Саша и Алекс
Портленд, Орегон
– Сестра вернулась в Портленд! – кричит Стиви из окна машины, когда я выхожу из аэропорта с багажом.
Я мчусь к ней, капюшон пуховика спадает с головы. Закидываю в багажник вещи, ныряю на пассажирское сиденье и, перегнувшись через кресло, обнимаю ее.
– С возвращением в Орегон! – говорит Стиви, выезжая из зоны прилета и выкручивая музыку на такую громкость, что приходится кричать.
Рен бы забрал меня из аэропорта, но Стиви настояла, что это будет она, а я убедила Рена, что мы не спалимся, если не будем торопиться со встречей, так что он не возражал. Отчасти я все еще боюсь грандиозности происходящего, все еще не могу осмыслить, что мои чувства к Рену вообще существуют, насколько всепоглощающими они стали и насколько легко я готова рисковать нашей историей и дружбой, чтобы удовлетворить любопытство. И не только нашей дружбой, но и дружбой наших близких. Тем, что связывает нас всех, что началось задолго до Рена или меня. А что, если мы объявим об отношениях, а потом Рен передумает? Что, если он проснется и решит, что и правда любит Аманду? Что тогда станет с нашими семьями? С домом? Сможет ли все снова вернуться в норму?
Когда мы приближаемся к «Превосходству», у меня начинает подергиваться колено. В последние несколько месяцев было такое чувство, что мы ползем к какой-то финишной прямой, а она отодвигается все дальше. Сперва Рен собирался приехать в Нью-Йорк в сентябре, но потом его папа заболел, и все пришлось отменить в последний момент. При каждом разговоре Грег уверял меня, что все в порядке, но это все равно нас напугало, а я почувствовала, что нахожусь еще дальше от семьи. Мы с родителями и Стиви провели День благодарения с Шарлин и ее мужем Мэвисом и думали, что все соберемся в Орегоне на Рождество, но потом меня повысили до руководителя отдела производства, а в первых числах декабря одобрили фильм, так что я осталась в городе с коллегой, чтобы заранее сделать главных персонажей.
Но теперь финишная прямая уже видна. Свадьба Саши уже послезавтра. Я пытаюсь насладиться моментом, который предвкушала столько месяцев, но слишком напряжена. Когда мы паркуемся на Миссисипи-авеню, мое колено заходится в треморе, задевая дверцу машины. Я тащусь за Стиви в «Превосходство», сердце готово выскочить из груди, и зубы стучат. Вот-вот я встречусь с Реном. Нам пришлось так быстро попрощаться после свадьбы Уиллоу и Мартина, что я не уверена, как себя вести: неужели мы вместе, не просто друзья?
Группа еще настраивается, но предварительный плейлист Рена уже звучит из колонок, и народ уже качает головами за высокими столиками и у сцены. «Превосходство» кажется мне почти незнакомым – настолько давно я здесь не была.
Стиви говорит что-то про маму, что они с папой приедут завтра к предсвадебному ужину. Я слышу только половину, оглядываюсь в толпе, вытягивая шею. Руки покалывает от волнения.
Когда я замечаю его в противоположном конце зала, то совершенно отрешаюсь от голоса сестры. Он стоит за стойкой и разговаривает с сегодняшним барменом. Руки сложены на груди, ладони покоятся на бицепсах, и мне очень хочется стащить с него поношенную фланелевую рубашку или хотя бы закатать ему рукава, чтобы обнажить предплечья.
Рен смеется, запрокидывая голову, а потом замечает меня боковым зрением. Он уже улыбается, но сейчас его лицо озаряется светом, и как я не видела этого раньше? Мне хочется схватить прошлую себя и затрясти: «Вот же он! Подними взгляд на две секунды!» Кровь кипит. Что изменилось в нем за последние четыре месяца? Все те же буйные кудри, четкая линия подбородка. Может, в нем нет ничего нового. Может, каждый раз, когда я видела его после разлуки, он был идеален.
Он огибает стойку и пробирается ко мне через толпу. Стиви продолжает трепаться, а я внезапно не могу сдвинуться с места.
Рен всего в нескольких шагах, и он настоящий. И вот он обхватывает меня руками, и я утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхаю его запах. Кажется, все синапсы перегружены. Но тут меня наполняет такое облегчение, какого я никогда не чувствовала и даже не знала, что мне оно нужно.
– Привет, – тихо говорит Рен мне на ухо.
– Привет, – говорю я – сдавленно, потому что мне слишком приятно с ним обниматься, потому что во мне вспыхивают все те чувства, о которых я размышляла после Бостона. – Поверить не могу, что это ты.
Он откидывает голову, улыбаясь мне. Мы прижимаемся друг к другу, я безрассудно цепляюсь за него еще секунду.
Стиви кашляет.
Мы оба резко поворачиваем головы. Я отпускаю первая и шагаю к ней, руки Рена соскальзывают.
– Мне надо выпить, – говорит сестра.
Рен кивает на бар и ныряет за стойку, а мы встаем у одного конца. Сегодня он не бармен, но делает нам напитки и возвращается.
– Эй, – говорю я, указывая на сцену. Там долговязый парень с золотыми волосами правит микрофонную стойку, а второй ставит барабанную установку. На бас-барабане красуется название Bearcat. – Да ведь они были в Бостоне!
Я их помню – инди-рок-группа, которую мы видели на фестивале.
– Да, – отвечает Рен. – Мы только что их подписали.
– Серьезно? И тебя еще не наняли в A&R?
Меня охватывает возмущение.
– Все нормально, – говорит Рен.
Что-то в его лице на секунду меняется, а потом он улыбается так, что у меня перехватывает дыхание. «Не торопись, – говорю я себе. – Постарайся насладиться встречей, пока не начала анализировать каждую мелочь, Джони».
