Глава двадцать третья

Когда я просыпаюсь утром, то вижу Рена рядом, его ладонь поверх моей. Мы оба лежим на боку, лицом друг к другу, так же, как и уснули. Когда мы вернулись в дом вчера ночью, то обнаружили, что Тэд раскинулся на надувном матрасе, который должен был делить с Реном, а Саша уснула на диване. Мы заночевали на втором надувном матрасе.

Рен улыбается мне, неторопливо и тепло, как будто еще просыпается. Мы устроились не вплотную, лишь его пальцы, легкие как перышко, скользят по моим медленными кругами. И это заставляет меня прижаться к нему, стиснуть его руку, обнять.

«Доброе утро», – беззвучно шепчу я, сомневаясь, проснулся ли уже кто-то.

– Доброе утро! – окликает с кухни Стиви, после чего раздается громкое жужжание кофемолки.

Мы разнимаем руки. Я приподнимаюсь на локте, а Рен перекатывается на спину. Стиви наблюдает за нами через окошко в гостиную. Волосы сбились на одну сторону, а под глазами залегли тени. Однако выглядит она ужасно самодовольно.

– Кофе почти готов, – говорит Стиви, отпуская кнопку на кофемолке. – Мне надо к «Ферну».

С этими словами она берет кофемолку и уносит ее вглубь кухни, к кофеварке.

Рен протирает глаза, потом закидывает руки за голову – мышцы так и играют под загорелой кожей. Он оглядывается, и мы снова коротко улыбаемся друг другу.

Он рассматривает меня. Мы обмениваемся беззвучными фразами: «иди сюда», и «я не могу», и «давай уйдем в другое место», – пока Тэд не начинает со стоном возиться на своем матрасе. После этого наш молчаливый диалог обрывается.

– Розовые шоты, – бормочет Тэд. – Розовые шоты.

Мы с Реном чистим зубы над кухонной раковиной, пока все остальные циркулируют по ванным комнатам. Мы облокачиваемся по разные стороны стойки. Кажется, что он едва сдерживает улыбку, и его взгляд непрестанно скользит по мне.

Как и планировалось, мы собираем команду – по крайней мере, тех, кто смог выползти из кровати, – оставляем в покое гитариста группы, басиста и Оливера и направляемся к закусочной ниже по улице. Саша ненадолго останавливается, склонившись над клумбой с прижатой к животу рукой. Она вытягивает вторую руку в нашу сторону, поднятый палец как бы говорит: «Не подходите ближе». Потом она приходит в себя и, слава богу, не блюет в пионы.

– Все в порядке? – спрашивает Рен.

– У меня была тяжелая ночка, – отвечает Саша, похлопывая его по плечу. – Но спасибо, младший братец.

«У Ферна» – классическая закусочная, если такие вообще существуют. Мы набиваемся за угловой столик, устраиваемся на потрескавшихся сиденьях из зеленого винила. Мы с Реном занимаем места рядом друг с другом, но вскоре становится тесно, и я чувствую малейшие движения его тела. Тепло его предплечья, когда мы оба тянемся за водой, прикосновение его бедра, когда Тэд наклоняется и берет сахар или когда Лео поворачивается, чтобы сказать что-то Деву. В какой-то момент Рен вытягивает руку вдоль спинки сиденья. Он легонько постукивает пальцами прямо над моим плечом, и мне приходится постараться, чтобы не расслабиться рядом с ним.

– Готовы пробежаться по плану на сегодня? – интересуется Лео.

Саша не отвечает. Она так и не сняла солнечные очки и напоминает поддатую Кеннеди, пока прихлебывает кофе: темные волосы, пятна на губах, белоснежная рубашка, буднично свисающая с одного плеча.

– Не спрашивай о плане еще как минимум час, – говорит Тэд.

– Вы знали, что сегодня день подготовки к свадьбе. – Кажется, Саша снова оживает, но голос звучит не очень убедительно. – Никто не заставлял тебя пить розовые шоты.

– Умоляю, не упоминай розовые шоты, – говорит Тэд.

– Понимаешь, подобные розовые шоты не стоит пить один за другим, – говорю я. Громкий стук сотрясает солонки и перечницы. – Прости, Тэд. – Его локти на столе, голова лежит на руках.

Когда подходит официант, оттягивая на себя внимание, рука Рена опускается на мое плечо. Достаточно невинный жест, чтобы никто не заметил. Наши ноги под столом прижимаются друг к другу, и разговор превращается в белый шум, и…

Кто-то громко откашливается, возвращая нас в настоящее. Я поворачиваюсь: Стиви таращится на меня. Когда мы встречаемся взглядами, она начинает по одной засовывать картошку фри в рот, как оголодавший хомяк, и выглядит это жутковато. Я тянусь за своим кофе. Ладонь Рена снова оказывается на спинке сиденья.

На выходе Стиви хватает меня за руку, ведет под тент перед рестораном и затаскивает за газетную стойку.

– Не хочешь рассказать мне, куда это вы с Реном ходили вчера ночью? – спрашивает она. – Или почему держались за руки сегодня утром?

Тэд и Лео стоят на другом конце дворика, возле автомата с конфетами. Лео складывает ладони лодочкой, Тэд сует в автомат четвертак, и оттуда высыпается пригоршня Chiclets многолетней давности.

– Не знаю, Стиви. – Я бросаю взгляд на Рена, прислонившегося к стене рядом с торговыми автоматами. На нем солнечные очки, руки в карманах выцветших голубых джинсов, и он слушает какую-то занимательную историю от Дева. Фигура Рена шикарна; во мне просыпается приятная дрожь.

– Джони, – говорит Стиви.

Я смотрю на нее.

– Просто так вышло – взялись за руки во сне, – говорю я, и технически не обманываю.

– Ты мне врешь. – Стиви переносит вес с ноги на ногу и слегка надувает губы. – Я не могу понять почему.

– Ничего такого, Стиви, – уверяю я, потом подбрасываю еще одно зернышко правды – во искупление остальной лжи. – Мы говорили вчера ночью.

– О чем?

– О том, чтобы снова быть друзьями, – отвечаю я. Мы ведь действительно разговаривали об этом, просто не вчера ночью.

Она прищуривается – отчасти потому, что солнце бьет в глаза; но я точно знаю: сестра пытается раскусить меня.

В этот момент Тэд испускает вопль, пугая группу прохожих, которые отпрыгивают на мостовую.

– Смотрите! – орет Тэд и бежит к нам, поднимая над головой нечто переливающееся. – Смотрите, что вытащил Лео!

– Черт возьми, – произносит Стиви, когда Рен и Дев подходят к нам и мы все собираемся вокруг Тэда, триумфально потрясающего своим призом.

– Не может быть! Вам удалось вытащить Капризного Цыпу, – говорю я.

