не задернув занавески на ночь, так что просыпаюсь раньше обычного, лицом к кровати Рена.
Но покрывала на ней не смяты.
Когда я переодеваюсь в джинсовые шорты и свитшот с круглым вырезом и сую ноги в босоножки, то стараюсь успокоить себя мыслью, что жизнь была прекрасна – пусть и на пару дней.
В доме все еще тихо. Я прохожу через кухню на улицу и направляюсь короткой дорогой на пляж. Сейчас отлив, чайки кружат в сером утреннем небе. Я осматриваю длинную линию побережья, потом оглядываюсь к маяку. Сердце замирает, когда я вижу Рена, идущего ко мне от полосы, где песок переходит в камни. На нем одежда с прошлой ночи. Руки в карманах темно-серых брюк, темно-зеленый шерстяной свитер, кажется Тэда, – который так и не унесли с крыльца – накинут поверх белой рубашки.
– Привет, – говорит Рен, когда добирается до меня. Он босиком, штанины закатал, чтобы не измазать в мокром песке. На подбородке щетина, под глазами залегли тени. Уверена, я выгляжу ненамного лучше. – Ты спала? – спрашивает он, пиная песок.
– Не особо. Где ты был? – Я спрашиваю напрямую, притворства между нами не осталось.
Рен щурится на дом.
– Мне надо было немного подумать, – отвечает он.
Я тоже отвожу взгляд, но в другом направлении, к воде, пытаясь дышать в такт с равномерным накатом волн. Я знаю, к чему все идет, но от этого не легче.
– Я понимаю, – говорю я.
– Джони. – Он дотрагивается до моих волос. Я вздрагиваю от прикосновения и от того, как я не хочу, чтобы оно заканчивалось. – Ты пройдешься со мной?
Я киваю. Скидываю сандалии и оставляю рядом с его обувью – я не заметила ее в начале тропинки. Мы спускаемся к пляжу, который будто бы тянется бесконечно.
– Итак, – говорит он раньше, чем я ожидала. Сразу к делу. Рен обычно не торопится со словами. – Тебя уволили.
– Меня уволили. – Я судорожно вздыхаю.
Я чувствую, как он смотрит на меня, и бросаю на него взгляд в ответ. Уголки губ опущены. У кого другого я приняла бы это за жалость, но я знаю Рена. Он задумчив и, если мне это нужно, готов помочь.
– Что случилось?
– Э-э, – говорю я, не совсем уверенная, как собрать все воедино. – Студия не приняла фильм. Сказали, что аудиторию он не найдет, и… и он стоил кучу денег, так что Рамоне пришлось кого-то уволить. Команда, с которой я готовила презентацию… там многих уволили.
Рен недолго молчит, губы поджаты.
– И что, во время производства никто тебе не сказал, что фильм провалится?
– Нет, я знаю, – говорю я, прежде чем мы разовьем эту тему.
Мне тоже приходило в голову, что Рамона в любой момент за последние три года могла намекнуть, что все складывается не так, как нужно. Что главы студии, заходившие «посмотреть, как идут дела», могли бы осознать раньше, что фильм не будет принят молодой аудиторией. Мне стоило довериться чутью. Например, когда главный персонаж плохо смотрелся на камеру или когда мы в очередной отставали от расписания съемок, потому что декорации и куклы были слишком сложными. Я так отчаянно использовала работу как способ удержаться на плаву, что игнорировала то, как мое отчаяние вредит самой работе.
– Но они рискнули, прислушались к нам. Я хотела доказать, что мы вывезем.
Рен склоняет голову, на лице мелькает недоверчивая улыбка.
– Ты всегда защищаешь «Ново», – говорит он.
– Что?
Он качает головой.
– Просто… Ты хотя бы немного не злишься? Все то время, которое ты вложила в эту компанию, и после одной ошибки…
– Ошибки на миллион долларов, – перебиваю я.
– Ладно, – говорит Рен. – Хорошо, ошибки на миллион долларов. Но куча людей одобрила твою идею и тоже работала над ней. Рамона просто дала вам вложить в это всю душу, а потом обвинила в провале?
– Мой увольнение было закономерным.
– Может быть, – говорит Рен. Мы идем дальше, и песок царапает мне щиколотки. – Но «Ново» не идеальна. Я знаю, ты отдала все этой компании. Всю свою жизнь. Но не только ты виновата в этой ситуации.
Его слова бьют меня прямо в грудь. Всю свою жизнь.
Я игнорировала знаки. Так отчаянно стремилась проявить себя, доказать всем, что тревожность больше не управляет мной. Я не замечала, что эта целеустремленность делала с моей жизнью, пока Рен не помог мне очнуться. Но потом, когда я потеряла его, стало только хуже: нужно было доказывать уже себе, что я на правильном пути. Я думала, что, если буду работать упорнее, все сложится как по волшебству. Но это было не так; моя самооценка зависела от успеха в студии. Личное счастье не могло появиться само собой. Я должна была строить его, но не стала. И жизнь продолжилась без меня.
