Поднялся я уже, когда подходили к Ташкенту. Внизу залитые водой рисовые поля.

Посадка. Идем в вокзал.

Мои спутники пошли выяснять положение. Повидимому, дело обстоит плохо. Говорят, рейсовый самолет полетит только 17-го числа... Отношение к нам холодное.

— Чорт де вас принес, возись тут с вами!

Сидим в буфете — грабеж безбожный: стакан едва сладкого чая стоит 10 рублей!

Сдали вещи в камеру хранения, поехали в город. Я отправился на вокзал, с бумажкой Красова, и узнал, что эшелон Вивы ушел 6 мая в 2 часа утра по моск[овскому] времени. Быстро же их везут! Недаром, Красов сказал мне, что эшелон идет срочно...

Теперь единственная надежда догнать Виву — если завтра будет самолет. Но перспективы неясные.

Какое-то начальство грубо заявляет:

— Мы вас сюда не просили! Поезжайте поездом!

Дежурная говорит, что ничего неизвестно.

Пишу это в комнате гостиницы, тут же на аэровокзале. Комната большая, десяток кроватей. За окном громко кричат ташкентские лягушки в канавах...

 12. День провел в гостинице аэровокзала. На улице жара невыносимая. Ходил недалеко на рынок — купил хлеба, кислого молока, редиски — вспотел страшно, хотя было еще 7 ч[асов] утра.

Часам к десяти выяснилось, что сегодня не полетим. К Борисовым я решил не ехать: жарко, город чужой, незнакомый, разыскивать трудно. И оказалось, что я был абсолютно прав. Два моих спутника, выехавшие со мной из С[талинаба]да, вернулись из города в кислом настроении. У одного вытащили из кармана деньги и документы, у другого прорезали снизу сумку военного образца и в ней поизрезали секретные карты. Вот какие дела творятся в богоспасаемом городе Ташкенте!

Впрочем, я тоже пострадал, хотя и никуда не ходил. Моей соседкой по койке была женщина с грудным ребенком. Она собиралась на почту, я попросил ее отправить мою телеграмму домой, написал и оставил ручку на стуле. Вечером, когда я ее хватился — ручки не было. Никто не мог взять ее, кроме этой мадам. Так я лишился вечного пера и теперь пишу карандашом

Питался сухоядением, запивая водопроводной водой, (она очень хорошая, кстати) т[ак] к[ак] в буфете дерут безбожно: стакан чуть сладкого чая — 10 руб[лей]!

 13. Не спал до двух часов ночи — мешало хождение по комнате и разговоры. А в пять нас разбудили — на полет!

Но начальник порта, подполк[овник] Тураев, меня очень разочаровал:

— Посадки в Куйбышеве не будет. Актюбинск–Москва.

— Как же мне быть?

— Оставайтесь. Сегодня, по всей вероятности, будет машина с посадкой в Куйбышеве, я вас отправлю. Или сойдите в Актюбинске. Там вас отправят дальше самолетом или поездом.

Решил лететь до Актюбинска, а дальше видно будет.

Отлет в 6⁴⁰ утра. Погода изменилась, небо заволокли тучи.

Набираем высоту. За окном самолета сплошной серый туман. Летим слепым полетом в облаках...

Я заснул и проспал минут 40. Проснулся от холода. Внизу что-то вроде земли, покрытой снегом. Вгляделся: под нами облака. Больше всего они похожи на большие круглые кочки на болоте, занесенные снегом. Просветов нигде нет.

Проходит мимо один из летчиков.

— Какая высота?

— 3800.

Ничего себе! Но сердце работает нормально. Только чем дальше, тем становится холоднее. Из стенок самолета и щелей у окон страшно дует. Я пытаюсь защититься портфелем — бесполезно. Пришлось достать из чемодана одеяло (чемодан я взял на руки и хорошо сделал! Я его приставил к сиденью и положил на него ноги). Но и закутанному в одеяло — мне холодно. Пассажиры укутываются все, кто чем может. Двум летчики дали свои шинели; у них в кабине, очевидно, тепло, т[ак] к[ак] они выходят оттуда в майках.

Настроение минорное. Почти до самого Актюбинска летим на высоте Монблана! 4 к[ило]м[етра]. Ноги страшно озябли, не помогают и калоши. Разулся, спрятал ноги в одеяло, стало легче. Недолго читал «Чуд[есный] шар», потом бросил — холодно. Перед Актюб[инском] появились просветы в облаках. Снизились, посадка.

Спешу в вокзал. Рассказал зам[естителю] нач[альника] порта Данилову мое положение и то, как мне необходимо быть сегодня в Куйбышеве.