– Я думала, это миф, – признается Стиви. – Рекламный трюк, чтобы мы совали четвертаки в эту идиотскую машину.

Тэд держит перед нами блестящую наклейку, на которой изображен цыпленок на серфе, в кепке задом наперед, в солнечных очках и, кажется, с упаковкой пивных банок под крылом, но картинка довольно размытая. Капризный Цыпа, как мы его назвали, стал почти что городской легендой. Его изобразили на торговом автомате с конфетами, рядом с остальными вариантами наклеек – мороженым, котиками, даже дельфинами в ковбойских шляпах. Но наклейка с цыпленком не выпадала ни разу. До сих пор.

– Не может быть, что он все эти годы лежал там, – говорит Рен.

Лео, всегда готовый помочь, бежит обратно к автомату, пытаясь найти в кармане четвертаки.

Мы еще в детстве пытались добыть Капризного Цыпу. Завтрак «У Ферна» был традицией в последнюю субботу отдыха на побережье. Мы набивались в машины и ехали в город. Родители занимали один стол, дети – другой. Стиви вечно настаивала на том, чтобы сидеть между мной и Реном: по ее мнению, мы слишком громко шептались, когда находились рядом. А еще он играл с ней в крестики-нолики на салфетках, поддаваясь каждый раз.

После завтрака родители пили кофе и любовались заливом, а мы спускали всю мелочь в торговых автоматах. Когда мы поняли, что Цыпа не выпадает никому, он стал желанной целью, но нам не везло. Мы с Реном в итоге устали пытаться, и он просто покупал «Скитлс». Мы садились вдвоем, вытянув ноги. Рен высыпал конфеты на ладонь, и мы спорили о том, какой цвет лучше, а Саша с Тэдом продолжали крутиться возле автомата, и Стиви вместе с ними. Я все еще нахожу эти наклейки: в карманах пальто, вложенные в книги в качестве закладок, и даже на старой бутылке для воды у меня выцветший стикер от леденца.

– Эй, народ! – окликает нас Лео, и мы синхронно, как единый организм, поворачиваем головы к автоматам. Лео вскидывает кулак. – А автомат-то пустой!

– Черт побери, – повторяет Стиви. – Капризный Цыпа был самой последней наклейкой?

– Вы понимаете, что это значит? – спрашивает Тэд. Мы все смотрим на него. – Мы договаривались, что сделаем это.

Все остальные молчат.

– Да ладно, – говорит Тэд, притоптывая ногой. – Мы обещали, что сделаем татуировки с Цыпой, если когда-нибудь его добудем!

Он поворачивается к Рену, как будто может его убедить.

– Из нас всех только у вас с Джони есть парные татуировки.

– Неправда, – говорит Стиви. Она закидывает за щеку шарик жевательной резинки, которым ранее поделился Лео. – Мы с Джони сделали татуировки в Нью-Йорке.

– Это солнце и луна у тебя на ребрах? – спрашивает Рен о крохотных символах, напоминающих, что мы со Стиви – половинки друг друга. Он стоит у меня за спиной и говорит тихо, но Стиви слышит вопрос, и ее взгляд взлетает к нам. Я пихаю Рена локтем в живот, и он кашляет, чтобы скрыть короткий «уф».

– Никто не будет делать татуировки с Капризным Цыпой. – Строгий голос Саши заставляет всех вздрогнуть. Она стоит на мостовой, в нескольких метрах от нас, лицо под солнечными очками будто каменное. – Нам не по двенадцать лет. Ты уже отцом стал, Тэд, повзрослей.

Не решившись спорить, мы направляемся к дому. Рен отстает на шаг, чтобы пойти рядом со мной.

– Поверить не могу, что этот этап нашей жизни завершен, – говорит Тэд где-то впереди. – Я думал, эра Капризного Цыпы не кончится никогда.

– Десять долларов на то, что Саша попытается украсть наклейку к вечеру, – говорит Рен, спуская на нос солнечные очки и наклоняясь ко мне. – По словам Тэда, она вечно таскает его вещи в Лос-Анджелесе.

– О, ставлю полтинник на то, что Цыпа до понедельника окажется у Стиви, – отвечаю я.

– А ты его себе не хочешь? – спрашивает Рен.

– Я недостаточно смелая для такого сражения.

– Угу, – бормочет он. Мы улыбаемся друг другу, шагая бок о бок. Пальцы Рена скользят по моему локтю, там, где красуется наша совместная татуировка, потом вниз, к ладони, и слегка сжимают ее.

Я поднимаю глаза и успеваю заметить, как проницательная Стиви отводит взгляд.

Глава двадцать четвертая

– Если я никогда в жизни больше не увижу гирлянд, соскучиться по ним не успею, – говорит Тэд, вырывая из земли еще один кол с поддерживающим крюком и наматывая на него гирлянду, висящую на локте.

Мы все рассыпались по побережью: подготавливаем площадки к празднику и вычеркиваем пункты из списка Саши. Лео и Стиви в городе с его родными, прибывшими вчера вечером. С утра на кухне Лео вел себя тихо и напряженно. Таким я никогда его не видела и заволновалась, что присутствие его родных может все испортить. Но потом заметила, как Стиви и Лео переплетают пальцы, и поняла, что вместе они выдержат этот день.

– Гирлянды на твоей свадьбе были шикарными, – говорю я Тэду.

Мы уже на полпути к маяку. Топик пропотел насквозь, а я все повторяю одни и те же действия: в третий раз вырываю из земли, как нам казалось, идеально размещенные колья. Потому что Саша сообщила, что они должны вписываться в границу леса, а не начинаться слишком рано на тропинке. Кроме того, нам не хватает гирлянд, и этими мы обрамим лужайку от домика смотрителя до края мыса. Ну, чтобы завтра никто не рухнул в объятия смерти во время тостов и танцев.

– Они и были шикарными, – говорит Тэд и тяжело вздыхает. За ним, в просвете меду деревьями, я вижу океан. – Потому что их вешал кто-то другой.

Я фыркаю, дергая особенно упрямый кол. Тот резко высвобождается и заставляет меня попятиться. Я цепляюсь пяткой за камень и падаю, в последнюю секунду выставляя назад руки.

– Ты цела? – Тэд роняет тщательно свернутую гирлянду и спешит ко мне, с легкостью переключаясь в родительский режим. Только в этом случае ребенок – я.

– Все нормально, – отвечаю я и срываюсь на что-то вроде безумного смеха. Отряхиваю ладони и хватаюсь за его руку.

Тэд помогает мне встать и проводит ладонью по лицу.

– Тэд. – Я пихаю его под локоть. – В чем дело? Расстраиваешься из-за Капризного Цыпы?

