Уиллоу и Мартин
Бостон, Массачусетс
Я замечаю Рена прежде, чем он замечает меня. Он прислонился к стене рядом с расписанием рейсов, скрестил руки на груди и теперь изучает взглядом толпу. Клянусь, я уже отсюда чую запах его выцветшей серо-зеленой футболки. Но вот его взгляд находит мой и светлеет. Рен легко обходит семью с пятью детьми, каждый из которых едет на чемодане и одет в неоновую футболку с надписью «Бэйли завоюют Бостон!» на спине.
Когда мы добираемся друг до друга, Рен прижимает меня к себе.
– Вот и ты, – мягко говорит он.
В этом году Рен был в командировке во время семейной недели в пляжном домике, и даже этот лишний месяц заставил разлуку казаться дольше. Наша дружба зависела от таких моментов последние два года: от встреч в аэропортах с их шумом и гамом, от полных надежды и восторга приветствий, от нескольких часов вдвоем – казалось, длящихся вечность – и от печальных расставаний.
Я присматриваюсь к его щетине.
– Бороду отращиваешь?
Рен потирает костяшками подбородок.
– Просто не успел побриться перед вылетом.
– У тебя наверняка была бы отпадная борода, – говорю я, почти касаясь ладонями его лица, как будто стилистка. – Или усы? – Я выпрямляю указательный палец у него над верхней губой. – Обожаю усы.
Он опускает мою руку.
– Я побреюсь, как только мы доберемся до отеля.
Мы забрасываем вещи в номер, где Рен действительно бреется, а я переодеваюсь из платья с запа́хом, которое надевала сегодня утром на совещание, в черное джинсовое платье-комбинезон. Мы купили билеты на музыкальный фестиваль несколько недель назад, когда поняли, что он совпадает со свадьбой подруги из художки.
– Как жаль, что Саша и Алекс тут больше не живут, – говорю я в очереди за пивом. Прощальная августовская жара только-только спадает, и ее заменяет намек на прохладный вечерний ветер. – Как они там, в Лос-Анджелесе?
Они переехали туда три месяца назад, когда компания Саши решила открыть филиал на Западном побережье. Обосновались ближе к семье, а когда приезжают в гости, частенько гуляют с очаровательной малышкой, которую удочерили Тэд и Джеми.
– Отлично, насколько я знаю, – говорит Рен, сунув руки в карманы джинсов. – Планируют свадьбу.
– Свадьба на Новый год. – Мы продвигаемся в очереди. – Как это в стиле Саши.
После свадьбы Шарлин я боялась, что наша дружба навеки изменилась. Меня мучило ощущение, что мы уже не станем прежними нами. Но пока мы общались, эта мысль не могла укорениться. Я освоилась в Нью-Йорке, знала, что могу обойтись без Рена рядом, но все же не хотела проводить время так. Жизнь с ним была лучше.
Мы все еще переписывались, но я начала воспринимать расстояние между нами как должное. Возможно, повзрослела.
Но однажды поздно вечером Рен внезапно мне позвонил. Он писал за пару недель до этого, чтобы сказать, что они с Амандой расстались и с ним все хорошо, и мы продолжили переписку, обходя эту тему.
Я разогревала полуфабрикатные макароны с сыром, когда зазвонил телефон.
– Я смотрю, ты все еще вкалываешь с утра до вечера, – заметил Рен, и его голос заполнил пустоту в душе, которую я старалась не замечать.
– Вообще-то, – хмыкнула я, с бьющимся сердцем выключая конфорку, – я только что вернулась домой с мероприятия.
– С мероприятия? – сказал Рен так, как будто я забыла ему об этом сообщить. Как будто мы говорили два дня назад. – Погоди, – продолжил он. – Я не сказал «привет».
Мои щеки защипало от улыбки.
– Привет.
– Привет, – сказал Рен. Слово дрожью отдалось в пальцах ног. – Расскажи про мероприятие.
Следующим вечером он позвонил снова, чуть пораньше, и после этого мы говорили каждый день. Даже когда были заняты. Даже когда устали. Не один раз. Когда он понимал, что у меня бессонница, то рассказывал истории из нашего детства, и в его исполнении они представали чем-то новым. Я засыпала, слыша его голос.
Несколько месяцев не могли стереть целую жизнь.
Я направляюсь к одной из сцен, чтобы занять место, ответить на сообщение мамы – да, я добралась в целости – и еще на одно, от Рамоны, насчет утреннего совещания и нового фильма.
Рен подходит и протягивает мне стакан пива.
– Держи, – говорит он и достает из-под мышки бейсболку с классической буквой B от Red Sox. Разминает козырек, нахлобучивает мне на голову и приминает, чтобы нормально села.
– А где твоя? – спрашиваю я. – Это не может быть сувенир из поездки, если мы не…
Он достает еще одну – из-под мышки другой руки – и надевает.
– …одинаковые, – заканчиваю я улыбаясь. Дотягиваюсь до бейсболки Рена и перекручиваю козырьком назад. Темные волнистые пряди выбиваются из-под нее, завиваясь возле ушей. – Вот так, – говорю я. – Такое красивое лицо надо показывать.