Эта неделя принесла проблески прежней радости. Я ненадолго стала той Джони, что существовала за пределами «Ново». Думала, возвращение будет одной большой болезненной ложью, но оказалось не так. Впервые за много лет я взглянула на свою жизнь со стороны. Может быть, вмешалась какая-то космическая сила; не знаю, что еще могло бы меня побудить. Прозрение просто случилось, потому что это место – этот дом, этот пляж, эти люди, Рен – привело меня обратно к себе самой.
Но это больно. Отказаться от «Ново». Отпустить.
Я смотрю на Рена. Его взгляд прикован к песку.
– Я просто… У меня все было, понимаешь? У меня была работа, ради которой я так трудилась. Которую я любила, даже если это меня выматывало. А теперь мне почти тридцать, и что я собой представляю? Я сейчас не там, где должна была оказаться.
– У тебя все будет снова. И потом, мне кажется, «должна была» – это крайне субъективно, – говорит Рен с понимающей улыбкой.
Когда его карьера пошла не так, как у брата и сестры, их родители волновались. Потом, когда Рен стал успешен, его мама захлопотала о браке. Вечно что-то еще. Вечное беспокойство, растущее из любви, но превращающееся в разочарование. Однако проще размышлять так о чужой жизни, чем о своей.
– Я не хочу обесценивать твою боль, – говорит Рен, подталкивая меня в плечо. – Жаль, что меня не было рядом. – С минуту мы идем в тишине. Компанию нам составляют только бриз и мягкий шелест набегающих волн. Я чувствую, как Рен косится на меня перед тем, как спросить: – Почему ты мне не сказала?
Я втягиваю воздух и выдыхаю.
– Я только-только вернула тебя, – говорю я. Прошлая ночь наконец разбила скорлупу вокруг нас. – Все было так хрупко. И я эгоистка, но мне хотелось немного побыть счастливой.
– Я понимаю, – говорит Рен. Он кивает, на его челюсти ходят желваки, взгляд снова направлен в землю. – Но я не думаю, что мы такие уж хрупкие. Два с половиной года нас не одолели.
– Мы можем сесть? – спрашиваю я, неожиданно устав. От долгого ожидания этого разговора, от того, как скучала по Рену, от бесплодных попыток разобраться, как сказать то, что я имею в виду.
Рен идет за мной к участку песка посуше, опускается рядом. Предплечья лежат на согнутых коленях, ладони свешены между ними. Больше всего на свете я хочу прислониться к нему, позволить обнять себя, но я знаю, что это не может быть так просто.
– Извини, – говорю я полушутливым тоном. Рен озадаченно смотрит на меня. – Я не могла тебя не поцеловать.
Он хмыкает и смотрит на серый океан.
– Джони, – говорит он мягко. – Кажется, я всегда буду ждать, чтобы ты хоть на пять минут полюбила меня так, как я люблю тебя.
Я поворачиваюсь к нему. Мы еще не произносили фраз вроде «Я люблю тебя» – разве что в дружеской манере.
Уголки губ Рена опускаются.
– Мне никогда… не нравилось болтать с тобой о других женщинах, отношениях и прочем. И послушай: сперва это было потому, что я считал мое влечение несерьезным. – Он поднимает руку, проводит ей по волосам. – Но потом понял: я всегда сравнивал их с тобой. Пытался найти кого-то, с кем мне будет так же хорошо. Но с тобой никто не сравнится.
Слова Ханны со свадьбы Саши отдаются эхом: «Аманда так хорошо подходила тебе».
– А как же Аманда? – спрашиваю я.
Рен кивает, глядя на песок под ногами.
– После того, что случилось между нами, я подумал: это может быть она. Иначе я выглядел бы совсем жалким, так? Тем, кто всю жизнь был влюблен в лучшую подругу и не смог это перерасти.
Стоит откровению прозвучать, как дрожь пробегает по телу.
– Всю жизнь? – спрашиваю я.
Он смотрит на меня.
– Начиная со старших классов.
Я вспоминаю, как чувства ошеломили меня на свадьбе Уиллоу и Мартина. От мысли о том, что именно Рен переживал в одиночку бо́льшую часть нашей жизни, у меня ноет в груди.
– Но, Джони, – говорит он, – я знал, что ты не испытываешь того же ко мне, и да, я все еще влюблен в тебя. Это чувство со мной очень давно, и я не раз думал тебе сказать. Перед твоим переездом в Нью-Йорк, в Чикаго перед свадьбой Лидии и Айзека. Мне надо было признаться в Бостоне. Я по-настоящему люблю тебя. Ты дорога мне больше всех. И я не хочу, чтобы ты считала нашу дружбу каким-то притворством.
Я тоже все еще люблю его. Никогда не переставала. И никакое расстояние и время не заставят меня его разлюбить.
– Я так не считаю, – говорю я твердо. – Я не думаю, что наша дружба когда-либо могла быть притворством.
– Аманда заслуживает того, кто будет дорожить ей так же сильно, как я дорожу тобой, – продолжает Рен, переводя взгляд на воду. – Я решил, что в марте сделаю Аманде предложение. Это было логично. Я пошел выбирать кольца и просто… видел тебя повсюду. – Он вздыхает, трет лицо ладонью, прежде чем снова опустить руки между коленями. – Я так долго пытался закрыться от тебя. Я говорил себе, что ошибался на наш счет. Что мы не были чем-то необычным. Что, может быть, я любил тебя так, потому что мы долго были частью друг друга. Но как только это другое, вероятное будущее с кем-то еще наступило, я понял, что не смог выбросить тебя из головы, и… – Он осекается, собираясь с мыслями. – Ты для меня все, Джони. Может быть, однажды наступит день, когда это изменится, но он еще не настал. Как бы сильно я этого ни хотел. И если честно, я лучше буду один, чем с кем-то другим. Может, в этом есть нечто грустное.
