— Пойдемте, М[ихаил] Д[митриевич], в аэропорт, пива выпьем...

— Как возвращаться то? Еще заблудишься...

— Ну вот, чтобы летчик да не ориентировался? Идемте, я вам свою книжку подарю...

Уговорил, он начал собираться. Было больше половины восьмого. по местному времени. В вокзал пришли около восьми.

Дорогой я ему рассказывал о себе, о своей жизни и работе, расспрашивал его. Он мне тоже много рассказал о себе и своей семье. Жена его живет в Новочеркасске, я записал адрес, обещал выслать детских книжек его сыну (ему восьмой год).

Пришли, сели за столик в стороне, я заказал пару кружек пива, бутерброды.

— За нашу с вами дружбу! — предложил я первый тост.

Посидели мы с Дерюгиным часа полтора, выпили десяток кружек пива, поговорили по душам. Я рассказал о литер[атурной] своей работе, подарил ему «Чудесный шар» и «Бойцы-невидимки» (благо и то и другое было в кармане).

— Почитаем, обсудим, напишем вам свое мнение.

О Виве я разговоров особенных не поднимал, но время от времени говорили и о нем.

Из подразделения Дерюгина попало в штрафную роту 8 человек, все они погибли. Кряжев, по его словам, будет сидеть несколько лет. Видимо, там существует система, как на франц[узской] каторге — продолжать заключение за каждую мелкую вину... Ужасная участь... Теперь она Виве не грозит. Капитан Дерюгин уже знает, что он имеет дело с сыном писателя. Я — без нажима и подчеркивания — говорил о своих связях с ВВС, о том, что я получил броню на билеты из ЦК.

— Я ж понимаю, что не надо губить такого парня... Он очень способный, дело знает лучше всех.

Тоже и ребята говорили в землянке — «он у нас самый «грамотный», «развитой».

— Я буду вам писать часто. Напишу, как только приеду на место.

Я просил его приезжать к нам в Москву, как к себе, в родной дом.

— Останавливайтесь у нас, — говорил я. — Я и жена страшно будем рады.

— Я, м[ожет] б[ыть], скоро буду в Москве. Тогда уж обязательно к вам приду.

— Да живите у нас! Место вам найдем...

Дал ему свой адрес, хотя он говорит, что у него есть адреса всех подчиненных.

Он обещал написать с места адрес своей квартиры — чтобы я мог приехать туда.

— Я поеду в Молдавию в командировку и заеду к вам, обязательно!

— Будете моим гостем! — сказал он.

Возвращаюсь к больному вопросу о штрафной роте.

— Я написал одним родителям (кажется, Соколовым) о плохом поведении их сына. «Раз вы не можете с ним справиться, испортили его, так отдайте его нам...» — написали они мне. Я послал его в штрафную роту. Там он погиб.

— Мы совсем не так смотрим на дело, — поспешил ответить я. — Мы вам очень благодарны, за ваши заботы, за письмо. Видите, я все бросил и приехал, чтобы повлиять на него... Жалею только, что вы раньше не написали...

— Я сам думал с ним справиться, — признался М[ихаил] Д[митриевич].

Еще разговаривали о многом. Все, конечно, не запишешь, но разговоры относительно Вивы записаны почти дословно по свежей памяти.

Когда кончили выпивать, он проводил меня до гостиницы. Прощаясь, М[ихаил] Д[митриевич] сказал:

— Не беспокойтесь, все будет хорошо! Успокойте вашу жену. Я, конечно, не смогу ему заменить вас — но во всяком случае постараюсь... Я сделаю ему кой-какие уступочки... Но не думайте, конечно, что я буду его баловать. Я буду его наказывать, но только своими средствами — а у меня их имеется достаточно...

— Конечно, зачем же его распускать? Наказывайте, только не доводите дело до крутых мер.

— Нет, нет, будьте спокойны. Зачем же губить такого парня? Я знаю его способности...

На прощанье еще раз расцеловались.

— Большое вам спасибо! — сказал я.

— Это вам спасибо за то, что приехали! — ответил М[ихаил] Д[митриевич].

Да — он еще мне говорил, что его в эскадрилье очень любят и что когда он приедет, его будут встречать с цветами. А я ему сказал, что уже слышал такие отзывы о нем в Сталинабаде и говорил о большом значении любви подчиненных к своему командиру.

Кстати, вспомнил: сидя за столом, написал Виве коротенькое письмо на одной страничке из этой тетради и вручил Дерюгину для передачи.

Расстались совершенными друзьями...

Эпопея кончена — я все-таки разыскал Дерюгина в бесконечных просторах Сов[етского] Союза и, хотя не видел Виву — считаю, что выполнил важнейшую часть своей задачи. Жизнь солдата вполне зависит от воли его командира — а теперь эта воля будет к нему благожелательна...

Fecit quod potui, faciunt meliora potentes!

Еще кстати: я рассказывал ему, сколько знаю языков. Это наполнило его уважением ко мне. Говорил я о намерении изучить молдавский язык.