Мы подходим к сцене, и Рен запрыгивает на нее, чтобы помочь с установкой. Он протягивает мне руку, помогая забраться, а потом и Стиви.
– Эй, Лео, – зовет он вокалиста, пока разматывает шнур. – Это Джони.
Я жму Лео руку.
– Это… – Я поворачиваюсь, но Стиви уже сидит на корточках у края сцены и хмурит лоб, читая трек-лист.
– А Kiss on My List – это просто кавер или у вас собственная песня так называется? – спрашивает она в пространство, выпрямляясь. – Мне кажется, вам больше пойдет другая песня Hall and Oates. Может, Private Eyes?
Она поворачивается к нам и натыкается взглядом на Лео. Стиви поднимает бокал к губам, но не подхватывает соломинку сразу и ищет ее языком.
– Стиви, это Лео, – медленно говорю я и бросаю взгляд на Рена напротив. У него в руках гитара, в зубах медиатор, а на лице то же выражение, что и у меня, из-за поведения Стиви. – Лео – Ст…
– Стиви, – перебивает он, минуя меня и подходя к моей сестре. – Я спою сегодня Private Eyes, если хочешь.
Стиви пожимает плечиком и наконец-то берет соломинку в рот.
– Если сам хочешь, – небрежно говорит она, но я вижу, как она теребит юбку.
Они разговаривают все более короткими фразами, обмениваются подколками – и вот стоят уже совсем близко. Рен огибает их и подходит ко мне, подкручивая колки гитары и проверяя струны.
– Они что… – бормочет он, переводя взгляд со Стиви на Лео.
– Я знаю, – говорю я, завороженная странным брачным ритуалом, разворачивающимся перед нами. Обычно Стиви говорит «привет» и сразу «прощай», уверенная, что если ее хотят – то найдут. Но сейчас она улыбается, теребит волосы и совершенно не собирается уходить.
Мы благоговейно наблюдаем за ними. Рен в итоге опускает гитару на стойку, я тоже отвлекаюсь от разговора и смотрю, как он движется, как напрягаются мышцы у него на руках, а когда он выпрямляется, поражаюсь, насколько же у нас разный рост.
– Слушай, – говорит он, слегка касаясь меня рукой, и это так приятно, как будто он запустил мне ее под одежду. – Хочешь отнести куртку в подсобку?
Я осознаю, что куртка еще на мне. Скидываю ее и начинаю перебрасывать через локоть, но Рен отбирает и закидывает на плечо.
– Идем, – говорит он, дергая головой в сторону двери с табличкой «Вход только для сотрудников».
Мы сплетаем пальцы, полагая, что Стиви не заметит, потому что слишком занята флиртом – или не флиртом, уже не понимаю толком, что с ней происходит.
Дверь закрывается за нами, и мы идем по коридору в комнатку, где я еще не была. Там находится древний бильярдный стол, на который ставило пиво слишком много народа. Его легкий наклон можно считать или счастьем, или несчастьем – в зависимости от того, откуда бьешь по шару.
– Поверить не могу, что Бесси еще здесь, – говорю я, пока Рен вешает мою куртку на стул у двери. Я прислоняюсь спиной к краю стола.
– Ты пропадала недолго, – говорит Рен. Подойдя, оглаживает мои бедра и засовывает большие пальцы за пояс. – В ней еще теплится жизнь.
Я вздергиваю бровь, а он одним движением поднимает меня на стол, затем встает между моими ногами. Я запускаю два пальца в ременные петли его темных джинсов.
– Ну, даже не знаю, учитывая, что ты задумал.
– Даже не представляю, о чем ты говоришь, – говорит Рен и улыбается, прежде чем прижаться губами к моей шее. – Я просто здороваюсь со старой подругой.
– Ты всех своих друзей так приветствуешь? – спрашиваю я.
Он пододвигает меня за бедра, и во мне просыпается то же сладостное ощущение, которое я ощущала столько раз за последние четыре месяца. Рен качает головой и отстраняется, чтобы посмотреть на меня.
– Только тебя, – говорит он. – Всегда только тебя.
Я запрокидываю голову и улыбаюсь, когда он меня целует.
Когда доносятся звуки гитары, рубашка Рена уже стянута с плеч, а край футболки поднят и видны контуры пресса. Теплые руки у меня под свитером: одна на талии, а вторая оглаживает кружевную ткань лифчика. Дыхание перехватывает, я выгибаюсь навстречу – мне нужно больше трения, больше давления, больше его.
– М-м, – мычит Рен мне в губы, когда вступают барабаны. – Мне нужно провести саундчек.
– Мы не в «Превосходстве», – произношу я, когда он медленно отступает. Я не готова прекращать. Я ждала столько месяцев, болтала по телефону допоздна, не смея заговорить о том, что мы значим друг для друга. – Мы где-то далеко, только вдвоем, никакой ответственности.
– Я бы хотел скататься куда-нибудь с тобой, – говорит Рен, оправляя одежду, а потом накидывает рубашку, и его ладони ложатся мне на бедра. Я поправляю ему воротник. – Может быть, на следующей свадьбе.
Но сейчас я мечтаю о том, чтобы остаться с ним наедине.
– Нет. Никаких свадеб. Никаких иных занятий. Только ты и я.
Глаза Рена искрятся, а руки скользят вверх и останавливаются у меня на талии.
– Ты что же, не будешь больше моим «плюс один»? Наша традиция умерла?
Я притворяюсь, будто думаю, и поглядываю в сторону выхода.
– Меня можно уговорить, – отвечаю я. – Никто не танцует лучше тебя.
– Так и есть, – подтверждает Рен.
Я целую его еще раз, долго и пылко, а потом спрыгиваю со стола.