«Я не хочу, чтобы он наступал», – думаю сказать я, должна сказать, но Рен еще не закончил.
– Я так боялся увидеть тебя на этой неделе, – говорит он. – После разрыва с Амандой я как будто вернулся на много лет назад. Только в этот раз мы не были даже друзьями. Я чувствовал, что потерял тебя. Я так злился на тебя после того, как ты ушла, – продолжает он, и меня пронзает пониманием того, что я сделала с нами. – То есть сперва я просто оцепенел. Я не видел пути вперед. Но спустя какое-то время решил, что злость – единственный способ справиться с этим. Я просто не мог поверить, что тебе было плевать даже на нашу дружбу.
– Мне было не плевать, – говорю я, погружая пальцы в песок.
– Кажется, я это знал. Или надеялся. Но я так говорил себе, чтобы выбраться из той дыры, в которую упал.
Приходится отвести взгляд, и я смотрю в направлении маяка. Хочется отправиться в прошлое, найти несчастного Рена, помочь ему пережить горе. Я хочу сказать ему, что была в той же самой дыре и копала ее все глубже.
Я беру себя в руки и снова бросаю взгляд на Рена.
– Когда ты приехал сюда на неделе, то не показался мне сердитым.
Улыбка Рена почти незаметна.
– Я уже очень давно не злюсь на тебя, – говорит он. – Я потратил кучу времени, пытаясь не думать о тебе, но больше не злился. Я надеялся, мы сможем поговорить на этой неделе, надеялся… – Он обрывает фразу, на его лице отражается нечто вроде сожаления. – Ты была права. Тогда это было слишком. У меня были годы, чтобы разобраться в своих чувствах, так что, когда мы сошлись, я подумал, что это навсегда. Но для тебя это было чем-то новым, и я слишком на тебя надавил. Я многого ожидал и не видел, что ты не хотела того же самого. – Он сжимает губы и смотрит на меня, как будто ищет прощения. – Мне так жаль, Джони.
– Я хотела этого, – говорю я, и Рен непонимающе хмурится.
Неужели он не знал? Это разбивает мне сердце. Все это время он верил, что я сочла наши отношения ошибкой. Ни в малейшей степени не подозревал, что я намеренно оттолкнула его. Теперь я понимаю, что просто нашла легкий выход.
Правда наконец вырывается из меня.
– Я слышала, как ты говорил с родителями тем вечером. Насчет предложения по работе. – Я смотрю, как меняется его лицо, как проясняется взгляд. Рен переосмысляет тот вечер. Я предлагаю ему оставшиеся кусочки головоломки. – Ты был готов бросить все, ради чего работал. И ты прав, я тогда только поняла, что испытываю к тебе, и это меня напугало. Чувство казалось таким огромным и хрупким, и я не знала, как его сохранить. Как защитить тебя. Я хотела, чтобы ты был счастлив, и я знала, что если оставлю между нами приоткрытую дверь – то скользну в нее. Я была так близка к тому, чтобы забрать слова назад тем вечером. Я хотела быть с тобой, но побег просто казался… безопаснее. Я отрезала тебя от меня.
Теперь это все звучит так глупо. Мне чудилось, что я поступала правильно ради нас обоих. Боль снова накатывает на меня, как происходило в первые месяцы после того, как я вернулась в Нью-Йорк. Это потом она сменилась глухой постоянной тоской, как могла бы ныть старая, незалеченная как надо рана.
На челюстях Рена ходят желваки, пока он смотрит на воду. Из-за облаков выходит солнце и окрашивает ее золотом. Я хочу спросить, о чем он думает, но держу рот на замке. Даю ему пространство, как он не раз давал мне.
– Джони, ты всегда верила в меня, – произносит Рен. – Больше всех остальных. Насчет моей работы, насчет всего. Я бы, скорее всего, перестал пытаться давным-давно, не будь ты моей лучшей подругой, но… – Он потирает затылок. – Мне было бы хорошо в Нью-Йорке. Я был бы даже счастлив. Моя работа – это не все.
Я думаю о том вечере, о том, как моя тревога все погубила. Я так сильно любила Рена, что перестала мыслить здраво.
– Мне так жаль, что я пыталась принять это решение за тебя. Что защищала свои страхи, – говорю я ему. – Я просто… Я не могла думать ни о чем, кроме наихудших «что, если». Что, если бы ты переехал и возненавидел меня за это? Что, если бы я возненавидела тебя за это? – Я грустно усмехаюсь. – А в итоге и произошел худший вариант. Мы не разговаривали…
– Два с половиной года, – заканчивает за меня Рен.