Заснул я поздно, но с легкой душой...

 14. Утром отвратительная погода. Вылет задерживается... Оформил билет до Москвы. Заполнил дневник теми записями, которые сделаны карандашом — вчера то ведь было некогда...

Московское время 11 часов. Уже и погода улучшилась, появилось голубое небо — а мы сидим... Появился слух, что полеты вообще запрещены до особого распоряжения: будто бы из Сан-Франциско летит Молотов.

Пассажиры обвиняют меня в том, что их путь прерван. Одна пассажирка говорит:

— Когда вас высаживали, был сделан крутой поворот, и вот испортился мотор...

Я парирую обвинения:

— Благодарите меня за эту остановку. Если бы не я, вы бы улетели дальше от Куйбышева и сели бы где-нибудь в глухой степи...

Экипаж, по моему, на меня сердит. Но это то меня не беспокоит, раз я выполнил цель моей поездки. Теперь то я спокойно жду последнего этапа пути. Мне знакомы теперь аэропорты в Сталинабаде, Ленинабаде, Ташкенте, Актюбинске, Куйбышеве... Остался один аэропорт по этой трассе — Москва!

Распространился слух: нас задерживают не из-за погоды, а потому, что из С[ан]-Франциско через Сибирь летит в Москву Молотов. Этот слух оказался верным. Погода во время ожидания улучшилась.

Я сидел, читал, вдруг ко мне подходит Дерюгин. Оказывается, он пришел в ресторан с товарищем выпить «по кружке пива». Пригласили меня. Сидели втроем, разговаривали, выпивали. Товарищ Дерюгина — капитан Влад. Кузьмич Некрасов, тоже командир эскадрильи из полка Родина. Говорили о том, что я приеду к ним в гости на Украину. Мои книжки у них уже читаются запоем. Дневальные читали всю ночь, обсуждают, ведут расчеты по статьям «Бойцов-невидимок».

Ушли они, примерно, в полов[ине] второго и тут же стало известно, что дано разрешение на вылет. Билет у меня взят еще с утра.

Вылетели в 2²⁰ (по моск[овскому] времени).

Летчики опять взяли курс за облака. Снова холод, снова кутанье в одеяло и все неприятные ощущения. Облака внизу не имеют вид кудрявых кочек, они похожи на волнистые полосы тумана, что несутся над рекой ранним утром: это потому, что мы летим над ними низко, м[ожет] б[ыть] на высоте какой-нибудь сотни метров. Ближе к Москве стали появляться просветы, мы несколько снизились и летели так, что почти все время была видна земля; иногда — на несколько секунд — мы прорезали блуждающее облачко, и самолет погружался в серую мглу...

Внизу все по большей части серо и темно — зелени мало. Земля похожа на одеяло из лоскутьев — но лоскутьев самых разнообразных форм и размеров, бурого, серого, темного цвета. Населенные пункты видны, как на плане, ни человека, ни животных, ни автомобилей с такой высоты не видно. Человека увидал лишь, когда снизились метров до 500 — и то он виден, по отбрасываемой им тени.

Появились дома и церкви, как игрушечные макеты, хорошо стали видны стада, поползли по дорогам авто...

Мы летели долго вдоль Оки. Она хорошо видна со своими бесчисленными извивами, со старицами, протоками, с затопленными лугами. Очень сложен контур реки, когда видишь ее сверху — она виляет бесконечно, и вокруг нее везде вода, вода...

Подлетаем к Москве; увидел знакомое место: берег Москвы-реки возле Цаги, куда мы ходили рыбачить из Отдыха, увидел Быковку. Наконец, показалась Москва.

Москва сверху походит на скопление многих городов, разделенных большими пустырями, ж[елезно]-дор[ожными] путями.

Большие коробки домов, фабрики, церкви — все это сверху кажется, каким-то нереальным... Опять неприятные ощущения при посадке. Я то и дело прикладываюсь на свое неудобное ложе, одн посматриваю в противоположное окно.

И вот, самолет покатился по аэродрому. Рулежка, остановка... Москва!

Путешествие в Сталинабад окончилось.

Домой добрался экономическим способом — на двух трамваях — 23 и 27. Был встречен с большой радостью. Была у нас Тоня. Она меня ждала, а Галюська ее разуверяла, говорила о том, что я приехать так скоро не могу.

Прибежал Адик, тонкий, долговязый. Мне кажется, что он за это время вырос. Начинается чаепитие.

Я дома!

 15. Был в Детгизе, у Камира. Приема в СНК еще не было, Дубровина только вчера приехала из Берлина. Хорошо, я хоть этого не пропустил. Книга моя только еще идет в типографию после корректорской читки. Ужасно долго! Править ее теперь будем в гранках.

Побывал в Литфонде, ордеров мне, конечно, нет. Но скоро вся эта волынка кончится.

Поехал в Политехн[ический] Музей на открытие пленума правления ССП. Слушал доклад Тихонова о советской литературе за 1944–45 г[оды] но не до конца, ушел. Сидел рядом с Ильиным. Он расспрашивал, над чем я сейчас работаю, хочет говорить в своем выступлении о моих книгах.