– Идем, прогульщик, – говорю я, оправляя свитер. – У тебя есть работа.
Рен проводит саундчек в открытой будке у сцены, настраивает уровень громкости, а я сижу на табурете рядом.
– Бас хорош, – говорит он, кивая на группу. Я показываю Лео большие пальцы – мой маленький вклад, чтобы оставаться здесь. Кажется, я просто не могу отойти от Рена. – Второй микрофон.
Я поднимаю два пальца, и Лео понимает намек.
– Ты просто самородок, – говорит Рен, пихая меня плечом.
В конце концов к нам подходит Стиви, но посматривает на группу.
– Слушай, Рен, – зовет она, перекрикивая дробь барабанов. – А Джони не сможет сегодня перекантоваться у тебя?
Рен не отрывает взгляда от сцены, просто немного смещается на табурете, чтобы колено ткнулось в мое. Между нами проносится нечто невысказанное. У меня тяжело вздымается грудь. Получится провести вместе больше времени, чем мы ожидали. С завтрашнего дня график забит подготовкой к свадьбе и встречами с родными.
– Конечно сможет, – говорит Рен, прижимая колено теснее – здесь, в будке, Стиви не видно.
– Почему мне нужно оставаться у Рена, Стиви? – ухмыляюсь я.
Она запрокидывает голову, как бы говоря «ты знаешь почему».
– Можешь забрать вещи у меня из машины, если надо.
– О, я просто одолжу у Рена футболку и в ней посплю, – говорю я, сажусь прямее и хлопаю его по плечу. – Можно, друг?
У него слегка розовеют щеки, челюсть дергается, как будто он пытается сдержать улыбку. Рен ерошит мне волосы на макушке.
– Конечно можно, Джони.
Я усмехаюсь Стиви.
– Отличной ночи вам с Лео.
Та расправляет юбку, оглаживает бедра и возвращается к сцене.
– Ловко, – говорит Рен. – Теперь она ни за что не поймет.
– Я тебя умоляю. – Я смотрю, как моя сестра опирается о сцену и наклоняется к Лео. – Она сегодня больше ни о чем не думает.
Когда я снова оборачиваюсь к Рену, он улыбается мне, отвлекаясь от работы.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего, – отвечает он. – Просто рад, что ты здесь.
Глава двадцать седьмая
В любое другое время я бы попросила Рена провести экскурсию по квартире. Рассмотрела бы, как он разложил пластинки (уверена, наверняка так же дотошно, как и раньше: по жанрам, потом по исполнителям, и альбомы в хронологическом порядке). Подметила бы все вещи, которые превращают типичную коробку в многоэтажке в его жилище. Хранит ли он по-прежнему гитару в углу гостиной? Кофеварка все так же стоит на плите? Избавился ли он от той омерзительной лампы, которую мы нашли на барахолке еще в колледже?
Но как только за нами закрывается дверь, Рен прижимает меня к ней и жадно целует.
Мы двигаемся вместе легко и быстро. Едва добираемся до кухни, как я уже расстегиваю его штаны, а он стягивает мой свитер, опускается передо мной на колени и целует живот, стаскивая с меня джинсы.
Мы вламываемся в спальню, и он избавляется от остатков одежды. Уже на кровати я седлаю его, принимая, и Рен низко стонет и ругается. Его руки взлетают к моим бедрам, направляя. На какое-то время от меня остается только тело, жаждущее наслаждения, а потом я падаю Рену на грудь. Он обнимает меня, проводит пальцами вдоль позвоночника. Я боялась, что мы не сможем повторить магию той ночи под Бостоном. Каждый раз, когда во время вечерних телефонных звонков мы признавались, что скучаем друг по другу, мне приходилось говорить себе, что это мы сделали тот момент особенным. А не отель на побережье, не вычурная свадьба и не праздничное настроение.
Но страхи были напрасны. У нас получается даже лучше: все приятно и знакомо, и это позволяет мне предвкушать каждое прикосновение.
Потом я лежу на Рене, прижавшись щекой к его груди. Он пробегает кончиками пальцев по моей руке, по плечам и вниз по другой руке.
Я думаю, что могла бы жить с ним вечно, но в том и проблема: вечность нам не дана.
– О чем ты думаешь? – спрашивает он.
Я скатываюсь с него, ложусь на бок и натягиваю на себя серо-желтую простыню. Над его плечом я вижу три винтажных гастрольных постера в рамках. Один я узнаю, два других – нет. Под ними на полке лежит кепка Red Sox, а рядом кипа книг. Рен укрывает нас одеялом, прежде чем тоже улечься на бок. Его рука замирает у меня на талии.
– Ни о чем, – говорю я. Не хочу затаскивать Рена в водоворот тревоги, это навряд ли поможет: я просто слишком много думаю и волнуюсь без нужды. Не хочу, чтобы он решил, будто бы я не хочу близости. – Я просто… Я так счастлива.
Он испускает легкий смешок, на губах играет улыбка.
– Не думал, что «Я так счастлива» можно сказать таким тоном.
– Я счастлива, – говорю я, сворачиваясь клубочком ближе к нему, но все еще сохраняя дистанцию между нами. Я хочу от нее избавиться, хочу снова притянуть его к себе, потому что, кажется, только так смогу унять беспокойство. Оно лишь набирает силу. Сейчас, когда я с ним, в его квартире, в его кровати, тревожность выходит на сцену, под софиты. Я не знаю, увидимся ли мы снова после этой недели. Что, если мы больше не встретимся до лета? И без того было сложно оставаться лучшими друзьями на расстоянии. А в последние месяцы каждый раз, когда мы приближались к обсуждению нас, будущего, плана – то уклонялись, оба не осмеливались ничего сказать. Мне кажется, что серьезный разговор может все испортить. Я догадываюсь, что у нас нет никакого решения.