Он почти неохотно встречается со мной взглядом. У него такие же карие глаза, как у его мамы и Рена.

– Я так люблю Кейти, – отвечает он. – На этой неделе мы в разлуке, и такое чувство, будто я потерял часть себя.

– Наверняка так и есть, – киваю я, ожидая, что еще он скажет.

Тэд для меня как старший брат. И пусть он всегда шутливый, его комментарий о том, что некий этап нашей жизни закончен, заставил меня задуматься: не переживает ли Тэд сейчас трудности?

– Не знаю, – бормочет он. – Просто… мне ведь тоже нравится этот перерыв, я могу быть просто собой. – Он выдыхает и с прищуром смотрит на меня. – Прости за вчерашнее.

– В смысле, ты извиняешься за то, что выпил слишком много шотов, которыми Стиви всех буквально поливала? – спрашиваю я. Кошмар, он решил, что мы правда так подумали. – Мне кажется, тебе можно иногда устраивать перерыв. Это не значит, что ты не великолепный отец.

Тэд вздыхает.

– Спасибо, Джони. А ты хочешь что-нибудь обнародовать?

– О, много чего, – отвечаю я, снова подходя к краю дорожки. – Но у нас есть работа.

– Эти гребаные гирлянды, – говорит Тэд.

– Эти гребаные гирлянды, – повторяю я.

– Эти гребаные гирлянды, – раздается за нашими спинами бодрый голос Саши, направляющейся к маяку, – можно оставить вдоль тропы. Мы нашли нужные для лужайки.

– Ты что, шутишь? – Тэд выбрасывает руку, указывая на участок, на котором мы уже все сняли. – Саша…

– Иногда для отличного результата требуется несколько попыток, – говорит она, подражая его жесту. – Рим не за день строился.

Тэд запрокидывает голову, издавая нечто похожее на рычание.

– Хорошо, что мы вешаем паскудные гирлянды, а не строим империю.

– Вот именно, – говорит Саша. – Так что можете… Джони, у тебя кровь.

Я опускаю взгляд туда, куда она указывает, и хмыкаю:

– Вы посмотрите.

Из небольшого пореза на щиколотке струится кровь и уже пачкает сандалию. Если честно, Саша предупреждала меня, что это неподходящая обувь, когда мы выходили из дома.

Я отмахиваюсь.

– Все нормально.

– Не нормально. Если разовьется гангрена, ты не сможешь присутствовать на свадьбе сестры, – отрезает она. – Пошли.

– Мне кажется, так быстро гангрена не разовьется! – кричит Тэд нам в спины, пока она меня утаскивает. – Я разберусь с гирляндами, не волнуйся!

– Я пришлю ее назад через пять минут! – кричит ему Саша, как сержант-инструктор, которым она уж точно могла бы быть. Она ведет меня по тропинке к маяку, придерживая под руку, как будто в любой момент я могу потерять равновесие и, проломившись сквозь кусты, рухнуть с обрыва в океан.

Саша тащит меня мимо папы и Грега, размечающих на лужайке расположение стульев, которые доставят завтра для церемонии. Помогает подняться по ступенькам в домик. По обе стороны помещения, в котором мы с Реном ставили столы, распахнуты двери.

– У меня тут где-то есть аптечка, – говорит Саша, подталкивая меня к одинокому стулу рядом с барной стойкой. Возле нее Рен разгружает коробки. – Подожди.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, когда Саша нагибается и копается за стойкой с таким видом, как будто считает, что лишняя секунда, потраченная на поиски пластыря, погубит свадьбу.

– Просто крохотная царапина, – отвечаю я, закатывая глаза. – Она…

– Саша!

Мы оба оборачиваемся и видим залетающую внутрь взбешенную маму.

– Что? – рявкает Саша, выпрыгивая, как суслик из норы, с аптечкой в руке.

– Грузовики приехали, – говорит мама.

– Какие грузовики? – В голосе Саши столько децибел, что он гулом разносится по комнате.

– Стулья, танцпол, шатер, – говорит мама.

– Они должны были доставить все это завтра. Сегодня только минимальная расстановка!

Рен округляет глаза, и мне приходится скрыть усмешку ладонью.

– Рен, – говорит Саша, вжимая аптечку ему в грудь. – Займись этим срочным случаем. Кэрол…

Она кивает на выход, а затем они вдвоем срываются с места – с прямыми спинами и горящими взорами.

– Саша еще строже, чем обычно, – замечает Рен, вытаскивая табурет-лестницу из-за стойки и ставя рядом со мной. Он кладет мою ногу себе на колени, нежно касается кожи кончиками пальцев.

– Немного, – соглашаюсь я. – Все из-за свадьбы. Возможно, еще и похмелье.

Рен осторожно поворачивает мою щиколотку, чтобы разглядеть царапину. Я смотрю, как он очищает ее и наклеивает пластырь.

– Ну, что думаешь? – спрашиваю я. – Я буду жить?

– Прогноз благоприятный, – отвечает Рен. Его рука остается на моей ноге, когда он поднимает взгляд. – Привет.

– Привет, – говорю я, не в силах удержаться от улыбки во весь рот. – Как тут дела?

– О, ну знаешь, – говорит Рен. – Саша считает, что подготовка бара – это вопрос жизни и смерти.

– Значит, она выбрала для работы верного человека. – Я смотрю на бар за нашими спинами. – Мы с Тэдом в четвертый раз вешаем гирлянды.

– Я слышал. – Пальцы Рена скользят выше, к колену. – Я могу спросить Тэда, не хочет ли он поменяться.

– М-м, – отзываюсь я. Рен касается края шорт и начинает играться с выбившейся ниткой. – Неужели ты хочешь исцарапаться, развешивая гирлянды по кустам?

– Если ты будешь там – разумеется. – Он берется за ножку моего стула и двигает его ближе, не отпуская моего бедра.

Улыбаясь, я закидываю и вторую ногу ему на колени и отвечаю на поцелуй.

– Именно этим мы и не должны заниматься, – говорю я.

– Что, целовать тебя – это не пункт из списка Саши?

– Эй, – говорю я, чуть отстраняясь. – Ну ты молодец, что заикнулся о моей татуировке.

– Я видел тебя в купальнике после того, как ты ее сделала, – беспечно возражает Рен, прижимая ладонь к моей спине.

– И моей сестре, подозревающей нас во всем и вся, совершенно на это плевать.

– Значит, нам нужно прекратить, – кивает он в ответ на мой кивок.

Но мы не прекращаем. Он запускает ладонь под мой топик, накрывая упомянутую татуировку, и сглатывает, когда я не сдерживаю стона.

Телефон в кармане Рена вибрирует.

– Угу, – отвечает он на приказы Саши. – Нет… а ты не… – Он умолкает, вздыхает и протягивает телефон мне. – Она хочет сказать тебе пару слов.