Последние несколько дней доказали, что время не притупило моих чувств. Я хочу того, от чего ранее отказалась. Но сейчас моя жизнь в свободном падении. Я безработная, все мои вещи в квартире на другом конце страны. Я на самом деле так и не разобралась с нервным срывом после увольнения и едва ли могу представить, что со мной сделает отсутствие работы и искусства. Если мы с Реном собираемся остаться вместе, в этот раз все должно быть по-другому.
Я смотрю на него, и от робкой надежды перехватывает дыхание.
– У меня в жизни сейчас бардак, – начинаю я. Рен явно не согласен, но я продолжаю: – И я не хочу, чтобы бардаком стало и то, что между нами. Я понимаю, что о многом прошу, но, может быть, сделаем паузу? Может, если мы снова будем друзьями и потом, когда я со всем разберусь, попытаемся…
Я понимаю, это нечестно – просить его ждать, но я боюсь, что, если не попробую, это будет конец нашей истории любви.
Рен долго молчит и смотрит на подступающий прилив. Время идет, и я уже догадываюсь об ответе.
– Я думал, что сделаю что угодно, чтобы быть с тобой, – произносит Рен, – но теперь – я точно возненавижу себя за эти слова, – теперь я в этом не уверен. Ведь как только возникнут трудности, ты можешь просто уйти. – Он делает паузу, глубоко вздыхает. – Любить тебя… Это как передать тебе сердце; и иногда ты ранишь его. Потеряв тебя один раз… я увидел, каким человеком не хочу быть. И я так боюсь этого, Джони. Пережить это один раз было и так тяжело. Я не могу рисковать снова тебя потерять.
Мне приходится прикусить щеку, заставить себя сдержаться, как он всегда делал для меня. Я так сильно его люблю и дам ему то, о чем он просит.
– Я не хочу, чтобы было больно, – говорю я. – Никому из нас.
Тогда он протягивает мне руку. Я накрываю его ладонь своей, наши пальцы переплетаются. Он слегка сжимает их.
– Ты все еще моя лучшая подруга. И мне не интересна жизнь, в которой нет тебя, – говорит он.
– И мне тоже, – отвечаю я, и сердце заходится так, как будто бьется в первый раз в жизни. Я встречаюсь взглядом с Реном. Все те же карие глаза, в которые я смотрела множество раз. В школьных коридорах, в переполненных комнатах, на забитых тротуарах города, где Рена и быть не могло.
– Прости… – начинает он, но я прикладываю палец к его губам, заставляя замолчать.
– Думаю, мы извинялись достаточно.
Часть меня хочет сказать больше, добраться до сути, которой мы еще не коснулись. Но я должна верить тому, что он мне говорит, а не заставлять снова решать. Ценить мечту, которой стала эта неделя.
– У нас есть сегодняшний день, – говорю я, желая продлить это чувство. – И я все еще хочу тебя.
Он улыбается, потом фыркает от смеха.
– Я тоже все еще тебя хочу.
– Тогда наслаждаемся временем, которое у нас есть, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал весело. – А остальное…
Я машу в сторону Тихого океана: что будет – то будет. Рен улыбается.
Его рука обвивает мои плечи, и я прижимаюсь к нему, устраиваю макушку под его подбородком, закрываю глаза.
Хочу, чтобы это было новое начало. Хочу разобраться со всеми проблемами и найти Рена, когда намечу путь. Хочу, чтобы у меня были рассветы, и ночи, и вся жизнь с ним.
Хочу, чтобы это была история любви.
Но сейчас есть только тихий миг, который стоит того внимания, что я берегла для работы. Возможность упорядочить мысли. Почувствовать сильную руку Рена на плечах и принять все, что мы сейчас сказали.
Не знаю, сколько проходит времени, но вскоре Рену звонит Саша, требуя объяснений. И нам приходится вспоминать, зачем мы все здесь собрались: из-за праздника Стиви и Лео.
Мы медленно встаем, стряхиваем песок со штанов, разминаем ноги. Когда мы неторопливо идем в сторону дома, солнце греет плечи. Наши ладони находят друг друга и крепко сжимают.
Глава тридцатая
Сашины усилия опять оправдались. Когда мы возвращаемся, все идет гладко. Тэд и Алекс у маяка – расставляют последний декор, который привезли вчера. Ханна и Грег в городе – забирают цветы. Мои родители прибирают дом, готовятся к встрече с родственниками, которые приедут перед свадьбой.
Когда мы заходим на кухню, Саша дает Рену ключи от его машины, а мне – дымящуюся кружку кофе.
– Кеги «У Клайда» на твое имя, – говорит она ему. Затем обращается ко мне: – Фотограф придет через час снимать подготовку, так что приведи глаза в порядок, они совсем опухли. Ты вообще спала ночью?
Рен с легкой тоской улыбается мне, а Саша разворачивает меня на выход.
Она ведет меня наверх, в комнату моих родителей, полную света из-за венецианского окна. Как только я захожу, меня обнимают с такой силой, что я теряю равновесие. Кофе плещет из кружки, и Саша забирает ее и отставляет.
– Прости, – говорит Стиви, отпуская меня. Лицо сморщенное, нос покраснел. – Я не хотела всем говорить, просто так получилось.