Рен обнимает меня, будто бы чувствуя, как растет моя тревожность. Он просит рассказать про фильм, и я рассказываю, а потом спрашиваю о предсказаниях насчет свадьбы Саши. Мы оба соглашаемся, что Стиви, кажется, встретила своего человека. Я отпускаю шутку, которая наверняка понравится Рену, и звук его смеха отдается где-то внутри меня. Мы говорим обо всем, кроме нас, и я твержу себе, что это нормально.
Я пытаюсь в это верить.
Утром Рен отвозит меня на квартиру Стиви. Та уже на улице, ключи от машины в руках, подбородок прикрыт воротником пальто. Снега нет, но сегодня холодно. Кончик носа у Стиви отчетливо красный. Она подходит к окну машины и опирается на него локтями, а я опускаю стекло.
– Как тебе диван у Рена? – спрашивает она.
– Перестань, Стиви, – говорит Рен с шутливым разочарованием. – Ты же знаешь, я бы никогда не позволил Джони спать на диване.
– Значит, дух рыцарства еще не исчез, – комментирует Стиви. Он усмехается, а она показывает ему язык, потом постукивает по краю стекла. – Идем. У нас бранч через полчаса. Саша не простит, если мы опоздаем.
Я открываю дверь, отпихивая Стиви. Волосы у меня все еще влажные после душа, который мы с Реном принимали вместе. Рен стоял позади так естественно, как будто мы проделывали это не раз. Я поворачиваюсь к нему в надежде, что Стиви не заметит, что его волосы тоже не совсем сухие, что я пахну его мылом.
– Увидимся на предсвадебном ужине? – спрашиваю я, игнорируя легкую пустоту, которая поселилась в животе по дороге сюда, ведь эти выходные уже не только наши.
Он кивает, его взгляд скользит по моему лицу.
Стиви уже отошла к входной двери и переминается с ноги на ногу, потирая руки.
– Идем! – кричит она нетерпеливо.
– Ладно, – говорю я, наконец отрывая взгляд от Рена и выпрыгивая из машины.
– Джони, – окликает он через окно, когда я отхожу на тротуар. Стиви громко ворчит в знак протеста, но я возвращаюсь к машине и наклоняюсь к пассажирскому окну.
Одна рука Рена лежит на руле, когда он поворачивается ко мне, губы сжаты в линию.
– Мы обсудим это. Мы во всем разберемся. Ладно?
По его лицу я догадываюсь, что всю ночь мы думали об одном и том же.
– Джони! – кричит Стиви, нетерпеливая, как всегда.
Губы Рена изгибаются в улыбке, и в сердце поселяется надежда.
– Ладно, – говорю я, улыбаясь в ответ.
– Я тут из-за вас задницу отморожу, – кричит Стиви.
Я закатываю глаза, и Рен смеется, когда я спешу через тротуар к сестре.
– Прости, Стиви! – кричит он.
– Да, да, – отмахивается Стиви. И не особо раздраженно добавляет: – Как же вы оба меня бесите. – Открывает дверь и заставляет меня зайти.
Я поворачиваюсь и машу Рену еще раз, перед тем как дверь закрывается за нами.
После бранча подружек невесты мы возвращаемся в квартиру Стиви и устраиваемся на ее кровати под пушистыми одеялами, обе сонные после «Мимоз».
– Помнишь, как было холодно у нас в ту зиму в Нью-Йорке? – спрашиваю я, натягивая одеяло до подбородка. – Вот у тебя примерно так же.
– Да, но там хозяин квартиры был придурком и тысячу лет чинил обогреватель, – отвечает она. Ее волосы рассыпаны по подушке. – А я просто экономная.
Я провожу ледяными пальцами ног по ее голени.
– Лео тоже говорил, что у тебя холодно? – Уголки губ Стиви дрожат, когда она пытается сдержать улыбку. – Он тебе нравится, так?
– Очевидно, – говорит она, кивая мне за плечо. – Это его свитшот.
Я поворачиваюсь и смотрю на зеленый свитер, свисающий со спинки стула.
– Стиви Миллер, – говорю я. – Ты же не позволила мальчику оставлять одежду у тебя дома.
Она утыкается лицом в подушку и испускает стон, который звучит не очень-то убедительно.
– Я знаю.
Мы дремлем, потом болтаем, пока не приходит время готовиться к предсвадебному ужину. Мы встретимся с родителями в ресторане, и хотя я очень рада, что увижу всех, но думаю, пожалуй, только о Рене: внутри меня будто бы что-то гудит при отсчете секунд до встречи с ним. Я чувствую, что слегка схожу с ума, предвкушение нарастает, пока я поправляю прическу и наношу тушь перед зеркалом в ванной у Стиви, и мне приходит в голову, что наш с Реном секрет будет не так просто сохранить.
Когда мы приезжаем, Рен стоит с Тэдом и Джеми в задней комнате модного коктейльного бара. На Рене бледно-голубая рубашка и темно-синий блейзер.
– Ты как раз вовремя, – говорит Тэд, обнимая меня за плечи. После переезда в Нью-Йорк я всего один раз прогулялась по Портленду: всегда отправлялась на побережье или на юг, повидаться с родителями. Меня здесь не было, когда Тэд или Саша наведывались из Лос-Анджелеса.
Я обнимаю Джеми, потом поворачиваюсь к Рену.
– Джони, – говорит он, как будто это какая-то шутка. Как будто о мои ребра не бьется невидимая колибри. Как будто сам Рен не прикусывает щеку изнутри, чтобы сосредоточиться.
– Рен. Давно не виделись.
– Сто лет, – говорит он, все еще втягивая щеку.