– Привет, Саш, – говорю я.

Внимание Рена возвращается к моим ногам, до сих пор перекинутым через его бедра. Он просовывает под колено пальцы и медленно его обхватывает, как делал в дни нашей юности. Тогда я смеялась и отбивалась, но теперь прикосновение пробирает меня так, что сжимаются пальцы ног.

– Нам не хватает гирлянд, – говорит Саша.

Рен проводит губами по моему плечу, и я сдерживаю громкий вздох.

– Но ты же только что говорила…

– Да, – подтверждает она. – Но это было до того, как они продолбали график и не привезли гирлянды для домика и… – Прервавшись, она обращается к кому-то рядом; должно быть, страшно слышать ее угрозы в свой адрес. – Тебе и Рену нужно сгонять в город и скупить все гирлянды, которые получится найти.

Я отключаюсь и смотрю на Рена. Тот поднимает голову, ожидая услышать Сашин указ. Глаза у него нежные и ясные. Мне бы очень хотелось податься вперед и поцеловать его, задержать нас в этом мгновении, а не отправляться за покупками. Еще пара гирлянд, и свадьбу будет видно из космоса. Я вздыхаю и запускаю пальцы в волосы Рена.

– Похоже, мы с тобой едем в город, Уэбстер.

* * *

Поездка оказывается желанной передышкой от хаоса в доме. По пути я несколько долгих минут восхищаюсь тем, как отлично на Рене сидит простая белая футболка. Заметив мой взгляд, он корчит рожу – и я отвечаю тем же. Если бы я могла проглотить этот момент, он питал бы меня долгие дни; я научилась бы жить только за счет минут, проведенных наедине с Реном.

В строительном Рен ведет меня под руку по узким проходам. На нем светло-коричневые шорты; и стоит ему коснуться голым коленом моего бедра, как по коже будто бы пробегает жгучая искра.

Мы находим то, что ищем, в дальнем углу, среди позабытых товаров для вечеринки: надувных плотов-фламинго с пятидесятипроцентной скидкой, засунутых в порванные коробки, и скатертей в честь Четвертого июля, которые в следующем году опять пойдут за полную цену. По центру кучи – гирлянды, которых, надеюсь, хватит, чтобы Саша осталась довольна.

– Две по пятнадцать метров или одну тридцатиметровую? – спрашиваю я.

Рен обнимает меня за бедра, кончики пальцев забираются под футболку. Он наклоняется ко мне, задевает носом шею.

– Хм, – тянет он, его голос отдается в теле вибрацией. Я прикасаюсь к его рукам, завороженная их теплом. – Нам нужно хорошенько это обдумать, Джони.

– Тебе не кажется, что мы скоро понадобимся Саше в доме? – спрашиваю я, чувствуя, как кружится голова.

– Сейчас мне плевать на то, чего она хочет, – выдыхает Рен мне на ухо.

– Мы можем куда-нибудь поехать, – говорю я, откидывая голову на его плечо.

Он сжимает мою талию и хрипло шепчет:

– Джони. Мы не должны поговорить об этом?

Я смущаюсь. И почему именно Рен указывает на то, что мы пытаемся сбежать от реальности?

– Конечно, – отвечаю я. – Но не сейчас. Сегодня у нас предсвадебный ужин, завтра свадьба – можно подождать, пока не вернемся в Портленд.

Лоб Рена прорезает морщинка – и я понимаю, что сказала. Замираю, как замеченная хищником добыча. Может, если не двигаться, он не поймает.

Точно не знаю, почему я это произнесла. Рано или поздно мне придется съезжать из квартиры в Нью-Йорке, но я не думала об этом на неделе и полагала, что с этим придется разбираться – и тут до меня доходит с такой ясностью, что желудок падает вниз, – послезавтра. В воскресенье. Когда я сойду с самолета и возвращусь к руинам прежней жизни. А сейчас я тут, и мы целуемся с Реном в проходе строительного магазина, как озабоченные подростки, как будто прошлое и будущее нас не касаются.

– В смысле, – говорю я, поворачиваясь к нему. – Когда мы… Не знаю. Когда снова окажемся в одном месте.

Рен смотрит проницательно, как в детстве; ему будто бы видны все мои мысли. Я жду от него вопросов, но он только притягивает меня к груди, и это соприкосновение прогоняет тревогу. Кажется, если Рен не станет меня отпускать, это решит все проблемы. Он поднимает руку и легонько дергает за концы моих волос.

– Мне нравится новая прическа, – говорит он. – Пойми меня правильно, я обожаю твои длинные волосы, но это в твоем стиле.

– Правда? – Я морщу нос. Рен задумчиво улыбается, и я переношусь в мир, где мы не расходились, где мне не пришлось стричься – или пришлось, а он гораздо раньше сказал, что мне идет. – Меня это так бесит.

– Почему? – спрашивает он.

Я вяло пожимаю плечами.

– Иногда кажется, что я не осознаю, чего хочу. И лишь когда вселенной это надоедает, она бросает мне в лицо желаемое.

Рен смеется.

– Вселенная бросила тебе в лицо новую прическу?

Я упираю подбородок ему в грудь и поднимаю взгляд.

– Что-то вроде того.

Я не уточняю. Три года назад чувства к Рену открылись так внезапно, что меня будто бы перевернули и перетряхнули – и до этого момента я не вставала на ноги.

Глава двадцать пятая

Остаток дня мы проводим в спешке, перевешиваем старые гирлянды и натягиваем новые. Рен продолжает обустраивать бар, мама расставляет на столах украшения. Все остальные рассыпаны вокруг – заняты тем, что определила для них Саша.

Я едва успеваю принять душ за десять минут до предсвадебного ужина, в рекордное время мою голову и брею ноги. Сушу волосы перед зеркалом в комнате Стиви и Лео, переодеваюсь в терракотовое платье-комбинацию с воротником «хомут» – и чуть не сталкиваюсь с кем-то в коридоре.

– Привет! – Муж Саши, Алекс, только что приехал, сумка еще висит на плече. – Давно не виделись!

Я приветственно обнимаю его и начинаю спрашивать, как полет, и тут Саша высовывает голову из своей комнаты. Я никогда еще не видела ее такой измотанной: щеки раскраснелись, волосы всклокочены. Мне не в первый раз на этих выходных кажется, что она на пределе, что странно. Обычно Саша хладнокровна.

– С тобой все в порядке? – начинаю спрашивать я, но она перебивает.

– Двадцать минут на подготовку! – кричит она то ли Алексу, то ли мне. Мы с ним понимающе переглядываемся и расходимся в противоположных направлениях.