В ответ он дергает вниз козырек моей кепки.
Продолжается саундчек, вокруг нас собираются люди, и я задаю вопрос, который не задавала последние восемь месяцев. Рена всегда сложнее читать по видеосвязи, так что такое надо спрашивать лично. Оценить его настоящие чувства и утешить, если понадобится.
– Рен, – говорю я.
Он поворачивается, подражает моему серьезному виду и понижает голос.
– Джони.
– Как ты?
Он смотрит искоса, со сконфуженной улыбкой.
– Разве не поздновато для приветствий?
Я отмахиваюсь.
– Я про Аманду. Как ты?
– А. – Он переводит взгляд на сцену и кивает. – В этом смысле.
– Ну? – спрашиваю я после того, как он молчит целую минуту.
Он глядит на меня так, будто уже ответил на вопрос, а я это пропустила.
– Все хорошо.
– Хорошо?
– Это было восемь месяцев назад. – Он снова переводит взгляд на сцену. – Я двинулся дальше.
– Если нет – это нормально, – заверяю я. Рен порой не говорит, что ему больно, но я намекаю: он может сказать.
– Ты тоже двинулась дальше после Коллина, верно?
– Да, – киваю я, и мне немножко стыдно за то, как быстро отвечаю.
Я рассталась с Коллином вскоре после свадьбы Шарлин, ведь ночной разговор с Реном все крутился у меня в голове. Коллин не был мне дорог так, как должен был.
Я пробую в последний раз.
– Что случилось? – спрашиваю я Рена. – Ты ведь мне так и не сказал.
Тут пальцы Рена, барабанившие по стакану, замирают. Он смотрит на меня с нечитаемым выражением лица.
– Я просто не тот, кто ей нужен.
Не сходится. Я фыркаю и отмахиваюсь.
– Что? – уточняет он.
Думаю, Рен был бы лучшим парнем на свете во всех возможных мирах. Но объяснить это, не показавшись сумасшедшей, я не могу. Так что просто говорю:
– Уверена, ты был отличным парнем. Ты идеален.
Рен дергает уголком рта и легонько облизывает губы. Наклоняется ко мне, и его дыхание согревает ухо.
– Откуда ты знаешь, Джони? Я никогда не был твоим парнем, – усмехается он. И слегка отстраняется, наши лица разделяет несколько сантиметров. Какую-то минуту я не слышу ликования толпы. Но вижу все оттенки карего в глазах Рена: шоколадный, почти черный и янтарные искры там, где отражается свет.
Легкая ухмылка. Он выпрямляется, заставляет отодвинуться и меня.
– Справедливо, – говорю я, подношу стакан к губам и делаю долгий глоток.
Через час Рен ведет нас к воротам. Мы пробираемся между экскурсионными автобусами и фургонами, минуем белую палатку с провизией, где Рен берет две бутылки с водой и протягивает одну мне. Фактически он тут от «Превосходства»: его попросили поискать новые таланты, и наши ВИП-пропуска помогают пройти охрану.
Рен отправляется в зону приема гостей, на встречу с парочкой артистов, а я пробираюсь к главной сцене, чтобы послушать певицу, которую обожала в колледже: цепляющие биты и сказочная гитара. Стиви получила работу в качестве автора статей о культуре в Портленде в прошлом декабре, как только закончила учебу, и я знаю, что она бы убила за то, чтобы оказаться здесь. Я скучаю по ней.
Рен находит меня у толпы зрителей.
– Как прошло? – перекрикиваю я музыку. – Ты заключил сделку?
Рен хмыкает.
– Пока никаких сделок. Но я думаю, пара выступающих захочет встретиться с нами в Портленде. – Он кивает на край сцены. – Мне нужно посмотреть еще на одну группу.
Он берет меня за руку и ведет к боковой сцене, порой оглядываясь через плечо, как будто убеждаясь, что я еще тут. За сценой, лавируя в толпе, мы направляемся к еще свободному закутку. Рен ставит меня перед собой, и я ощущаю тепло его груди.
– Она хороша, – говорю я, вытягивая шею, чтобы взглянуть на Рена, когда певица доходит до середины композиции. Есть что-то смутно знакомое в ее воздушном вокале и звучании инди-поп-синтезатора, и я гадаю, не включил ли Рен ее музыку в один из тех плейлистов, которые снова начал мне слать в последние месяцы. Я по ним скучала: еще одна линия связи между нами была перерезана.
Толпа ликует в конце песни. Солнце клонится к горизонту, и мир становится золотым.
– Здесь сегодня присутствует один мой друг. Благодаря ему я играю перед такой толпой, – говорит певица в микрофон. – Он убедил людей, с которыми работает, дать мне еще одну попытку, и я сказала, что если ему понадобится услуга, то пусть звонит. И если халтурный кавер Джони Митчелл и есть оговоренная услуга, то он просчитался. Я спою, но, – она снимает с шеи гитару, – мне нужно, чтобы кто-нибудь подыграл.