Я подавляю желание отбросить все предосторожности и поцеловать его прямо здесь.
Предсвадебный ужин совершенно в духе Саши – безупречен до малейших деталей. Тщательно составленное меню на основе кухни тех мест, где они с Алексом успели побывать. Кресла отмечены аккуратными карточками: имена гостей выведены тушью и обвиты цветами, соответствующими месяцу рождения. Мы с Реном, как обычно, сидим рядом, и бо́льшую часть ужина наши ноги соприкасаются под столом. Его рука порой ныряет к моему бедру или притягивает мою ладонь и прослеживает линии на ней.
Когда Ханна спрашивает, как дела, я отвечаю, что лучше не бывало.
Мама говорит, что я хорошо выгляжу – здоровой, счастливой. Обычно это меня задевает: «А как я раньше выглядела, мам?» Теперь же приподнимает над землей: она видит, что я могу позаботиться о себе.
В конце вечера, когда гости прощаются, шатаются между столов и расхваливают еду, а шафер Алекса сгоняет в кучу всех, кто собирается поехать с ними сегодня, мы с Реном ныряем в боковой коридор. Кажется, он только для персонала. За нами закрывается бархатная занавеска.
– Это безумие, что я уже соскучилась по тебе? – спрашиваю я, когда он целует меня. Его колено скользит между моими.
– Нет, – шепчет он, находя большими пальцами бедренные косточки. – Я тоже соскучился.
– Знаешь… – Внутри поднимается нечто безрассудное – из-за целого вечера прикосновений под столом, или из-за признания Стиви насчет Лео, или из-за близости Рена – не знаю. – Ты мог бы просто сказать Алексу, что не поедешь. А вместо этого отвез бы меня к себе.
Рен откидывает голову, все еще прижимаясь ко мне, и усмехается.
– Ты не думаешь, что это будет слишком очевидно? Стиви ничего не заподозрит, если ты проведешь у меня еще одну ночь?
Я дуюсь, и он смеется.
– Ладно, согласна, – говорю я и похлопываю его по груди. – Иди и повеселись как следует.
– Поверь, – говорит Рен, и его хватка крепнет, когда он наклоняется, чтобы снова меня поцеловать, – веселее мне уже не будет.
Глава двадцать восьмая
– Надо отдать ей должное, – говорит Стиви, поставив локти на стол, пока мы смотрим на Сашу и Алекса на танцполе. Прозрачные рукава ее платья сияют в свете люстры, звучит последний припев. – Как по мне, это единственный счастливый канун Нового года за долгое время.
Стиви проводит пальцами по розово-золотому конфетти, усыпавшему белые скатерти. Все вокруг блестит, нити с крохотными розовыми звездочками свисают с воздушных шариков, белых и цвета шампанского, парящих под кессонным потолком.
– Она умеет планировать свадьбы.
– Может, и твою спланирует, – говорю я. – Ты ведь выйдешь за Лео, да?
Стиви всю ночь сидела в телефоне, и вчера тоже – когда я проснулась, чтобы попить воды. Она кидает на меня яростный взгляд, но я не успеваю подразнить ее еще: мне на плечо ложится рука, а уха касается теплое дыхание.
– Потанцуешь со мной? – спрашивает Рен.
Пары поднимаются из-за столов. Утихают овации первому танцу, и из динамиков несется песня Lord Huron.
– Осторожней, – сухо говорит Стиви, когда я встаю, держа Рена за руку. – Все подумают, что вы встречаетесь.
– Позвони Лео, – говорю я. – Саша разрешила его позвать.
Как только Саша услышала, что Стиви хотя бы в ком-то заинтересована – даже в том, с кем познакомилась сорок восемь часов назад, – то лишнее приглашение тут же нашлось. Это был показатель того, насколько Саша счастлива на этих выходных – даже готова усложнить тщательно выверенные планы.
– Не знаю, о чем ты говоришь, – отзывается Стиви, вставая и отбрасывая волосы за плечо. – Я иду к бару.
На танцполе я кладу запястья на плечи Рену, а его ладони опускаются на мою талию, но ниже, чем обычно.
– Осторожней, – говорю я, оглядываясь.
Он сдвигает руки на пару сантиметров выше.
– А что, если я не хочу быть осторожным, Джони? – шепчет он, и по коже бегут мурашки.
Мы в такт покачиваем бедрами, и я закусываю губу, когда его ладони снова ползут вверх.
– А сейчас как? – с намеком спрашивает Рен.
Я щурюсь в ответ, но не могу оставаться невозмутимой, когда его ладони внезапно взлетают к моим лопаткам, как будто мы на танцах в средней школе.
– Позиция ясна, – говорю я.
Он, соблюдая приличия, опускает руки на мою талию и оставляет там.
– Что предлагаешь, как проведем полночь? – спрашиваю я.
– Лестницы, коридор, можно под стол залезть, – отвечает Рен, кивая головой в направлении каждой цели. И улыбается моему смеху. – Скажем всем, что нам стало грустно и одиноко, вот и решили поцеловаться, как друзья. Пусть это будет история о том, как мы сошлись.
– Всегда у тебя есть план.
– Я только заполучил тебя, – говорит Рен. – Ты что думаешь, мы пропустим первый совместный Новый год только потому, что родные еще не знают?
Его слова заставляют нечто в моей груди трепетать.
За двадцать минут до полуночи я оставляю Рена с Тэдом и Джеми и бегу в туалет. Щеки раскраснелись, руки подрагивают, ноги не держат. Я чувствую, как меня обволакивает радость, которая раньше бы нервировала: я бы волновалась, что такое счастье недолговечно. Но сегодня прекрасная свадьба, меня окружают любимые люди, и мы с Реном во всем разберемся.