Когда я выхожу на веранду, Рен заканчивает застегивать рубашку, остались еще две верхние пуговицы. Я чувствую слабый запах цитрусового мыла, который наши мамы покупают сюда. Волосы Рена еще слегка влажные после душа. На телефоне играет музыка, песня Ника Дрейка. Я закрываю за собой дверь и, бросив грязную одежду на постель, поворачиваюсь к Рену.

– Как щиколотка? – спрашивает он, когда я провожу пальцами по его воротнику.

Поднимаю ногу и смотрю на свежий пластырь.

– Практически вылечена, – говорю я и вскидываю голову. – У меня был очень хороший доктор.

Рен лезет в задний карман.

– У меня для тебя кое-что есть.

– У тебя для меня кое-что есть? – переспрашиваю я, пытаясь заглянуть ему за спину. – Мы что, идем вместе на выпускной бал?

Рен закатывает глаза и улыбается.

– Мы уже ходили вместе на выпускной бал.

– Да, и ты разбил сердца всем претенденткам, ведь пришел со своей подругой, – говорю я.

Тогда это казалось очевидным; конечно, мы бы пошли вместе. А теперь это еще один знак, который я упустила. Рен мог отправиться на выпускной бал с любой другой девчонкой, а я могла бы набраться храбрости и пригласить парня, который сидел рядом со мной на обществознании. Но мы предпочли быть вместе.

– А теперь я не твой друг? – спрашивает Рен, все еще пряча руку за спиной.

«Конечно, друг», – хочу сказать я, но все куда сложнее. Как бы легко и естественно я ни чувствовала себя на этой неделе, Рен уже давно не был просто моим другом. На что я и намекаю:

– Я думаю, ты немного больше чем мой друг.

– Я тоже так думаю, – говорит он, и мое сердце начинает биться чаще. – Ладно, закрой глаза. Вытяни руку.

– Ты же не сунешь мне какое-нибудь насекомое? – спрашиваю я, опуская веки.

– Думаешь, я таскал у себя в заднем кармане кузнечика, Джони? – спрашивает Рен, водя пальцем вдоль внутренней стороны моего запястья.

– Не знаю. – Я переступаю с ноги на ногу. – Несмотря на твои бесчисленные достоинства, ты все еще просто мальчишка.

– Обещаю тебе здесь и сейчас, что никогда не положу тебе в руку насекомое, будь у тебя открыты глаза или закрыты.

Он кладет мне в ладонь что-то похожее на кусочек бумаги, смыкает вокруг мои пальцы и плотно сжимает мою руку своей.

– Готова? – спрашивает Рен.

Я открываю глаза и улыбаюсь ему, а потом перевожу взгляд на наклейку в ладони.

– Ты добыл мне Капризного Цыпу?!

– Он твой, делай с ним что хочешь, – говорит Рен.

Это просто наклейка, но она значит многое: напоминание о нашем детстве; напоминание о том, что я все еще часть этого места, пусть даже и не появлялась тут несколько лет. Рен понял, насколько мне это нужно.

Я снова рассматриваю наклейку и переношусь в прошлое, когда я, Рен, Саша, Тэд и Стиви вставляли монеты в автомат. Остальные точно так же привязаны к этому цыпленку.

– Как ты вообще его раздобыл?

Я представляю, как Рен прокрадывается в комнату Тэда и забирает наклейку, пока тот в душе.

Рен выглядит слегка пристыженным, кусает нижнюю губу, прежде чем признать:

– Я заплатил Тэду сто баксов.

– Рен, ты заплатил сто долларов за наклейку из торгового автомата – ради меня? – спрашиваю я, не зная, что чувствовать: благодарность или тревогу. Он потратил столько денег на такую мелочь.

Рен пожимает плечами, изгибая губы в улыбке, и тянется к наклейке.

– Я могу подарить тебе что получше.

– Нет, – восклицаю я, отдергивая руку и пряча ее за спину. – Не получишь. Я обожаю эту наклейку.

– Если тебе не нравится – это ничего, Джони. – Он пытается выхватить Цыпу, щекочет меня, но я умудряюсь уклоняться и наконец выбрасываю вперед руку, чтобы он не подобрался ближе.

– Признай, что это идеальный подарок, – говорю я. Внезапно это кажется важным: он должен понимать, как я ценю его внимание.

– Да просто глупость, – отвечает Рен, слегка наклонив голову; на лоб падает локон. – В память об этой неделе.

При упоминании о том, что эта неделя закончится, по телу пробегает дрожь. Я не готова к разлуке. И не хочу гадать, что она будет означать для моей жизни, для меня и Рена, для того, что мы недавно вернули.

На его лице играет улыбка, взгляд затягивает меня в прошлое, в быстротечные счастливые дни. Клянусь, я чувствую дух «Превосходства»: пиво и слабый аромат холодного воздуха Тихоокеанского Северо-Запада. Мой последний визит. Напротив меня – Рен во фланелевой рубашке. Веет чем-то древесным, чистым и так укоренившимся в моих чувствах, что я воспринимаю это только как запах дома.

– Я больше не вернусь, если ты не скажешь, что Цыпа – идеальный подарок, – обещаю я теперь.

– Это идеальный подарок, – тихо говорит Рен, как будто ему тоже важно это сказать.

Я снова подхожу к нему, и он обнимает меня. Запускает пальцы в волосы, трется носом о мой нос, губы замирают у моих губ.

В этот момент я думаю, что сумела бы объяснить ему. Что, может, не хочу обсуждать все позже. Может, я хочу поговорить сейчас. Я два с половиной года училась жить без него и понимала, что больше так не хочу.

Может, я признаюсь, отброшу фантазии. Но все так хрупко, и Рен заслуживает быть с девушкой, уверенной в следующем дне. И я не могу рисковать и еще крепче цепляться за то, что возникло между нами. Я только вернула его, и никакие поцелуи на пляже и наклейки за сотню долларов не заставят этот момент длиться дольше, чем мне хотелось бы.

* * *

– За Стиви и Лео! – говорит папа, поднимая бокал с вином.

Два длинных стола заполнены, гости эхом подхватывают тост. Солнце клонится к горизонту, и на фоне синевато-серого неба мигают гирлянды. Я сижу рядом со счастливой розовощекой Стиви. Она в коротком белом платье с кружевными рукавами-колоколами, как будто вытащенном прямо из шкафа Пенни Лейн. Лео слушает нашего папу, хохоча над плохими шутками, прерывающими речь, и, кажется, радуется больше всех. Потом прижимает к себе Стиви, и ее лицо озаряется широкой улыбкой, прежде чем он ее целует.

Когда папа садится, Стиви поворачивается ко мне и наклоняется ближе. Лео все еще приобнимает ее, рассеянно перебирая волосы, волнами спадающие по спине.

– Я кое-что знаю, – шепчет она мне.

Я морщу лоб.

– Что именно?