Иногда Стиви напоминает стереотипную младшую сестру, чем очень меня удивляет. Я считаю ее скорее подругой, у нас слишком маленькая разница в возрасте, чтобы это имело значение. Например, ей никогда не нужна была особая забота. Чаще именно она заботилась обо мне. Но бывают моменты, как вчера вечером, когда становится очевидно, в каком порядке мы родились. А именно: она объявила всему миру, что я сплю с Реном, и объясняет, что не хотела.
– Ты могла бы сперва поговорить об этом со мной, – замечаю я, когда дверь тихо закрывается: Саша уходит.
Стиви вздыхает и плюхается на край кровати родителей.
– Стиви, ты знаешь: то, что мы с Реном вместе, очень важно. Именно из-за этого бесится мама. Я не уверена, что это был лучший момент, чтобы поднимать эту тему.
– Да, потому что она так о тебе заботится, – говорит сестра, крутя на пальце помолвочное кольцо. – Всю нашу жизнь мама волновалась за тебя.
– Стиви. Ты не хочешь, чтобы мама решила быть и твоим психотерапевтом.
– Может, иногда хочу, – парирует она, кривя рот. – Может, иногда я хочу, чтобы она волновалась за меня, хоть чуточку.
Я отвечаю не сразу. Картина, которую она рисует, совершенно противоречит тому, во что я верила долгие годы. Я силилась не тревожить маму, просто чтобы жить; я доказывала ей, что все в порядке, ведь иначе она начала бы присматриваться к каждому моему жесту и слову, как будто я – ее пациентка. Но у Стиви не было таких сложностей, потому что мама никогда ее не расспрашивала. Если у Стиви возникали проблемы, если она сомневалась или перенапрягалась, то просто говорила маме. Я всегда считала, что разница именно в этом: мама доверяет Стиви, и та просит помощи лишь при необходимости. Но, может, если бы мама не задавала мне столько вопросов, я бы решила, что забочу ее меньше.
– За тебя мама тоже волнуется, – говорю я. А когда Стиви начинает протестовать, перебиваю: – Правда. У вас есть особая связь, но ты не всегда ее замечаешь. Однако мама доверяет тебе так, как не доверяет мне.
– Ну, мне жаль, что ей пришлось из-за меня поволноваться, – говорит Стиви.
– Понимаю, о чем ты, – признаюсь я, пусть все еще обдумываю произошедшее. – По крайней мере, у тебя есть идеальная поддержка в лице Лео. Я вижу, как он хорошо за тобой присматривает.
– Да, например, вчера, когда он спросил, почему я решила, что наш предсвадебный ужин – лучший момент, чтобы поделиться твоим секретом со всеми. Спросил очень мягко, разумеется.
Я закатываю глаза и отвечаю добродушно:
– Все нормально. Ты же ничего не выдумала.
– Погоди, так вы с Реном действительно спите вместе? – спрашивает она саркастично.
– Стиви. Ты же явно все поняла.
– Может быть, но ты не рассказывала подробностей.
– Все запутано, – вздыхаю я.
– У меня есть время, – говорит Стиви.
– У тебя буквально его нет.
– Ну, буду я выглядеть слегка уставшей на свадебных фото. И что?
Я смеюсь и сажусь с ногами на кровать.
Выражение ее лица смягчается.
– Ты влюблена в него? – спрашивает сестра.
Я заставляю себя улыбнуться, подступают слезы. Как только я увидела его на кухне в то первое утро, залитого золотым светом, я поняла. Я пыталась убедить себя в том, что это какой-то фокус ностальгии. Но чувства не ушли. Как только я приняла, что люблю его, они только окрепли.
– Конечно влюблена, – признаю я, нервничая из-за того, что говорю это Стиви. Я потратила слишком много времени на то, чтобы мы не были вместе, и теперь это кажется слишком очевидным.
Когда Стиви пришла домой после Сашиной свадьбы, то заползла на кровать рядом со мной, плачущей, и тихонько обняла. Звонила мне каждый день после отлета в Нью-Йорк, спрашивая, все ли в порядке, и не давя в своей обычной манере. Мне казалось, что я ее подвожу, – потому что не в состоянии поделиться случившимся. А еще мне было стыдно из-за того, как я поступила с Реном и с близкими. Теперь я рассказываю ей о прошлом – и оно становится предметом для обсуждения, препарирования, я вижу возможности и досадные промахи. Это значит, мой разговор на пляже с Реном был решающим, возврата нет.
– Долго же ты думала, – говорит Стиви. Она отклоняется, в задумчивости кривит рот. – Наверное, я посчитала, что если вы с Реном наконец сойдетесь, то это будет навсегда.
– Да, – тихонько говорю я. – А оказалось все немножко сложнее.
– Почему?
Я пожимаю плечом, глядя на сестру. Несмотря на все причуды, она всегда знает, чего хочет. Отправиться учиться в Нью-Йорк. Вернуться в Орегон. Выйти за Лео.
– Я больше не знаю, как выглядит моя жизнь, – говорю я, хотя не совсем уверена, насколько это правдиво. В разуме начинает формироваться нечто смутное. Я просто пока не могу различить подробности.
– Как ты? – спрашивает Стиви. – «Ново» была всем для тебя.