В туалете на стойке, между раковинами, сидит женщина с выбеленными волосами и трет уголок губ.
– Чертов контурный карандаш, – ругается она, когда я мою руки.
Я кидаю на нее извиняющийся взгляд и иду обратно. Осталось пятнадцать минут, я огибаю очередь в гардероб, которая стала длиннее: народ готовится выйти на балкон или крыльцо, чтобы посмотреть на фейерверки. Я уже готова завернуть за угол, как до меня доносится знакомый голос вместе с обрывками музыки, плывущей из бального зала.
– Мы так гордимся тобой, – говорит Ханна. Я различаю ее левый локоть, она стоит спиной ко мне, но я не вижу, с кем она разговаривает. Что-то в ее слегка приглушенном голосе заставляет меня остановиться. – Ты столько для этого работал.
– Конечно.
Это Рен, его голос – мой любимый звук; как песня, которую он описывал: поселилась в голове, но все равно каждый раз чудится новой.
Вступает Грег.
– А что именно A&R-менеджер делает для лейбла звукозаписи? – спрашивает он.
Мое сердце прыгает от безумной радости. Рен получил работу. Рен получил работу, которую хотел так долго, от которой едва не отказался.
Я готова завернуть за угол, не стыдясь того, что подслушивала, и желая праздновать, но спотыкаюсь, когда снова раздается голос Ханны.
– Ты уже сказал Аманде? – спрашивает она. У меня потеют ладони.
– Нет, – ровно отвечает Рен. – Потому что мы с Амандой больше не вместе, мама.
– Но она была такой славной, – воркует Ханна; ее замечание меня задевает. – Знаю, я похожа на заезженную пластинку, но Аманда так хорошо подходила тебе, милый. А уж предложение работы… – Она умолкает.
Рен уже не просто мой друг – и я впервые волнуюсь из-за мнения Ханны. Буду ли я девушкой, которую она для него хотела? Или Ханна мечтала видеть рядом с ним кого-нибудь поувереннее, кого не надо вечно успокаивать? Пусть я не знаю подробностей разрыва Рена и Аманды, но та считала, что его работа недостаточно серьезна. А девушка, заявляющая подобное, не может ему подходить.
Я уже готова оставить их и найти другую дверь в бальный зал, но тут Ханна говорит:
– Так ты правда не примешь их предложение?
Я застываю.
– На Восточном побережье тоже есть лейблы, мама, – говорит Рен.
– Я просто не понимаю, почему ты внезапно сбегаешь, – ворчит Ханна. – Ты наконец-то получаешь работу, ради которой столько трудился, – и что? Решил, что не хочешь? Милый, это твой момент. Ты не можешь вечно быть барменом.
– Я не… – начинает Рен, но я никогда не узнаю, что он собирался сказать.
– Если ты переезжаешь ради Джони… – перебивает Ханна. – Нельзя строить всю жизнь вокруг лучшей подруги.
Я слышала достаточно. Круто разворачиваюсь, бегу через холл и вваливаюсь обратно в туалет. Женщина у раковины до сих пор мается с карандашом для губ. Похоже, она его стирала и наносила несколько раз. Она смотрит на меня в отражении, подняв одну бритвенно-тонкую бровь.
– Все хорошо? – спрашивает она.
Я выкручиваю руки и хожу взад-вперед, и мне настолько не хорошо, что ее вопрос заставляет меня коротко и лающе рассмеяться.
– Ага, – говорю я и запираюсь в кабинке.
Рен. Рен отказывается от работы мечты. Ради меня.
Я вспоминаю вечер в «Превосходстве», когда он сказал, что ему не предложили пост даже после успешной вербовки группы в Бостоне. Я думаю о странном выражении, мелькнувшем на его лице.
Я стою, стиснув кулаки по бокам, пытаясь дышать ритмично. Я не могу позволить ему это сделать. Это же вся его жизнь, все, ради чего он работал. Раньше я отчаянно хотела поговорить о будущем, о том, как все обернется. Но теперь я гадаю: сказал бы Рен про работу или просто заявил, что ему нужно сменить обстановку и он готов переехать в Нью-Йорк? Мне даже кажется, что Ханна права. Рен заслуживает отношений с кем-то в одном городе, заслуживает проводить выходные вместе и планировать семью, а не ждать телефонных звонков, летать через всю страну и сожалеть об упущенных связях и потерянном времени – и все это без конца и края.
Я прижимаю потную ладонь к такой же потной груди – бешено бьется сердце. Дверь туалета распахивается и закрывается, по кафелю стучат каблуки. По какой-то необъяснимой причине я задерживаю дыхание.
– Джони? – зовет Стиви.
Я застываю. Уже почти полночь, и Рен, наверное, меня ищет, гадая, что случилось. Гости скоро пойдут смотреть фейерверки, и я тоже должна быть на празднике. Тогда мы сможем сохранить все в тайне.
– Я вижу твои ноги, – говорит Стиви. – Почему ты стоишь в кабинке? – Она что-то бормочет женщине у раковины, та отвечает. Затем Стиви стучит в дверцу. – Джони, выходи.
Я не хочу открывать. Может, я смогу сидеть в этой кабинке вечность. Но когда Стиви снова стучит, я отпираю, давая дверце распахнуться. Наверное, это выглядит жалко. Но я знаю, что моя сестра не сдастся и не уйдет.
Точно не знаю, как выгляжу, но Стиви тревожно сводит брови.
– В чем дело? – спрашивает она.
Я просто качаю головой.
– Иди сюда, – говорит она, выводя меня из кабинки и усаживая на диванчик напротив зеркал. Мне уже плевать на то, что в полутора метрах от нас пьяная женщина наносит контур на губы так, как будто она бабуин, в вольер которого уронили карандаш.