– То, о чем ты мне не говоришь, – отвечает она, тыча меня пальцем в плечо. Наверняка это про Рена. Мы осторожничали, но Стиви уже что-то подозревала. Я поражаюсь ее проницательности, но не подаю виду. Однако она наклоняется еще ближе. – Кое-что судьбоносное. То, что, по-твоему, никто не должен знать.

У меня сжимается сердце от последней фразы: «По-твоему, никто не должен знать». Я беру Стиви за руку, чтобы остановить.

– Можно с тобой поговорить? – натужно улыбаюсь я.

Я веду ее от стола к бару, кивая по дороге бабушке Лео.

– Два бокала красного, пожалуйста, – говорю я бармену, чтобы хоть как-то отвлечься.

Сестра самодовольно смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Стиви, – начинаю я. – Что именно, по-твоему, ты знаешь?

Она надувает губы.

– Я точно знаю. Даже если ты решила мне больше ничего не рассказывать.

– Стиви, – говорю я. Она права: после того как между мной и Реном появилась брешь, я приучилась делиться только чем-то незначительным и со Стиви, и с родителями, стала прятаться в работе и замыкаться в себе. Игнорирование того, что произошло, вошло в привычку.

– Нет, – говорит она, пошатываясь. Я не могу понять, то ли она пьяна, то ли сейчас расплачется, и мой немедленный порыв – предотвратить слезы, рассказать все, что она хочет знать. Но она успевает продолжить: – После свадьбы Саши ты не говоришь со мной так, как раньше. – Она опирается бедром о стойку. – Я чувствую, что ты несчастна, Джони. Я это вижу. И я знаю, что это ты поменяла простыни.

Я прищуриваюсь.

– Как…

– Потому что ты приехала пораньше, – говорит она. – Ты не ставишь себе на фон звуки природы. Ты должна была быть на работе. Это была середина понедельника. Почему…

Я хватаю ее за запястье и поворачиваю к стойке, чтобы люди за столами не слышали ее голос, быстро становящийся громче. Как она догадалась? Может, я оставила телефон открытым на письме от Рамоны. Может, я подхватила от Рена бормотание во сне и Стиви подслушала. Может, она просто настолько хорошая журналистка. Мой взгляд устремляется к нашей маме, смеющейся над словами Ханны.

– Стиви, мне очень жаль. Я должна была сказать, но… – Бармен возвращается с нашим вином, я благодарю и даю один бокал Стиви, пытаясь унять дрожь в руках. – Я просто не думала, что твоя свадебная неделя – лучшее время, чтобы все сообщить.

– Почему? – спрашивает сестра, и ее лицо искажает обида.

Я запинаюсь. Даже Стиви, королева безразличия, должна сообразить, почему я не хотела ей рассказывать о крахе моей жизни прямо перед ее бракосочетанием.

– Ну, это помешало бы празднику.

Она морщит лоб.

– А как это может помешать? Я никому не скажу.

Я смягчаюсь.

– И я это ценю. Но мое увольнение – не то, о чем нужно говорить на твоей свадебной неделе.

Я понимаю, что совершила ошибку: на лице Стиви отражается шок, и она крепче сжимает бокал.

– Джони. Это не…

– Тебя уволили?

Мы обе резко оборачиваемся – и перед нами оказывается побледневшая мама. Ее возглас прозвучал так громко, что разговоры медленно затихают, и в нашу сторону начинают пялиться гости. Мы со Стиви, будто застигнутые светом софитов, замираем у стойки, украшенной цветами, – каждая с бокалом красного, каждая не смеет пошевелиться.

Я ищу взглядом единственного человека, который способен вернуть мне уверенность. Он сидит за ближайшим столом, между Сашей и Оливером. Ворот рубахи все так же дразняще расстегнут – я не сводила с него взгляда за ужином, – грудь тяжело вздымается. Рен в замешательстве, как будто я рассказала забавную историю о приятелях, с которыми он незнаком, и почему-то от его молчания мне больнее, чем если бы он наорал и вышел вон. Не то чтобы Рен способен на это, конечно.

– Я…

Я заикаюсь, выпитое бьет в голову, под ногами шатается земля. Я сглатываю, пытаясь успокоиться. Я понимала, что это случится, что мне придется сказать маме. Просто не думала, что все произойдет на предсвадебном ужине, перед таким количеством гостей – многих я впервые вижу, они совершенно не в курсе ситуации и приехали праздновать, а не слушать мою слезливую историю. Я думала, что подгадаю момент для признания.

– Тебя уволили? – Мама повторяет вопрос все так же громко; ее голос разносится вокруг, собравшиеся по-прежнему смотрят на нас.

– Мама, – умоляю я. – Мы можем не вести этот разговор сейчас? Это же предсвадебный ужин Стиви и Лео.

– Это ее не остановит, – бормочет Стиви.

– Милая, – говорит мне мама, переходя в режим психотерапевта и полностью игнорируя комментарий Стиви. – Почему ты нам не сказала? С тобой все хорошо?

– Все нормально, мам, – уверяю я, но это неправда. Колени дрожат; столь же неуверенной я себя чувствовала, выходя из «Ново» неделю назад. Всего неделю назад, правда? А похоже, будто сделала шаг с обрыва старой жизни и ринулась в новую, которую в бреду посчитала реальной. Теперь, проснувшись, я пытаюсь забраться обратно, но не могу ухватиться как следует.

– Милая, тебе нужно поговорить о?..

– Все нормально, – шепчу я и передергиваю плечами, чтобы унять жужжание в ушах. Я не хочу быть той, кого уволили, кого будут жалеть. Я хочу перенестись в какой-нибудь момент из прошлого – три года, пять или десять лет назад – и сделать другой выбор. Не переезжать в Нью-Йорк. А если переехала, хотя бы иногда смотреть на свою жизнь со стороны. Не вкладывать все в карьеру. Не продвигать идею фильма, который все будут ненавидеть. Нет, нет, нет.

Если бы на побережье жили сверчки, они бы сейчас стрекотали. Мимо проезжает кто-то с грохочущим из динамиков Джастином Бибером, и губы Лео дергаются, он пытается не улыбнуться. И внезапно я тоже не могу удержаться. Из меня вырывается смех. Из-за музыки. Из-за абсурдности ситуации. Из-за того, насколько ужасно я храню тайны.

Оглядываясь на маму, я понимаю, что это было абсолютно неправильно.

– Что еще ты мне не рассказала? – спрашивает она. В ее глазах обида. Меня накрывает давящее чувство безысходности.

– Ничего, – вру я, пытаясь не дрогнуть. Машина едет обратно, и саундтрек перестает быть смешным. Я снова нахожу взглядом Рена. Он приоткрыл рот, как будто хочет вмешаться. Но было бы нечестно просить его о помощи, ведь от него я тоже многое утаила. – Просто… пожалуйста, мы можем поговорить об этом в другой раз?