— Покажите ваш билет. Хорошо, дожидайтесь, я вызову команду и тогда решим ваш вопрос. Пришел командир самолета, разговаривали они довольно долго. Потом выходит Данилов:

— Вас посадят в Куйбышеве.

— Правда? Я вам очень-очень благодарен.

Но летчики недовольны. Командир ругает меня:

— Хитрите! Вы же сказали, что высадитесь в Актюбинске... Это вам не на извозчике ехать, спускаться надо с 5000 метров...

— Я и готов высадиться. Могу поехать хоть поездом...

— Ладно уж! Идите к самолету.

Пошел опять к Данилову, рассказал об этом разговоре.

— Они вас высадят. Им отдан приказ.

Еще раз благодарю и после 15 минут ожидания пассажирам приказано итти в самолет.

Я сел на свое место, вещи у меня уже собраны. Входит командир.

— Куйбышев!

— Я!

— Будьте готовы! Мы вас высадим на площадке.

— Где угодно, лишь бы в Куйбышеве.

Летим не на очень большой высоте — под облаками. Внизу все время видна земля. Летчик зверски торопится — здорово болтает. Я лежу: сравнительно тепло. Некоторые пассажиры чувствуют себя неважно и часто бегают в уборную.

У меня самочувствие неважное:

— А вдруг обманут, не высадят...

Наконец, внизу Волга. Самолет круто идет на посадку. Я уже около двери. Приходит бортмеханик. Самолет останавился; спущена лесенка и я внизу.

— Спасибо, товарищи!

Самолет бежит по Земле — вот он уже в воздухе... Для меня одного спускалась эта огромная механическая птица. Значит, и я, в своем роде, не маленькая птица, со мной здорово считаются.

Потащился со своими вещами к букве Т, которая видна невдалеке. Около сидит человек.

— Здравствуйте! Как к вам в Куйбышев попадать?

Выясняется, что 2–3 к[ило]м[етра] надо пойти до ст[анции] Смышляевка, а там 25 к[ило]м[етров] до города дачным поездом. Далеконько!

— Нельзя ли донести вещи до станции? — Человек от буквы Т будит своего товарища, ефрейтора, стартера с военного аэродрома. Тот долго не может очухаться

— Долгафаров! Отнеси вещи товарища на станцию.

— Я вам пачку папирос дам...

Тот соглашается, идем. Прошли с километр, пересекли паханую землю и сели у дороги отдохнуть.

— Твоя семья где? — спрашивает татарин.

Рассказываю свою историю.

— Зачем в город едешь? Самолеты у нас здесь все получают. Здесь завод, вон видишь — труба... У нас тут БАО... 850 полк обслуживания... Надо здесь искать... К нам как раз дня три назад дивизия приехала — все черные, загорелые...

Неужели такая удача? Но как быть с вещами? Долгафаров говорит:

— Иди назад. Видал там будку? Там есть полевой телефон. Звони в БАО, в 850 полк, тебе скажут, где твой сын. У нас их много стоит. Вещи оставь здесь. Там если узнаешь, что надо, скажи товарищу, пусть пустит ракету. Я приду назад, вещи принесу.

Волнуясь иду назад. Прошел в будку, рассказал молодому парню, дежурному, в чем дело.

— По телефону нельзя звонить, ничего не скажут. Надо лично итти в штаб... Там все выясните.

Он показывает мне, куда итти. Это — километра за 2, через поле, около аэропорта.

Иду к стартеру, прошу пустить ракету. Зеленая ракета летит туда, где остался Долгафаров.

Иду навстречу. Вот он тащится с вещами.

— Слушай, пойдем в аэропорт, там оставим вещи, и буду узнавать.

— Нет, меня туда не пустят. Оставь пока вещи у нас, сам узнавай.

Вернулись к Т. Достал из чемодана пачку чая (папиросы я ему уже отдал), даю ему.

— Зачем тратишься?

— Бери, бери!

Проходит мимо капитан. Об'ясняюсь с ним. Он тоже говорит, что мне надо итти в штаб БАО.

— А впрочем... Вон там, в землянке живут 25 сержантов. Эй ты! (это к Долгафарову), сходи узнай, нет ли там сержанта Волкова...

Неужели мои скитания приходят к концу?

Долгафаров ушел, я жду. Вдруг стартер мне говорит:

— Вон смотри, машет рукой, тебя зовет...

Бегу в волнении. Это Долгафаров:

— Там командир твоего сына...

Пускаюсь к землянке, которую он мне указал, около молодой сержант,, улыбается.

— Вы Вивиана Волкова знаете?

— Как же! Но он позавчера уехал.

Опять роковое опоздание...

— А капитан Дерюгин здесь?

— Здесь, здесь! Он вас и приглашает.

Спускаюсь в землянку, иду между нарами. Сочувственные голоса:

— Дальше, дальше, вон он там лежит!