Она оглядывается, как будто кто-то может вызваться добровольцем. Потом замечает нас, и ее лицо светлеет. Я смущенно смотрю на Рена. Он сообщает певице что-то, чего я не понимаю.
– Я сейчас вернусь, ладно? – наконец-то говорит он.
Я киваю, но все еще остаюсь в замешательстве. Он обходит меня, и певица протягивает ему акустическую гитару. Рен поднимается на сцену и перекидывает ремень через голову. Толпа ликует, когда он начинает настраивать инструмент с помощью каподастра. Певица опять говорит, но я любуюсь Реном на сцене и не слышу ее слов.
Я много раз видела, как Рен играл, но всегда в бытовой обстановке: когда пыхтел над гитарой в детстве; когда я лежала на полу его спальни в старшей школе и колледже, а он забавлялся, подбирая аккорды; когда он помогал с саундчеком в «Превосходстве».
А это – что-то другое. Он играет первые ноты Cactus Tree, моей любимой песни у Джони Митчелл, и куски головоломки встают на места. Песня продолжается, и Рен улыбается певице с какой-то мальчишеской радостью.
Его тихая уверенность заразительна. Пальцы скользят по ладам, корпус двигается в такт музыке, плечи ходят под рукавами футболки. Рен смотрит на певицу, а потом опять на гитару. Все, кроме него, расплывается, но он для меня четок как никогда.
Присутствие Рена в последние месяцы успокоило меня и, хоть я это поняла не сразу, заставило ценить каждый час. Я ухожу с работы в разумное время, просыпаюсь с воодушевлением, готовая начать новый день и ждать, пока и он проснется на Западном побережье и расскажет, как прошел вечер. Наши разговоры напомнили мне, что есть жизнь, помимо сдачи проектов «Ново». Рен спрашивал про мою вздорную соседку, хотел знать, какие книги я читаю, и не раз сообщал о концертах, которые, по его мнению, мне бы понравились. Я сходила на несколько, но без него рядом – совсем не то.
Он вернул мне краски жизни, которые, казалось, навсегда потухли. И я клянусь себе сейчас, что никогда больше не позволю им угаснуть.
Певица умолкает, толпа начинает вторить последнему куплету. Рен поворачивается ко мне на последних нотах, и мягкая улыбка не сходит с его лица. Мое сердце бьется до странности знакомо, но по-новому. Я будто бы наконец сняла его с полки и сдула пыль, размяла корешок и открыла на заученной странице, – только чтобы обнаружить, что не узнаю написанного.
Глава двадцать первая
Утром мы едем на побережье. Рен за рулем, локоть выставлен в окно. Соленый ветер бьет в окна и навевает мысли об орегонском лете, а из динамиков играет музыка со вчерашнего фестиваля. Рен время от времени кивает в такт песне.
Мы приезжаем в особняк из песчаника, где сегодня вечером поженятся Уиллоу и Мартин. Заселяемся в примыкающий к особняку отель, который Уиллоу определила как «ужасное уродство», когда позвонила сказать, как она рада, что я приеду на свадьбу.
«Ужасное уродство» – это, по сути, половина огромного исторического имения, обращенного одной стороной к океану, другой – к обширному саду с аллеями. Мы с Реном удачно заселяемся в угловую комнату с балконом и видом на воду.
Когда мы развешиваем наши наряды к свадьбе, я замечаю пушистый белый халат и накидываю его поверх одежды, поднимаю руки и покачиваю бедрами.
– Это ведь самое шикарное место, где мы останавливались? – спрашиваю я. – Может, надеть это на свадьбу?
– Кепка – самая важная деталь такого прикида, – говорит Рен, который валяется на своей кровати, заложив руку за голову. Он кивает на бейсболку Red Sox, которую я надела утром. – Ты отлично справляешься с официальными нарядами.
Я смеюсь и падаю на живот рядом с ним, болтаю ногами в воздухе. Он убирает руку из-под головы и тянет кепку за козырек.
– Совсем не то же самое, что наша веранда, – говорю я, глядя на открытую дверь балкона. Сквозь нее проникает морской бриз, доносятся шум прибоя и крики чаек, ищущих ужин.
Рен следит за моим взглядом.
– Мне больше нравится наш вид на Западное побережье.
Когда день перетекает в вечер, мы срезаем дорогу к особняку через сад. К нам присоединяются гости в платьях в пол и костюмах. Размеренные разговоры и смех вокруг нас наводят на мысль о старой аристократии.
Мы входим в зал, залитый светом свечей. Все оформлено в кремовых тонах, на каждой поверхности – розы. Мы берем по коктейлю с проплывающего мимо подноса – бузинный мартини и «Олд-фешен», первые напитки в списке на вечер, – и идем к тройным дверям, которые ведут на огромный каменный балкон с видом на океан. Мы находим себе местечко с одной стороны у колонны.
Рен щурится на бокал в руке.
– Уверен, что этот бурбон сейчас уже был бы в старших классах, – говорит он. Протягивает коктейль мне, и я отпиваю.
– Я чувствую ноты виски, – говорю я. У глаз Рена разбегаются морщинки от смеха, и я улыбаюсь поверх бокала, пробую еще раз и возвращаю ему. – С каких пор ты разбираешься в бурбоне?