– Не всем, – замечаю я, потому что это, к удивлению, так. В моей жизни было еще много значимых вещей. Я просто их отсекла, чтобы оставить место для того, над чем, как мне казалось, у меня было больше всего власти. – Со мной все будет в порядке. Просто не думаю, что смогу оправиться быстро, учитывая, куда сейчас катится моя жизнь. И я могла причинить слишком много вреда, когда ушла в прошлый раз. Вряд ли он доверяет мне так, как раньше. – Я бросаю взгляд на свои руки, потом на Стиви. – Может, мы должны быть только друзьями.
Стиви закатывает глаза – не раздраженно, пытаясь сосредоточиться. Она расправляет плечи и берет мою руку в свои.
– Слушай. Я скажу это только один раз, потому что уже выдала больше теплых чувств, чем позволяет недельная квота: в твоих руках типа настоящее чудо. – У нее выступают слезы, и мне хочется, чтобы она прекратила. Если Стиви заплачет, заплачу и я, и мы обе окажемся в черном списке Саши. – Я росла, смотря на тебя и Рена как на пример любви. Вы – центр друг для друга, случайно так сойтись не получится. И слушай, я знаю, кто-то может сказать, что это логично, ведь вы выросли вместе, но навряд ли в этом все дело. Многие проводят годы бок о бок, не зная друг друга по-настоящему или не любя, но у вас двоих есть нечто только ваше, личное.
Вы оба были сами не свои после Сашиной свадьбы. И я чувствовала, что мне не стоит вмешиваться: говорить тебе, что он съехался с Амандой, говорить ему, что ты снова пыталась с кем-то встречаться, – друг без друга вы просто половинки, не целое. Ты все еще можешь быть счастлива одна, я знаю. Но когда я увидела вас вместе, то поняла: ты и вправду закрылась, когда вы разошлись. Мне неизвестно, что случилось, почему все развалилось. Но я вас обоих так люблю, и я так хотела всю жизнь, чтобы вы были вместе. – Она шмыгает носом и чуть ли не смеется. – Кажется, поэтому я сделала вчера то, что сделала. Я думала, что, может, в глубине души, я помогала.
– Ну знаешь, – хмыкаю я. Кажется, я скоро растекусь в лужу: у меня не останется тела, только чистые эмоции. Поступок Стиви был дерзким, но, возможно, именно такая встряска и была нам необходима. – Это заставило нас поговорить.
– Сегодня я выхожу замуж, так что повернута на любви, но мне всерьез кажется, что вам нужно попробовать. Люди всю жизнь проводят в поисках подобной близости.
Я пытаюсь найти ответ, но меня спасает легкий стук в дверь. Она приоткрывается, и мама просовывает голову внутрь.
– Можно к вам? – спрашивает она, и Стиви машет ей, приглашая на кровать.
– Вы говорите о… – начинает мама и замолкает после кивка Стиви. Берет меня за подбородок.
Я стряхиваю ее руку, внезапно напрягаясь в ее присутствии.
– Сегодня день свадьбы Стиви. Нам больше не нужно говорить обо мне.
– Милая, – вздыхает мама. – Почему ты не хочешь поговорить со мной?
Я и не пыталась говорить с ней об отношениях. Как можно сказать кому-то, что его искреннее беспокойство душит тебя? Если не давать повода для анализа, есть шанс, что мама будет просто моей мамой.
– Я хочу с тобой говорить, мама, – возражаю я. – Просто… иногда делиться тяжело. Ты постоянно волнуешься, что я уйду в нервный срыв. Я справляюсь со своей жизнью, правда. И я ценю твою заботу, честно, но мне кажется, что ты не всегда доверяешь моим словам.
В ее глазах просверкивает понимание. Дистанция между нами тает. Мама гладит меня по голове и берет за руку Стиви.
– Я люблю своих девочек, – говорит она. – И порой беспокоюсь, что не делаю достаточно.
– Мама, – отзываюсь я. – Ты всегда делаешь больше чем достаточно.
Она улыбается мне сквозь слезы.
– Я просто хотела тебе помочь. Когда тебе было плохо в первый раз. А когда не смогла – кажется, я удвоила усилия. Я чувствовала себя беспомощной.
– Ты отличная мама, – говорю я ей. – И ты мне помогаешь. Но, может быть, не стоит переживать о том, что мы хуже, чем казалось. И просто – не знаю… будем говорить друг с другом?
Мама кивает, а потом чуть ли не с робостью спрашивает:
– Можно задать один вопрос?
– Мама! – восклицает Стиви.
– Нет, все в порядке.
Я кладу руку на колено Стиви. Она права. Мне тяжело впускать маму в свою душу. Я никогда не отдавала ей всю себя. И никогда не смогу. Может, в этом и смысл: все знакомы только с какой-то версией тебя, и редкий человек знает о тебе все. Но я столько думала за тех, кто меня любит, что держала их на расстоянии. Даже когда все разваливалось на части. Даже когда родные были нужны мне больше всего. Я хочу, чтобы мама задавала мне вопросы, но не допрашивала. Я хочу на них отвечать, но еще и уметь отказывать ей.
– Ты знаешь, что будешь делать? – спрашивает мама.
Если и существует вопрос, с которого надо начинать, то, видимо, это он. Тонкий намек на толстые обстоятельства. «Жизнь Джони только что развалилась».