– Нет, я думаю, мы поговорим об этом сейчас.

– Мама, – вмешивается Стиви. – Не вынуждай ее.

– Нет, я бы хотела знать, что еще мы все скрываем друг от друга, – говорит мама. Я догадывалась, что будут вопросы, но не ожидала такой реакции – внезапно заалевших щек и гнева в голосе. Мама может быть властной, но редко злится.

– У меня только четыре пальца на правой ноге! – выкрикивает Лео из-за стола. Мы все смотрим в его сторону. – Попал в аварию на велосипеде в восемь лет.

– Нет, милый, она сейчас не о таком, – говорит Стиви, и до меня доходит, что Лео пытается остановить сцену, начатую мной. А ведь наш дом был для него безопасным местом.

– Никаких больше секретов, мам, – вру я, пока она пронзает меня взглядом.

Единственный оставшийся секрет – не только мой. Мы с Реном не зря все эти годы никому не рассказывали о том, что между нами произошло. Если семьи узнают о нашем крахе, мы уже не восстановим статус-кво. Разве это не повредит маминым отношениям с Ханной? Разве наши папы останутся теми же лучшими друзьями из разряда «давай по пиву»? Разве Саша и Тэд не станут меня ненавидеть за то, как я поступила с их братом? Мы оба пытались сохранить некое подобие нормальности ради близких. И я предам Рена, если что-нибудь скажу.

Мы с мамой продолжаем пялиться друг на друга. Вокруг царит молчание, но недолго. Грег подает голос:

– Я терпеть не могу гольф. – Он кидает виноватый взгляд на моего папу. – Мне так жаль, Ричард.

– Да ничего, – говорит папа. – Догадывался. А мне не по душе серфинг.

– Понимаю, – кивает Грег.

– Я ненавижу вино! – кричит Дев с дальнего конца стола.

– Ну, тогда хорошо, что ты не пьешь, – отзывается Лео.

– А, – восклицает Дев. – Точно!

Такое чувство, что у меня начинается припадок.

– А меня беспокоит, что мы все перенапрягаемся, лишь бы неделя прошла как надо, – говорит Саша со своего места рядом с Реном. Взгляды устремляются на нее.

– Сказала та, кто диктует нам, когда принимать душ, – бормочет Тэд.

Алекс накрывает ее руку своей, но Саша уже завелась:

– Уж извини, что пытаюсь организовать для всех развлечение. Нам ведь так важно собираться тут каждый год в одно и то же время!

– Саша, с каких пор тебе не нравится сюда приезжать? – спрашивает Тэд. – И насколько я помню, «организация» не для всех означает «развлечение»!

– Ну конечно, когда у тебя недельный отпуск от отцовских обязанностей, ты можешь поступать как хочешь, – огрызается она.

– Боже мой, Саша, я все еще человек, с моей дочерью или без нее!

Тут Саша съеживается, сжимает губы в тонкую линию.

– А казалось бы, на предсвадебном ужине все должны вести себя приличнее.

Теперь гости оглядываются на мать Лео, которая наклоняется к нему.

Я никогда не видела Лео сердитым и не знала, что он способен на гнев, но все его привычное добродушие исчезло.

– Мама, – говорит он. – Ты серьезно сейчас будешь обсуждать семейные ссоры?

И начинается. Разражается хаос. Ханна пытается успокоить Тэда, отец Лео говорит его матери что-то, что расстраивает ее и подзуживает Оливера, Дев и гитарист почему-то начинают кричать. Все перебивают друг друга, голоса становятся громче, обвинения не прекращаются.

Я стою у бара, снова нахожу взглядом Рена. Мама подступает ближе, говорит, что из-за меня мы запомним предсвадебный ужин вот таким – если бы я была честной, ссоры бы не произошло. Но я вижу только Рена. Он грустно улыбается мне со своего места, единственный, кто не двигается в общей неразберихе: плечи прямые, взгляд ясный. Просвет посреди бури.

Все затихает. Мир, гости, мой разум. Рен смотрит на меня, и я без тени сомнения понимаю, что не могу потерять его снова. Что моя влюбленность рискованна и бессмысленна, если я вновь откажусь от этого. От Рена, центра, вокруг которого вращается моя личная галактика. Последние два с половиной года я дрейфовала в космосе, мирилась с одиночеством, существовала не так, как хотела, говорила себе, что все нормально, что на самом деле мне никто не нужен. Но на этой неделе меня снова притянуло на орбиту, и я поняла, насколько была глупа. Нуждаться в ком-то – это не слабость. На самом деле в этом может крыться смысл жизни.

Я возвращаю Рену улыбку, но она стоит усилий. Я хочу быть с ним, он необходим мне – лучший друг, без которого я не стала бы собой, самый важный человек, даже в разлуке.

А потом вступает Стиви.

– Джони и Рен спят друг с другом! – кричит она во всю мощь легких.

Это похоже на сброшенную бомбу: эхо удара еще долго звенит в ушах.

– Стиви, – шиплю я. Она зажимает рот, глаза округляются. – Какого черта?!

– Мне так жаль, – говорит она. – Кажется, я напилась.

Взгляды мечутся между мной и Реном, как шарики для пинг-понга, все ждут, когда кто-то из нас что-нибудь скажет.

– Мы не… – Рен смотрит прямо на меня, хмурясь. – Мы не спим друг с другом…

– Уже, – заканчиваю я, не подумав. Потом, как будто это важно, как будто гостям нужно быть в курсе хронологии наших отношений, добавляю: – Пока?

Я вижу, как Саша бормочет что-то рядом с Реном, а Тэд передает ей сложенную купюру. Когда она встречается взглядом со мной, то пожимает плечами.

– Простите, – говорит Саша, поворачиваясь к Рену. – Просто… это ведь не удивительно, верно?

И вот тогда меня ослепляет гнев.

– Вы что… – говорю я, а в груди разгорается жар. – Вы делали на нас ставки?

– Джони, – хрипло говорит Рен. Он встает, обходит стол и кладет руки мне на плечи, наверное пытаясь покончить с этой жалкой сценой.

– Нет, – протестую я, выглядывая из-за него. Ханна поражена; но, судя по сложенным губам Грега, он не удивлен. Позади него мой папа делает вид, что рассматривает бокал с водой. – Это что, просто какая-то шутка? Рен и Джони в итоге сойдутся?

Рен, пытаясь успокоить, гладит мое плечо, но теперь я не могу удержаться. Я ведь так долго скрывала это ради них, забив на свои чувства.