– Не разбираюсь, – отвечает он. Я поднимаю бровь, и он сдается, прислоняясь к колонне. – Отец Аманды в этом хорош. Я пытался научиться, чтобы произвести на него впечатление.
– А. Ну что ж, ты произвел впечатление на меня. – Я делаю долгий глоток из своего бокала, давая сладости перебить горечь «Олд-фешен», упоминание об Аманде и запах древесного крема для бритья Рена.
Мы отсиживаем изысканную, даже чересчур, церемонию, пьем вино за ужином с людьми из школы искусств, которых я едва узнаю. Когда тарелки пустеют, мы, отчаянно стараясь избежать болтовни, извиняемся перед соседями и решаем наблюдать за залом от барной стойки: золотой орнамент на потолке, заполненный танцпол, кружащиеся Уиллоу и Мартин, как будто созданные для софитов.
– Вон тот мужик, – говорит Рен, наклоняясь, чтобы наши лица были на одном уровне. Я смотрю туда, куда он кивает: на мужчину в темно-синем смокинге, с явно фальшивыми светлыми волосами на макушке. – Он самый богатый в зале.
– Посмотри на его смокинг, – говорю я. – Думаешь, это аристократично?
– Я и не говорил об аристократах. Я сказал – самый богатый в зале.
Рен встает, и я поворачиваюсь к нему лицом.
– Ты завел себе привычку понимать, что именно отличает богатых?
Рен смеется, когда я тянусь поправить ему галстук, как будто моей рукой овладевает какая-то невидимая сила. Его взгляд снова скользит по залу.
– Разумеется, – говорит он. – Надо знать, на кого натолкнуться в нужный момент. Кто еще будет инвестировать в мои идеи на миллионы долларов?
– Назови хоть одну свою идею на миллион долларов, – говорю я.
Рен притворяется, что размышляет.
– Лед быстрой заморозки.
Я фыркаю.
– Ладно, Уэбстер, можешь идти и впечатлять мистера Паричка своей идеей льда быстрой заморозки.
– Ладно, признаю, – говорит Рен. – У меня нет идей. Я хочу, чтобы он инвестировал в сверхскоростную трансконтинентальную железную дорогу, чтобы нам было проще видеться.
– Думаешь, сверхскоростная железная дорога будет быстрее самолета?
– Джони, – произносит Рен почти недоверчиво; глаза сияют, когда он переводит на меня взгляд. – Да.
Когда Уиллоу выходит в третьем платье за вечер, классический оркестр, с которого начался прием, меняется на диджея, музыка становится громкой, и мне приходит в голову, что Мартин, вероятно, знает, как устроить вечеринку, а Уиллоу знает, как на нее приходить. Бо́льшая часть песен из их плейлиста играла в подвалах общаги в колледже, но гостям подают бутылки стоимостью с мою учебу.
– Эй, – говорит Рен, когда мы покачиваемся на танцполе. – Что, если я приеду в Нью-Йорк в гости этой осенью?
– Этой осенью? – переспрашиваю я. Он притягивает меня ближе, и нечто в ритме движений его бедер, совпадающем с моими, мешает мне сосредоточиться на сторонних мыслях. – Если хочешь.
Он убирает волосы с моего плеча; большим пальцем рассеянно спускается по бретельке платья, разглаживая то, что не нужно разглаживать. Рен следит за этим движением, его лицо серьезно.
– Я хочу, – наконец говорит он.
Он смотрит на меня, и воспоминания обо всех наших поздних звонках, обо всех моментах, когда я хотела быть немножко ближе к нему, захлестывают меня, как волна. «Я никогда не был твоим парнем». Эта фраза на повторе играет в моей голове, и я внезапно хочу спросить – почему нет? В мыслях возникает вчерашний день: Рен на сцене, спокойный и крутой, пальцы скользят по гитарным струнам.
– Мне бы на воздух, – заявляю я.
Рен быстро кивает, между его бровей залегает складка.
– Конечно. Давай…
– Нет, ты останься. – Я улыбаюсь, но это сложно. Я гадаю, не выпила ли больше, чем думала, но понимаю, что нет. – Я вернусь через минуту.
Не давая Рену шанса ответить, я проталкиваюсь через толпу. Выхожу на балкон, но там почти так же шумно, как и на танцполе. Так что я топаю обратно, к столу с бокалами шампанского, беру один и жадно выпиваю.
Подношу руку ко лбу. Я что, с ума схожу? С самого начала вечера я не могу сосредоточиться, ладони влажные, a в животе что-то трепещет.
Но вскоре мой взгляд пробегает по залу в поисках Рена. Я приподнимаюсь на цыпочки, отхожу в сторону от танцующих. Вот и он, стоит у бара, беседует с парой, рядом с которой мы сидели за ужином. Он смеется над чужой шуткой и улыбается. И в этот момент одна мысль пролетает через мой разум и наполняет сердце – так, что оно готово взорваться.
Вот ты где.
Комната накреняется, а может, это Земля подо мной перестраивает свою ось после микроскопического сдвига.