– Э… – колеблюсь я. – Ну…
– Можешь переехать к нам с Лео! – выпаливает Стиви, хватая меня за руку. – Боже мой, мы уедем на три месяца, и ты можешь обосноваться в кабинете – он крохотный, но туда точно поместится односпальная кровать, – а когда мы вернемся, будем соседями, и…
– Стиви, – перебивает ее мама, не сводя глаз с моего лица. – Может, Джони нужно время, чтобы разобраться самой.
Вот что чудесно и ужасно в этом месте: тут ты на время забываешь обо всем, приходишь в себя, но потом тебя выплевывает в большой мир, а ты так ни в чем не разобрался.
– Но это так страшно, – говорю я, и глаза наполняются слезами.
– Может быть, – соглашается мама, проводя большим пальцем по моей скуле. – Но я думаю, у тебя все будет хорошо.
Мы сбиваемся в кучку, и я позволяю себя обнять. Когда я извиняюсь за этот бардак, обе на меня шикают.
В итоге я сажусь прямее, взгляд ясный, на лице улыбка.
– Ну и когда ты собиралась мне рассказать, что наконец-то поняла свои чувства к Рену? – спрашивает мама.
– Неужели все знали? – Я издаю стон, из меня вырывается булькающий смех, когда обе улыбаются. – Кто-нибудь мог мне сказать.
– Ты бы не поверила, если бы мы попытались, – отзывается мама.
Дверь распахивается.
– Фотограф будет через пятнадцать минут! – кричит Саша. Но, увидев меня, воздевает руки к потолку и направляется к нам. – Ох, да ради бога!
Она садится на пол у изножья кровати, присоединяясь к нашей кучке.
Мы снова обнимаемся, и через какое-то время я чувствую, как Саша кладет голову мне на колени. А когда наконец-то отстраняется, утирает мокрые щеки.
– Саша! – Я хватаю ее за руку. Вообще не помню, чтобы я когда-нибудь видела, как она плачет. – Что происходит?
– Ой, ну ты же знаешь, – шмыгает она с пола. – На свадьбах все могут расчувствоваться. – Но при взгляде на маму она снова бледнеет. – Вы все друг другу сказали? – спрашивает Саша.
– Эта семья любит тайны, – отзывается мама.
Сашина рука все еще в моей, и я чувствую, как ее ладонь напрягается, прежде чем она почти извиняющимся взглядом смотрит на Стиви.
– Я не собиралась никому сообщать какое-то время. Еще очень рано, и многое может пойти не так, – говорит Саша. – Но я беременна.
Стиви вскрикивает, съезжая с края кровати, чтобы заключить Сашу в объятия. Я чувствую себя так, как в тот раз, когда мы впервые узнали о Кейти: благоговение оттого, что в нашей семье будет новый человек. Время прилежно идет дальше, принося перемены.
Я усаживаюсь на полу и тоже обнимаю Сашу, а потом понимаю, что она все еще плачет. Она смотрит на меня и отмахивается.
– Все в порядке, – утверждает она, видя мамину тревогу, – правда. Просто… У меня был план. Я собиралась забеременеть, когда у нас будет дом попросторнее и я смогу брать больше выходных на работе. Но ничего из этого не случится еще минимум пару лет. Когда ждешь ребенка, надо радоваться, но я заморачиваюсь, и… – Она обрывает фразу, пряча лицо в ладонях. – Мы не должны говорить об этом во время твоей свадьбы, Стиви.
– Ты вообще видела, что тут происходит? – спрашивает Стиви. – Пожалуйста, выпусти все из себя. Если кто-то тоже хочет чем-то поделиться, я слушаю. И потом, ты замечательно все это скрывала.
– Правда? – спрашивает Саша, поднимая лицо на мою сестру. – У меня такое чувство, что я была жуткой сукой. Я хотела, чтобы на этой неделе все шло по плану, но еще это значило, что я не давала себе осознать то, что со мной происходит. Я узнала всего неделю назад и пыталась вести себя как ни в чем не бывало. А в пятницу утром меня затошнило.
Я внезапно вспоминаю, как Сашу чуть не вырвало на клумбы по дороге на завтрак. Я тогда отвлеклась и забыла, что она не пила с вечера, что у нее не могло быть похмелья.
– Ты серьезно говорила, когда назвала Тэда ужасным отцом?
– Стиви, – укоряю я.
– Прости.
– Ничего, она права, – отзывается Саша. Она прикорнула у моего бока, опершись на мамины колени. – Я поговорила с Тэдом. Все хорошо. Это было несправедливо – срываться на него.
– Он наверняка так рад, – говорю я. – Вы все будете жить в Лос-Анджелесе.
Саша едва не закатывает глаза.
– Я думаю, он настолько же рад стать дядей Тэдом, как был рад стать отцом.
– Ты будешь отличной мамой, Саш, – говорит Стиви, прижимаясь к ней. – И у тебя будет самый крутецкий ребенок.
Саша горбится еще больше, так что я кладу подбородок ей на макушку. А потом звучит ее приглушенный голос, заставляя всех нас разразиться таким нужным сейчас хохотом:
– Джони, мне очень жаль, что я делала ставку на тебя и моего брата. Но не жаль, что я была права.