– Рассказывай, – говорит Стиви, развернув ко мне колени и сжимая мою вялую руку.
– Я… – Это все, что я могу выдавить. В ушах стучит кровь. – Я не могу.
– Ты заболела? – спрашивает Стиви. – Что-то случилось?
Я усмехаюсь. Все случилось. Я влюбилась в лучшего друга и не осознавала этого, пока наше время не начало истекать. Мне не хватило ума остановиться, прежде чем все рухнуло.
– Я не могу этого сделать, – говорю я.
– Что не можешь сделать? – мягко спрашивает Стиви.
Я гляжу на нее, отчаянно желая, чтобы она узнала, прочла мои мысли. Она отклоняется, как будто начинает подозревать или даже догадывается обо всем. В конце концов, мы не были осторожны эти несколько дней.
– Джони, нет, – говорит Стиви.
– Нет, все хорошо, – быстро говорю я. Иначе разрыдаюсь у нее на коленях. Заверю себя, что все нормально, что Рен отбросит свою жизнь ради меня и что не будет обижаться, сколько бы времени ни прошло: два месяца, полгода, год, – и что я не буду обижаться, если он станет на меня давить. Я уговорю себя, что мы не разойдемся: ведь я для него важнее всего. Представлю, что мы не шагаем слепо к краю утеса. – Все хорошо, ведь так Рен будет счастлив, – выдыхаю я, и у меня болят щеки, когда я пытаюсь улыбнуться.
– О чем ты? – спрашивает Стиви, и я клянусь, у нее тоже заблестели глаза. – Он так тебя любит, Джони.
Мне бы спросить, откуда она знает, как давно она знает. Но у меня немеют руки, и звон в ушах становится громче с каждой секундой, а ее слова едва ли что-то для меня значат.
– Стиви, – сдавленно говорю я, хватая ее за запястье. – Пожалуйста, не спрашивай почему. Просто… мне надо уехать.
Поднявшись, я замечаю, как женщина у зеркала наблюдает за нами.
Выражение лица Стиви сменяется если не на понимающее, то на принимающее. Она тоже встает.
– Хорошо, – говорит она. – Я еду с тобой.
– Нет. Останься. Веселись. Позвони Лео.
– Мне сейчас плевать на Лео. Я еду с тобой.
Она берет меня под локоть.
– Стиви, нет, – огрызаюсь я, стряхивая ее руку и резко поворачиваясь. – Я уеду одна.
Ошеломленная, она отступает на шаг.
– Извини, – говорю я. – Просто… Я вернусь в твою квартиру. Увидимся, когда ты приедешь, ладно?
Я вижу, что она хочет возразить. Но вместо этого говорит:
– Ладно.
Я выдавливаю слабую улыбку, хотя и кажется, что у меня вот-вот остановится сердце.
– Мне просто… надо уехать. Придумаешь для меня отговорку?
– Конечно, – говорит сестра.
Я поворачиваюсь в дверях, в последнюю секунду:
– Пожалуйста, не говори маме.
Стиви странно смотрит на меня, сжимая губы, как будто почти разочарована. Но наконец-то кивает, и я ухожу.
В очереди в гардероб я хватаю себя за локти, постукиваю мыском туфли по полу и оглядываюсь через плечо каждые несколько секунд. Я должна забрать вещи и свалить отсюда, пока по лестнице не спустились родные: мама, Тэд, Рен. Я проверяю время на телефоне. Восемь минут до полуночи.
Когда я выхожу, холодный воздух бьет меня так, будто хочет запихнуть обратно в холл. Я кутаюсь в пуховик и наклоняю голову против ледяного ветра. Скользит поземка, мелькают снежинки. Когда мы сюда приехали, я думала, что фасад исторического отеля романтичный, сплошь кирпич и белая отделка, но теперь он кажется внушительным, резко выделяющимся на фоне современных зданий. Я достаю телефон и заказываю ближайшую машину, а потом смотрю, смогу ли сесть на самолет завтра утром.
Я говорю себе, что поступаю правильно. Это ведь и значит любить кого-то – ставить его счастье выше своего. Это мой шанс доказать Рену, насколько я его люблю.
Но я не ожидала, что любить кого-то – это так больно.
– Джони?
Сперва я удивляюсь, когда слышу его голос. Но быстро признаю: конечно, он бы нашел меня.
Я поворачиваюсь, засовывая телефон в карман.
– Давай я отвезу тебя домой, – говорит Рен. Он останавливается рядом на тротуаре – без пальто, только в пиджаке, а в волосах уже снег. – Стиви сказала, что тебе нехорошо.
– Нет. – Я качаю головой. Паника подкрадывается, как не делала месяцами, а то и годами. Настоящая, дикая, неподвластная мне. – Я уже заказала машину. Оставайся.
– Не хочу я оставаться, – говорит он. – Давай я позабочусь о тебе.
– Рен, – умоляю я, обхватывая себя руками. – Пожалуйста, иди внутрь.
Я смотрю, как Рен хмурится и сжимает губы.
– Куда ты едешь? – спрашивает он.
Я сглатываю.
– Обратно к Стиви.
– Джони, – говорит Рен, и в этот момент я опускаю занавес между своими чувствами и действиями. Я не могу допустить, чтобы Рен узнал, как сложно мне бросать его. Убийственно. Бросать все это. Нас. Каждый раз, когда он догадывался о моей боли, даже проблеск эмоций исчезал с его лица.
– Ты поговоришь со мной? – спрашивает Рен, подступая и протягивая руку к моему предплечью.
Я отодвигаюсь. Поднимаю на него взгляд, сердце мучительно колотится в груди, а губы размыкаются, тело становится непослушным.