Я уже чувствовала себя так раньше. Разумеется, чувствовала. Ну, или в каком-то смысле так. Я таращусь на его точеный профиль и понимаю, что я уже испытывала это по отношению к Рену.
История переписывает сама себя в реальном времени: поездки на свадьбы, годы в колледже, вся наша жизнь… Рен в фотобудке, его рука на моем бедре; Рен на пляже, кожа блестит под июльским солнцем; Рен у бара, подпевает The Killers, а я смеюсь; мягкое дыхание Рена на веранде: ритм, под который я могу уснуть; мы говорим по телефону часами; запах его старой футболки из «Превосходства», которую я так и не вернула; глаза Рена, и руки, и губы, и плечи, и грудь, и бедра, и…
Как я не понимала? Или понимала? Разум опять делает сальто. В каждом воспоминании содержится нечто новое.
И тогда Рен смотрит на меня. Я уже бог знает сколько не свожу взгляда с его лица. Вежливая улыбка сменяется беспокойством. Он хмурится, свежевыбритые щеки западают.
Я знаю, как, скорее всего, выгляжу – губы приоткрыты, испугана, будто бы только что получила ошеломительные новости. «Мэм, добро пожаловать в мультивселенную. На город летит метеорит. Только что высадились пришельцы». Еще не осознав последствия, я замерла в благоговении.
Взгляд Рена встречается с моим, и все застывает, музыка затихает. У меня в мозгу внезапно вспыхивает картинка: Рену двадцать один, он стоит под фонарем, голова запрокинута, он смеется над какой-то моей фразой. На его руке татуировка недельной давности – доказательство, что мы часть друг друга навсегда. И я хочу погрузиться в этот момент, поставить его на паузу, чтобы изучить нас и убедиться, что это было между нами всегда.
Пока взгляд Рена скользит по моему лицу, сердце будто бы переворачивается. А потом он наклоняет голову в мою сторону, как бы спрашивая: «Все в порядке?» И я возвращаюсь к гремящим басам и шуму праздника в зале. Соберись, Джони.
Но я не могу собраться. Я киваю и спешу отойти, прячусь за большим растением, где смогу побыть одна и принять тот факт, что мир только что изменился.
Глава двадцать вторая
Первым делом я выбегаю в коридор и звоню Стиви. Но после двух гудков сбрасываю и прижимаю прохладный телефон к груди. А я вообще хочу рассказывать Стиви? Втягивать ее в то, чего сама еще до конца не понимаю?
Я прислоняюсь к стене и поднимаю глаза к богато украшенному потолку. Здесь, в особняке, полном незнакомцев, меня накрывает одно из самых внетелесных переживаний, какие только у меня были. Я будто бы наблюдаю, как кто-то вскрывает мою грудь, вырывает самое важное и наполняет чем-то новым.
Я не могу быть влюблена в Рена, но все же мне ошеломительно ясно, что так и есть, и было всегда. Я снова думаю про песню Джони Митчелл, про то, как подушечка его большого пальца лениво скользила по бретельке моего платья, когда мы танцевали, про летние дни на веранде, про каждый плейлист, который он для меня делал, – и это заставляет меня зажмуриться.
– Джони.
Я подпрыгиваю и поворачиваю голову – он шагает ко мне. Внезапно Рен уже не Рен, а какой-то романтический герой: темные глаза и встрепанные волосы, как будто на него направили студийный свет и вентилятор, чтобы сделать снимок на обложку.
«Думай, – велю я себе. – Думай про те разы, когда ты его не хотела». Но список до тревожного короток. Неужели мозг действительно может перенастроиться за такое короткое время? Должно же что-то быть. Но я вспоминаю только один случай: мы проснулись в отвратном похмелье, Рен лежал головой на моих коленях и открыл сияющие карие глаза, а у меня сперло дыхание.
– Рен, – говорю я.
Может, это мне снится. Может, не случится ничего страшного, если я вдруг протяну руку, ухвачу его за лацкан пиджака и прижму костяшки пальцев к сердцу. Во снах нет последствий. Во снах я могу делать что хочу.
– С тобой все в порядке? – спрашивает Рен, останавливаясь передо мной.
– Все отлично, – отвечаю я, коротко дергая его за пиджак. – А с тобой все в порядке?
– Я… – начинает Рен, окидывая взглядом мое тело, как будто проверяет, не порвала ли я случайно платье. Он осторожно и нежно кладет руку мне на талию, но от этого меня снова пробирает дрожь. – Ты уверена?
Я сглатываю и выпрямляюсь при намеке на беспокойство на его идеальном лице.
– Да. Прости.
Может, это все из-за свадьбы, говорю я себе. Может, из-за выходных и странных игр во взрослых, которыми мы никогда не будем, в бальном зале нелепого поместья. Может, из-за его костюма и моего платья. Или из-за того, что я скучаю по Рену.
Может быть.
Он смотрит на меня, и воздух между нами будто уплотняется. Один безумный миг кажется, что я могу умереть, если Рен отойдет прочь.