Стиви и Лео говорят «да», закатное солнце облекает их золотым сиянием. Лицо Лео залито слезами, ведь, разумеется, из них двоих плакать будет всегда только он. Стиви лучезарно улыбается ему, и вышитые белые цветы, украшающие ее платье, отражают угасающий свет.
Я ловлю взгляд Рена. Он уже наблюдает за мной, как будто внося в каталог мою реакцию на церемонию, осознавая собственную реакцию в отношении моей, – и я понимаю, что точно так же часто поступала с ним. Он окидывает меня взглядом, прожигая сердце, а потом Лео наклоняет Стиви и целует, и мы все хлопаем и смеемся, и еще один крохотный момент, за который я хочу уцепиться, проходит.
Вечер просто идеален во всех отношениях. Я как будто сбросила кожу, и теперь все ощущения ярче. Как будто снова забрела в комнату, из которой вышла, и поняла, что все, кого я люблю, все еще там и ждут меня. Я смеюсь, роняю слезы, плачу в голос от того, как все это чудесно. Довольная Саша прижимается к Алексу; Рен держит на руках Кейти и заставляет ее визжать от смеха; довольные Тэд и Джеми разговаривают с Оливером; мой папа и Грег стоят на краю обрыва, как будто наблюдая за океаном; Ханна и моя мама прогуливаются вокруг в обнимку; Стиви и Лео не отпускают друг друга больше, чем на секунду.
Когда начинаются танцы, все мы – наши семьи, даже семья Лео, и группа – танцуем в огромном кругу под Come On, Eileen, и наши ликующие крики отдаются эхом в ночи и смешиваются с шумом океана. Наш мыс всего лишь крохотная яркая точка на краю континента, но для меня это центр вселенной.
Когда ставят медляк, Рен находит меня на краю танцпола. Без слов утаскивает в круг танцующих и притягивает к себе, пока я не сдаюсь и не расслабляюсь.
Я запрокидываю голову, чтобы улыбнуться ему, и кладу ладонь ему на шею.
– Разве эту песню не играют на всех свадьбах? – спрашиваю я, когда из динамиков над нами доносится Will Follow You into the Dark.
– И не зря, – пожимает плечами Рен. – «Я последую за тобой во тьму» – она говорит то, что многие не могут.
Его слова поселяются у меня в сердце. Я думаю о том, как он наполнял саундтреками мою жизнь, пытался говорить на особом языке тщательно составленных плейлистов, который я не всегда понимала. Порой я считала, что Рен не делится со мной сокровенным. Но если изучить наши жизни, то становится понятно: я упустила многие моменты, когда он пытался.
Музыка на каждое мимолетное чувство: даже на те, о которых я еще не знала.
Долгожданные встречи в традиции «плюс один».
«Я люблю тебя» в фотобудке.
– Ты выглядишь счастливой, – бормочет Рен, заправляя мне за ухо прядь волос, выбившуюся из кучи шпилек, воткнутых Сашей.
– Так и есть, – говорю я. – Сейчас я так счастлива.
Я кладу голову ему на грудь, и он прижимает меня к себе, пока не кончается песня, а потом и следующая. Отчасти я надеюсь, что этот момент может растянуться на целую вечность, что наша жизнь превратится в нескончаемый плейлист. Но все заканчивается слишком рано. Мы и оглянуться не успеваем, как устраиваем проводы – церемониальные, ведь Стиви и Лео остаются сегодня в доме – и берем бенгальские огни, чтобы молодожены под ними пробежали.
Позже, натанцевавшись до боли в ногах и насидевшись за быстро пустеющими столами, попивая шампанское, мы все бредем по тропинке к дому. Руки закинуты на плечи ближнего, глаза уставшие. Грег показывает на уже сереющее небо за домом, и мы испускаем дружный стон, понимая, как мало нам осталось спать. Но никто не кажется слишком уж несчастным. Мама обнимает меня у двери, и я не отпускаю, когда она начинает отстраняться, удерживаю ее на минутку дольше.
На веранде Рен уже снял пиджак. Я оставляю туфли на каблуках у порога и захожу, а он смотрит на меня мягкими карими глазами, и я гадаю, есть ли шанс, что мы когда-нибудь станем тем чудом, о котором говорила Стиви, или этот момент – все, что осталось от прежних нас. Мы продолжим любить друг друга, но уже по-другому.
Я не знаю, что несет с собой будущее, но знаю, чего хочу прямо сейчас. Я подхожу к Рену и медленно расстегиваю его рубашку. Я никогда никого не любила так, как его. Как будто каждый раз, когда мы сходимся, мы открываем друг друга заново.
Я стаскиваю рубашку с его плеч, и он молчит, в его глазах читается что-то невысказанное. Я не гонюсь за ответом. А потом его лицо меняется, он заводит руки мне за спину и расстегивает платье, проводит костяшками пальцев по коже.
Когда вся одежда сброшена на пол, он подхватывает меня на руки, кладет на свою постель, а дальше все затихает. Губы Рена на моей груди, мои руки – на его бердах, и наши тела знают друг друга так, будто соприкасались подобным образом тысячу раз.