– Ну, кто ставил на три года назад? – Мой голос срывается. Вот честное слово, я вижу, как рука Лео дергается вверх, и мне хочется бросить в него бокал с вином. – Потому что, как ни жаль вам сообщать, тогда-то это и случилось. На этой неделе был просто круг почета!

– Три года назад? – спрашивает мама. Видимо, хотя бы она не участвовала в ставках.

– И поэтому тебя не было тут последние два лета? – спрашивает Саша.

– Нет, – качает головой мама. – Конечно, нет. Джони работала. – Но потом, передумав, добавляет: – Видимо, в студии, откуда ее уволили.

– Нет, давайте уже все карты на стол, – говорю я. Рен опускает руки и отходит в сторону; передо мной, лишенной защиты, оказываются все присутствующие. – Разве ты, Саша, не этого хотела? Да, ты угадала. На это ты деньги ставила?

– Эй, я тебя защищала во время твоего отсутствия, – говорит она, поднимая ладони. – А все случилось из-за Рена? – Она показывает на него, стоящего рядом с опущенными глазами.

– Это была не его вина, – говорю я.

– Так вы просто переспали, а потом ты случайно оставалась на Восточном побережье два с половиной года.

Гнев стихает, я запинаюсь и уступаю.

– Да. Но не в этом смысле.

Я смотрю на Рена, он подавлен. Я зашла слишком далеко. Вижу, как он слегка морщится, а потом на его лице появляется вымученная, слабая улыбка. Он не хочет показывать, как ему больно от каждой отчаянной глупости, которую я говорю.

– Я не это имею в виду.

Мамин голос звучит мягче, чем раньше, но заставляет меня вздрогнуть:

– Тогда что же ты имеешь в виду?

– А то… – Я опять сбиваюсь и обнимаю себя за плечи. Эмоции переполняют, и я не могу их сдержать.

– Джони? – понукает мама. И смотрит пристально, как во время панических атак, мучивших меня в школе; вот-вот начнет задавать вопросы.

– Я не возвращалась, потому что знала: если мы снова увидимся, то испортим друг другу жизнь, – выпаливаю я. Вот почему я уехала. В конце концов, именно это я говорила себе каждый раз, когда чуть не звонила ему, чуть не покупала билеты домой, чуть не бросала все нажитое в Нью-Йорке. Так и должно было быть.

Признание вырывается – и я предстаю в новом свете. Гости затихают.

Рен внезапно отодвигается, и, когда я поднимаю глаза, он хмуро смотрит прямо перед собой. Мы не разговаривали о том, что произошло между нами. Мы многое только должны были обсудить.

– Я все еще не понимаю, – говорит мама. – Так, значит, вы не виделись.

Я колеблюсь, наблюдая за Реном. В центре внимания теперь не только я. Мы оба.

От маминого вопроса Рен как будто приходит в себя. И качает головой.

– Мы с Джони не разговаривали после Сашиной свадьбы. До этой недели.

Кто-то за столом шумно выдыхает.

– Но вы же общались друг с другом, – говорит мама. – Разве нет?

Когда мама в течение пары лет спрашивала, как Рен, я врала. Говорила, что вроде бы хорошо, но никогда не вдавалась в подробности. Я звонила ей все реже – иначе она вытянула бы из меня правду. Это не составило бы труда в плохие дни, когда я скучала по Рену так, что чувствовала боль в жилах. Рен наверняка тоже врал Ханне.

– Нам казалось, что у вас все наладилось, и мы предположили… – Она смотрит на Рена за моим плечом, как будто ждет подтверждения, но он молчит.

– У вас все в порядке? – Это вопрос от Стиви, я почти забыла, что она здесь.

В ее глазах мне видится раскаяние, а руки замерли так, как будто она вот-вот подойдет и обнимет, и почему-то это меня добивает. Я стискиваю зубы, пытаясь придумать, как не расплакаться. Вот она, моя эгоистичная суть: я не рассказывала Стиви о случившемся между нами с Реном, потому что стыдилась. Того, что сбежала. Того, что не смогла заставить себя извиниться.

– Я… – Чувствую, как все вокруг накреняется. Нечто важное подходит к концу.

– Солнышко, – говорит мама и тянется к моему плечу.

Я смахиваю ее руку.

– Со мной все в порядке, – отвечаю я, глядя на Рена.

Я хочу одного: сбежать вместе с ним в ночь. Спасти те чувства, что мы вновь обрели на этой неделе. Но не могу заставить его даже посмотреть на меня.

– Мы поговорим об этом позже, – обещаю я ему. Мы обязаны. Он даже не знает всех подробностей. Не знает, почему я бросила его в ночь Сашиной свадьбы.

Но оказывается, что «позже» не наступает. Этот безобразный спор фактически заканчивает вечер, и мы рассаживаемся по машинам, а все места у Рена уже заняты. Дома народ расходится по комнатам или устраивается у костровой ямы, и разговоры постепенно возвращаются к грядущему празднику.

Я наведываюсь в комнату Тэда, полагая, что Рен захочет поговорить с братом, но там пусто. На кухне Ханна ставит чайник. В коридоре я снова едва не сталкиваюсь с Алексом. Везде есть кто-то еще. Нет только Рена.

Когда я в последний раз проверяю гостиную, на диване сидит папа с телефоном.

– Погоди минутку, – говорит он, когда я прохожу мимо.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь.

– Ты не видел Рена?

Папа выпрямляется, кладет телефон на кофейный столик и похлопывает по диванной подушке рядом с собой. Я опускаюсь на краешек, начинаю теребить руки, и он накрывает их ладонью. Я опускаю голову, к горлу подступает комок.

– Знаешь, с кем будет здорово поговорить о таком? – спрашивает папа. Я кидаю на него затравленный взгляд. Догадываюсь, что он скажет. – С твоей мамой.

– Мама не хочет сейчас со мной разговаривать, – отзываюсь я.

– Она всегда этого хочет, милая.

Но я хочу поговорить с одним-единственным человеком. С этим кризисом я справлюсь только в том случае, если не стану торопиться. Мама подождет. Папа, похоже, это понимает, и его рука соскальзывает.

– Он где-то здесь, – говорит папа. – Дай ему время.

Но у нас нет времени, у нас остался лишь день. Я ищу и ищу, проверяю и перепроверяю комнаты. На лицах тех, с кем я сталкиваюсь, застыло одно и то же выражение: нечто среднее между желанием отстраниться и жалостью. Никто не знает, что сказать. За какой бы угол я ни заворачивала, найти Рена не получается.

В итоге я возвращаюсь на веранду. Сажусь в изножье кровати и кусаю нижнюю губу, пока она не начинает болеть.

Я жду, пока дом не затихает, а ветерок, проникающий в окна, не становится холодным. Пока мой опустевший разум не наполняется лихорадочными мыслями, а потом не пустеет снова.

Рен не возвращается.