Но эта мысль исчезает, когда его рука скользит с моей талии на бедро, и он притягивает меня ближе. Опускает голову, во взгляде чудится что-то невысказанное. И наши губы легко касаются друг друга, а потом мы оба отстраняемся.
– Мы пьяны? – спрашивает Рен, его рука ползет вверх по моему боку, задевает ребра.
Я умудряюсь покачать головой и шепчу:
– Я не пьяна. А ты?
– Нет, – отвечает он, окидывая меня темным взглядом. – Я не пьян.
А дальше наши губы снова встречаются, уже более настойчиво, и тела выгибаются навстречу. Я слишком сосредоточена на том, как мы дополняем друг друга, на прикосновениях и вкусе поцелуев, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Мы уходим в наш номер в отеле. Идти недолго, но мы всю дорогу останавливаемся, чтобы поцеловаться у изгороди, потом у фонтана на полпути, пока у обоих не заканчивается дыхание. Одному из нас приходится отстраняться, чтобы снова потянуть второго дальше по тропинке. Не удивлюсь, если открою глаза и окажусь в Бостоне – придется признать, что мы добрались до аэропорта, не отлипая друг от друга.
Рядом с номером я притягиваю Рена за галстук, а он толкает меня к двери. Я пытаюсь впихнуть ключ-карту в щель считывателя, двигаясь вслепую, а Рен прикусывает мою нижнюю губу.
Кто-то сбоку прокашливается.
Мы отстраняемся друг от друга лишь настолько, чтобы повернуть головы. Еще один гость на свадьбе – дядя Уиллоу или кузен Мартина? – стоит в коридоре со скрещенными руками.
– Не думаю, что вам повезет, – говорит он, кивая на ключ-карту в моей руке, застрявшую в мигающем красным считывателе. – Это ведь мой номер.
Мы с Реном смотрим на цифры на двери – 211, а потом на соседнюю дверь: 213.
– Нам очень жаль, – говорю я, а Рен отступает, прижимая ко рту кулак.
Мы неловко отодвигаемся, мужчина кивает и заходит к себе.
Как только дверь за ним надежно закрывается, Рен выхватывает ключ из моей руки и тянет меня к нашему номеру. Мы вваливаемся внутрь, зажимая друг другу рты, чтобы не расхохотаться.
Рен захлопывает дверь пинком, а я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его, стягиваю с него пиджак и развязываю галстук. Он кладет ладонь мне на талию, другой придерживает затылок. Но потом внезапно выпрямляется, и рука соскальзывает ниже. Мои пятки ударяются об пол.
– Что? – спрашиваю я.
Ладонью он проводит по моей шее, большим пальцем задевает ключицу. Это так похоже на его жест в бальном зале; я невольно постанываю, прикрывая глаза.
– Чем мы занимаемся? – спрашивает Рен.
– Типа по жизни? – уточняю я. Мне все еще кажется, что я во сне, все происходит дразняще медленно.
Рен мягко фыркает, сжимает мои локти и отступает на шаг.
– Джони, – говорит он. – Мне нужно знать, что ты этого хочешь.
Много лет – всю нашу жизнь – я предполагала, что дружба и должна быть такой: чтобы сердце пропускало удар, когда тебе звонят; чтобы переполняли теплота и умиление, когда тебя забирают перед занятиями или лежат рядом под звездами. Предполагается, что ты любишь разговаривать с лучшим другом больше, чем с кем бы то ни было. И может быть, все это правда. Но в первый вечер, когда позвонил Рен, меня прошибла дрожь восторга – и я не позволила себе задумываться об этом слишком долго. А теперь понимаю почему.
Я бы могла поцеловать его в ответ на этот вопрос, но я вижу в его выражении лица нечто – беспокойство, настороженность, надежду, – что заставляет меня серьезно кивнуть. Даже если затронуть только малую часть наших жизней, кажется, я всегда этого хотела.
– Да. Я хочу. А ты?
Рен застывает на мгновение, а потом наклоняется и целует меня. Прижимает к себе, и я чувствую, насколько он этого жаждет.
– Я хочу, – отвечает он.
Вот и решено.
Рен усаживает меня на стол в прихожей, я сжимаю коленями его талию. Стоя между моих бедер, он медленно стягивает одну из бретелек моего платья, затем скользит губами по тонкому следу, который она оставила на коже. Пока Рен проделывает то же самое с другой бретелькой, я стаскиваю с него галстук и расстегиваю верхние пуговицы рубашки. Он склоняется к моей шее, выцеловывая ее. Наши тела движутся слаженно. Я запрокидываю голову, и Рен поддерживает ее естественно, словно знал, что так будет. Мы нетерпеливо тремся друг о друга, стараясь получить еще, еще и еще.
– Почему так хорошо? – задыхаясь, спрашиваю я, скрещивая щиколотки за его спиной. – Не бывает ведь так хорошо.
Я прикусываю его ключицу и улыбаюсь в ответ на звук, вырывающийся из его груди и вибрирующий у моих губ.
– Потому что это мы, – бормочет Рен, расстегивая молнию платья и стягивая его.