Приходила вечером Ан[астасия] Ив[ановна] Пермитина. Ефим восстановлен во всех своих правах, сдал рукопись в издательство, ждет ответа.

Спать лег рано, т[ак] к[ак] чувствуется большая усталость после работы.

 16 - 23 мая

16–23. Наверно, простудился в самолете. Болела голова несколько дней; боль тупая, простудная. По ночам сильно потел. Пил хину и аспирин. Стало лучше. Нигде не был, кроме Ин[ститу]та, куда явился в пятницу 18-го. Там началась юбилейная сессия — 15-летие Ин[ститу]та. В связи с этим много награждений. Я награжден похвальным листом Наркомцветмета.

23-го начал работу над «Молнией». Написал несколько страниц: очерк «Велик[ое] значение радио».

 24–27.–28. Работал над «Молнией». Написал несколько очерков. Система работы у меня теперь другая: я откладываю перепечатку на долгий срок: пока путем многих вставок и доработок не доведу очерки до надлежащего состояния; слишком уж раздроблен материал, по которому приходится работать.

27-го получили открытку от Вивы: он в Карловке Полтавской обл[асти]. «Все благополучно» — по обыкновению!

Написал ему открытку.

 289. Был в Райкоме партии, утвержден кандидатом после недолгой беседы. Секретарь спрашивал, не принес ли я свои книги.

— Я принес бы, если б знал; но я не расчитывал быть сегодня здесь.

Заполнил анкету в секторе учета.

Приехал домой; застал Пермитиных; рассказал о принятии меня в кандидаты партии; поздравления. Немного выпили по этому случаю. Он сказал мне, что есть возможность получить квартиру путем надстройки. Якобы нужно построить всего одну стенку и поднять крышу и все это будет стоить только 8 тысяч.

Надстраивать в компанию берет некий Петр Акимыч, охотник, связанный по роду деятельности с многими писателями. Условились, что я завтра зайду к Ефиму и поедем смотреть дом и хозяина застройки.

 30 29. Был у Петра Акимыча. Ни сам он, ни его застройка мне не понравились. Ефим по свойственной ему восторженности дело сильно прикрасил — там не одна стенка, а будет хлопот неисчислимое множество. Да и сам П[етр] А[кимыч] что-то разговаривает очень кисло.

— Я еще не решил, не знаю, м[ожет] б[ыть] на будущий год, м[ожет] б[ыть] отдам какому-нибудь учреждению и т. д.

Мне думается, ничего из этого дела не выйдет.

 301. Получили письмо от Николая Барсукова; оказывается, он ранен, лежит в госпитале, в Бромберге. О характере раны и состоянии здоровья ничего не пишет. Обеспокоились, поехали к Верочке. У нее, оказывается, никаких сведений. Она очень расстроилась, утешали ее по мере возможности.

Работа по книге не клеится — то голова болит, то Институт, то Адиковы экзамены, то просто нет настроения. Нейдет дело, а было наладилось...

Виделся с Полькиным, он поздравил меня с утверждением в партии.

— 1 июля исполняется 35 лет моей педагогической деятельности, — сказал я ему. — За такое дело медалями награждают в других местах...

— А ты поговори с Бориным. Я, со своей стороны, в Наркомате устрою. Ручаюсь, что Архипов (зам[еститель] наркома) подпишет...

 Июнь.

   1. Утром проболтался по пустякам. Вечер просидел в райкоме — два с половиной часа ждал фотографа, чтобы сняться для партбилета. Все таки дождался. Обещали выдать билет в следующую субботу.

 2. Был в Лен[инской] б[иблиоте]ке, сделал кое-какие выписки, заказал книги.

 3. Опять день прошел в пустую; колка и пилка дров, огород, готовил Адику материал к экзамену по географии (ряд вопросов по междунар[одному] положению), да еще болела голова.

Забыл я записать в дневник, что в прошлое воскресенье мы были в гостях у Евгения (именины Тани). Разговаривал я с ним о политике. Вот некоторые его высказывания (я не принимаю их всерьёз, т[ак] к[ак] он был здорово пьян):

— Сейчас всю политику ведет патриарх Сергий. Это умнейший человек. Сталин сейчас — ничто, это пешка (!!!) Сергию даны огромные средства на то, чтобы организовать заграницей общественное настроение в нашу пользу...

В Англии сейчас ведется страшная кампания против нас, но нам на это наплевать! Все их разногласия партийные, избирательная кампания — все нам на руку. Это мы устроили (?)

Америка за нас. Окраинные государства — это все наши. Бейрут (он так называет почему-то Берута, председателя Польской Рады Народовой) — Бейрут — это наш человек. Он коммунист, конечно, у него фамилия другая... Гроза — премьер-министр румын[ского] пр[авитель]ства — тоже коммунист (не знаю, верно ли это). В Австрии два заместителя премьера — коммунисты. Все эти государства мы крепко держим в руках.