– Рен, – говорю я. – Это не будет… – Слова обрываются. Я повторяю слабым голосом: – Это было ошибкой.
Он не двигается.
– Что было ошибкой?
– Все это.
Рен тихо смотрит на меня минуту, прямо в глаза. Поджимает губы. Он будто бы пытается осознать. Я таращусь в ответ, стараясь не выдать смятения.
– Ты не серьезно, – наконец говорит он. Глядит на меня, как будто не верит, как будто мои слова противоречат реальности. Его дыхание вырывается клубами пара.
Я понимаю, что так я и запомню сегодняшний вечер. Это будет Рен в костюме и галстуке на морозной городской улице.
Я опускаю взгляд на тротуар между нами.
– Серьезно, – говорю я. – Августа не должно было случиться. Мы… мы поспешили.
– А как же последние дни? – спрашивает Рен, и его голос ломается.
Это заставляет меня посмотреть на него. Ошибка. Я никогда не представляла, каково это – обижать Рена, как это будет выглядеть и ощущаться. Но это подобно удару ножом.
– Прости, – говорю я. – Надо было что-то сказать раньше. Но мы не можем, Рен, это… это слишком.
– Ладно. – Рен кивает и трет висок. – Тогда притворимся, что этого не было. – В его голосе звучит отчаяние.
Я хочу вернуться на четыре месяца назад. Вот она – правда о моих чувствах. Нам не спасти дружбу. Если я соглашусь притворяться, то рано или поздно вновь поддамся соблазну и позволю Рену сделать ход, позволю отказаться от работы мечты, от целой жизни просто потому, что он мне нужен. Может, через год мои чувства изменятся. Может, через месяц я проснусь и решу, что поспешила. Но сейчас мне сложно думать, эмоции сменяются с каждым следующим вдохом. Я должна убраться отсюда, но если попробую объяснить причины, то мы снова окажемся в тупике.
– Не знаю, смогу ли, – говорю я.
Рен шагает ко мне.
– Ты моя лучшая подруга. Что… что я буду без тебя делать?
Я слышу в его голосе тот же страх, что чувствую сама: я тоже не могу представить мир без него. Это кажется невозможным.
– Мы облажались, Рен, – говорю я и сердито утираю щеки, сообразив, что они мокрые. – Мы обещали не пересекать черту и теперь ничего не вернем.
– Когда мы обещали не пересекать эту черту? – спрашивает Рен.
Я снова поднимаю на него глаза.
– Что?
– Когда мы вообще говорили, что не пересечем эту черту? – Голос тверд, как будто Рен нашел повод меня удержать.
– Не говорили, – признаю я. – Но…
– Тогда в чем проблема? – давит Рен. – Ну, мы ее пересекли, ну, ты больше этого не хочешь. Я…
– Лучшие друзья этого не делают, Рен.
– А мы сделали. – Он снова шагает ко мне. – Мы хотели этого.
Я закрываю глаза, зажмуриваюсь, как будто так станет легче. Но ничего не сделает это легче. Единственное, что заставит его согласиться, – моя ложь; я скажу то, во что не верю, но что заденет за живое.
– Не думаю, что ты знаешь, чего хочешь, – говорю я, и Рен отступает на шаг.
– Я не знаю, чего хочу, – повторяет он себе.
– Твоя работа, – говорю я, желая показать, что мне известно о его планах, но не могу продолжить, ведь тогда он попробует меня переубедить. Я не сомневаюсь в том, что здесь он будет счастливее всего. И для верности добавляю: – Аманда. Вам было хорошо вместе.
– Мне нужна ты, Джони, – говорит он и смотрит умоляюще.
Это именно те слова, которые я хочу слышать, и именно те слова, которые слышать больно. Я пытаюсь вспомнить цитаты из книг и фильмов, которые смогут оттолкнуть нас и защитить друг от друга.
– Я думаю, тебе нужна лишь версия меня, – говорю я. Это ужасно несправедливо, но я не знаю, как еще его убедить. – Последние несколько лет ты видел отпускной вариант. Романтика есть, только когда мы ограничены во времени. Тебе нужна эта традиция. – Я машу рукой на здание. – Свадьбы.
– Это неправда.
Он изучает мое лицо так, будто хочет удостовериться, что я все выдумываю.
– Это правда, – говорю я, резко и быстро. – У нас никогда не было ничего настоящего, Рен. Это всегда должна была быть фантазия.
Тут он затихает, получив последний удар. Но потом ему приходит в голову что-то еще, и его взгляд темнеет.
– Ты ведь собиралась улететь? – спрашивает он.
– Я…
Я запинаюсь и прижимаю руку к животу. Кажется, что нить, сшивающая вместе две моих жизни, быстро расходится, как будто рвется один из тщательно собранных персонажей для «Ново».
– Нет, я… – Стоя здесь, перед обломками наших отношений, я опускаю голову. – Я бы позвонила.
Где-то над нами смутные голоса начинают отсчет. Мы глядим вверх. Мы должны были веселиться в этой толпе, встречая еще один год. Мы могли бы быть там, в другой жизни, – а может, у нас получилось бы и в этой. Стоит лишь забыть последние несколько минут и все устроить. «Я только заполучил тебя».
Но потом Рен смотрит на меня безучастно.
– Позвонила.
Он кивает. Я хочу потянуться к нему, сказать, что люблю его, что беру все слова назад.
– Рен… – говорю я, когда над нами раздается ликование и первый фейерверк рвется в небо.
– Нет, – говорит он. – Все в порядке.
Он снова смотрит на меня. Такое чувство, будто у меня что-то украли. Рен пятится, одна рука в кармане, другой он потирает подбородок. Над его головой сияет золото. Потом он роняет руку. Кивает мне.
– Удачи с фильмом, Джони.
И уходит. Просто вот так.