Он поднимает меня и осторожно относит на кровать. Целует щиколотку, лодыжку, колено – восхитительно медленно; я теряю терпение и путаюсь пальцами в его волосах, пока он не поднимает взгляд – глаза темные, затуманенные, ошеломляющие.
В окно залетает ветерок, внизу шумят волны, а Рен нависает надо мной, опершись на одну руку. Я пытаюсь расстегнуть рубашку, но справляюсь только с половиной пуговиц и жадно тяну ее прочь. Рен останавливает мои руки. Затем, улыбаясь, расстегивает все то, что я пропустила, садится на колени и сбрасывает рубашку. Я приподнимаюсь, пробегаю пальцами по его подтянутому животу и цепляю пояс брюк.
Наши взгляды встречаются. Здравый смысл вновь просыпается во мне. Я чрезмерно пылкая, слишком восторженная, возбужденная – это до стыдного очевидно. Я падаю обратно на постель и закрываю лицо руками.
Рен ложится на бок рядом и ласково касается меня.
– Эй. Поговори со мной.
Его пальцы, совсем недавно стискивавшие мои бедра, путаются в волосах – и мои руки тотчас покрываются мурашками. Я содрогаюсь, тело предает меня самым ужасным образом.
Рен дотрагивается до моего плеча, совсем легонько, а потом убирает руку.
Я перекатываюсь на бок и обнимаю его за талию, чтобы удержать рядом.
– Не надо. Пожалуйста, не уходи.
– Я никуда не ухожу, – говорит он. – Я просто хочу дать тебе пространство.
Кажется, я могу различить все его черты, столь любимые и родные, но теперь они считываются иначе, как будто раньше я не замечала и половины мелочей. То, как движутся его глаза – закрываются, открываются, темнеют, – целая невербальная связь, до того неизвестная мне. Бледные веснушки на носу, видимые только вот так, вблизи, и только летом; белая полоска зубов за приоткрытыми губами. Я будто бы прозреваю. Я думала, что знаю его лицо лучше своего. Но когда он так на меня смотрит, все ощущается по-новому.
– Мне не нужно пространство, – говорю я. Однако не могу объяснить, что чувствую: я хочу его, но мне стоит сперва примириться с собой. – Какое еще пространство!
– Ладно, – соглашается Рен. Его волосы взлохмачены, и растрепанный вид лишь разжигает желание.
– Рен, я хочу этого. Просто… – У меня пылают щеки. Я никогда еще не говорила с ним о таком. О нас. У меня никогда не было повода так чувствовать себя рядом с ним. – Я смущаюсь.
Рен поднимает бровь.
– Смущаешься? – переспрашивает он хриплым шепотом. – Почему?
– Потому что я как будто чересчур возбуждена. А ты… – Я указываю на него, словно это поможет описать всю его личность, все, что он для меня значит и что мы значим друг для друга. Я не могу сказать, шокирован ли Рен так же, как и я. – По сути, ты идеален.
Рен отстраняется.
– Джони, – зовет он.
Когда я не отвечаю, он меняет позу: приподнимается на локте и берет меня за руку. – Джони.
– Рен, – низким голосом говорю я, копируя его вчерашнюю шутку. Это слабая попытка вернуть легкий настрой, но, когда губы Рена дергаются в улыбке, меня пробирает дрожь.
– Ладно, я тебе кое-что скажу, – сообщает Рен. Улыбка исчезает, взгляд становится серьезным. – На самом деле меня смущает, как часто я представлял тебя такой. Мне приходилось выкидывать твой образ из головы столько раз, что даже признаться трудно. Я хочу этого до ужасно беспонтовой степени. И… может, об этом нам и нужно поговорить. Но то, что ты этого хочешь… – Он качает головой и убирает мне волосы за ухо. – Это не смущает ни в одном из миров, и это лучшее, что со мной происходило.
Я улыбаюсь все шире.
– Ты думал об этом?
Рен кивает.
– Еще бы. В мучительных подробностях. Где мы будем. – Его взгляд падает на мои губы. – Какая ты будешь на вкус.
Я придвигаюсь к нему.
– И?
Он касается моих губ подушечкой большого пальца.
– Потрясающая.
Когда я осознаю, как сильно Рен этого хочет, у меня заходится сердце.
– О чем еще ты думал? – не могу не спросить я.
Теперь Рен расплывается в улыбке. Его рука касается моего подбородка, шеи, плеча.
– О том, какая ты будешь на ощупь, – говорит он, когда его пальцы скользят по ключице. – Какие звуки будешь издавать.
– Приятные? – спрашиваю я, подаваясь навстречу прикосновению.
– Очень приятные, – бормочет он мне в шею. У меня перехватывает дыхание, и я чувствую, как он улыбается. Его пальцы оглаживают мой бок, потом поднимаются выше и выше, пока не касаются груди. – Обо всем, что мы будем делать.
Мой тихий стон что-то переключает в нас обоих. Рен обнимает меня и расстегивает лифчик. Отбрасывает его и прижимается губами к моей груди, кружит по ней языком. Я зарываюсь пальцами в его волосы, пока он спускается к животу – горячее дыхание обдает кожу, – поддевает пальцами резинку белья и стягивает его. Он снова устраивается между моими ногами, целует колено, затем бедро, все выше и выше.
Я вцепляюсь в простыни. Теперь возврата точно не будет.
Он прижимает меня к себе одной рукой, другая касается меня неторопливо и мягко. Его имя срывается с моих губ, я содрогаюсь, и перед глазами плывут пятна. В животе что-то сворачивается кольцом, а затем между бедер разливается тепло.
– Рен, – выдыхаю я, выгибаясь.
Он снова нависает надо мной, пока я промаргиваюсь, раскрасневшаяся и расслабленная. Я накрываю ладонью его щеку, и он прижимается к ней теплыми губами, а потом снова смотрит на меня и целует, прижимаясь теснее.
Я расстегиваю его брюки. Пресс напрягается, когда я обхватываю пальцами его член. Мы никогда не видели друг друга обнаженными, и пусть в происходящее не верится, я все равно чувствую значимость момента.
Всю одежду долой. Я мягко толкаю Рена в грудь, и он перекатывается на спину. Закидываю на него ногу и седлаю, и звук, исходящий из его груди, посылает новую волну жара по моему телу. Он стискивает пальцами мои бедра и садится, мы прижимаемся друг к другу.
– Я на противозачаточных, – говорю я. – И больше ни с кем, но у меня все чисто, – по крайней мере, так говорит врач, но если ты…
Рен заставляет меня замолчать быстрым поцелуем.
– У меня тоже, – бормочет он. – Но если хочешь, у меня с собой презерватив.
Я смеюсь, закидывая руки ему на плечи.
– Зачем ты взял презервативы, Рен? Рассчитывал, что тебе повезет на выходных?
Он хмыкает, ресницы трепещут.
– Они со мной уже давно.
Рен притягивает меня ближе, так, что между нами не остается места. Я чувствую мозоли на его пальцах от многих лет игры на гитаре и наслаждаюсь ощущением, когда они слегка царапают кожу.
– Я и не мечтал, что мне так повезет, – говорит Рен.
Я прижимаю ладонь к его груди, мысленно считая быстрые удары сердца, чтобы привязать себя к этому мигу. Раз, два, три, Рен улыбается тебе за стойкой «Превосходства», четыре, пять, шесть, его грудь у тебя под щекой, когда ты обнимаешь его на прощанье, семь, восемь, девять, десять, это, прямо здесь, прямо сейчас.
Прежде чем моя рука опустится ниже, он обнимает меня и переворачивает на спину, и я обхватываю его пояс ногами. Потом плавно толкается, большим пальцем обводит клитор. Я изгибаюсь навстречу, пока Рен не вжимается в меня. Уткнувшись лбом в подушку, он чуть раскачивается. Двигается мучительно медленно, выходя почти полностью и наполняя меня снова.
Я думала, что буду нервничать. Что сердце будет бешено биться, и, застигнутая бурным потоком мыслей, я немедленно представлю все способы испортить происходящее. Но Рен, приподнявшись, смотрит на меня проницательными карими глазами, и мне кажется, будто все вело нас к этому моменту. Как будто так и должно было случиться. Как будто наша дружба была предвестием всего этого. Как будто наша история – это история любви.
Мы движемся все быстрее, и он вновь подхватывает меня за бедра. Я крепче сжимаю коленями его талию, и он входит в меня полностью, прислоняясь лбом к моему лбу. Под моими веками взрываются звезды. Я понимаю, что он сдерживается и ждет меня, так что обнимаю его за шею, целую – и отдаюсь ощущениям. Последний толчок – и он тоже, и я чувствую на шее его дыхание, когда мы вместе тонем.
Потом я лежу, опустив голову ему на грудь, а он медленно водит пальцами вверх-вниз по моей спине. На нас накинута простыня. Сердце Рена ровно бьется у меня под ухом, в том же ритме, что я считала раньше, в том же, что вел его по жизни рядом со мной.
Я периодически задремываю, легкий бриз охлаждает кожу. А потом резко просыпаюсь, вспоминаю, где мы, лениво улыбаюсь Рену и зарываюсь носом ему в шею. Я могу дышать им целыми днями, и мне никогда не надоест. Вот запах, который я так хорошо знаю, а вот пот, засохший на коже, а вот мыло, а вот что-то глубже, что-то новое, заставляющее меня снова двигаться рядом с ним и улыбаться звуку, который срывается с его губ.
– Джони, – бормочет он мне в волосы, пальцы танцуют вдоль позвоночника. – А нам не надо?..
– Завтра, – шепчу я, поднимая голову, чтобы его поцеловать.
Рен, вероятно, мог бы ответить, что нам надо сделать паузу и поговорить, но его рука скользит по моей спине к затылку, пальцы зарываются в волосы, и он притягивает меня к себе.
Если раньше мы колебались и были нежны – доверие казалось нам хрупким, – то теперь чуть ли не синяки друг другу ставим, вжимаясь пальцами и губами. И я ощущаю тянущее чувство: теперь все уже не будет как прежде.