И ко мне навстречу с нар поднимается капитан Михаил Дмитриевич Дерюгин!

Дерюгину на вид лет 28, хотя на самом деле ему 34. Чертами лица походит на Евг[ения] Никольского, слегка медлителен в движениях, добродушен.

Поговорили в землянке, я рассказал, как догонял их.

— В Ташкенте вам трудно было поймать нас, даже если бы вы ждали отправки в С[талинаба]д. Мы там стояли всего часа 4, при том не на главном вокзале, а к[ило]м[етрах] в пяти от него (да, вдобавок, это было ночью!) Мы долго стояли в Арыси и еще кое-где... Если б вы сразу сели на скорый поезд в тот же день, вы бы обогнали нас около Чкалова...

Но не мог же я догонять их, не зная № эшелона и не имея такой бумажки, какую мне дал Красов!

— Ваш сын проехал два дня назад, 11 числа, прямо из Куйбышева. Сюда они не заезжали...

— Куда поехали?

— Точно неизвестно, но на Украину...

Он говорит немного о плохом поведении Вивы. Я прошу его поговорить наедине. Дерюгин медленно одевается, идем на улицу. Приходит Долгафаров и сообщает, что за мной из аэропорта приехала машина, которую вызвал стартер по телефону.

— Скажи ему (шоферу), пусть подождет. Я заплачу́.

Устраиваемся за соседней землянкой, чтобы укрыться от резкого пронзительного ветра. Дерюгин приносит пару скамеек. Я расспрашиваю о Виве.

— Неважно он себя вел... Был на такой линии, чтобы попасть в штрафную роту.

— А как за последнее время?

— Нельзя сказать, чтобы особенно исправился. Даже дорогой приходилось за ним присматривать.

Рассказывает о случае с плакатом.

— Он у вас избалованный, очевидно, жил хорошо, богато, ни в чем не нуждался...

— Да, жили, конечно, хорошо.

— Ну вот, а в армии ему пришлось трудновато.

— Мы же могли высылать ему больше денег.

— И напрасно столько посылали. Он и так получал больше всех. Я по вашим письмам (я их читаю обычно) вижу, что вы его балуете — все еще смотрите на него, как на маленького... А ведь он уже взрослый человек.

— Мы же его не видели три года и естественно, он для нас представляется таким, каким был тогда...

— Он мало вырос, худенький, сухощавый. Но на лицо возмужал.

— Усы есть? — с улыбкой спрашиваю я.

— Да какие там усы. Раз в неделю бреется.

Я прошу Дерюгина повлиять на Виву, рассказать, как мы горевали, как я его искал...

— Конечно, все расскажу. Как только приеду, буду с ним серьезно разговаривать. Вы не волнуйтесь, ничего особенно страшного нет.

Я очень прошу Д[ерюгина] написать мне адрес, где они будут жить, говорю, что приеду и туда.

Да! Я забыл записать начало нашего разговора. Я передал Дер[югину] сообщение полковника Красова о том, что их дивизия переадресована на Д[альний] Восток.

— Нет, это не так! Он напутал. Дивизия идет на Украину. Эшелон то ведь уже ушел туда. И мы погоним туда самолеты — вот карты получили (при мне они начали их склеивать). Неверно это...

Сообщение Дерюгина меня очень радует, но становится непонятным сообщение Красова. Что это — злая шутка? Мистификация?

Итак — я просил Д[ерюгина] написать «гражданский адрес».

— Я не знаю, где мы будем. М[ожет] б[ыть] нас перебросят в Германию, или в Польшу, в Чехословакию...

— Нет, конечно, напишите лишь в том случае, если будет возможно к вам приехать. Как вы думаете, стоит ли похлопотать о том, чтобы перевести Виву в Москву? Или куда-нибудь поближе?

— По моему, не стоит. Будет убегать со службы без спросу... Да их и так, возможно, скоро отпустят. (Надо будет связаться по приезде в Москву с авиаинститутом и узнать там, как обстоят дела — м[ожет] б[ыть] они уже хлопочут, тогда надо будет сообщить им данные о Виве)

Шофер нервничает, под'езжает ближе к нам. Я прошу его подождать еще несколько минут.

— М[ожет] б[ыть] послать ему с вами денег?

— Не надо. Не балуйте его деньгами — пусть он будет, как и все. Зачем ему? Он не пьет, не курит. У нас в армии никто не умер с голоду. Мы сами все находимся на таком же положении — видите, я на нарах вместе со всеми...

— Я к вам зайду попозже. Будете дома?

— Буду. Правда, вам отсюда будет трудно выбираться, но я вас провожу....

На прощанье я крепко поцеловал Дерюгина, просил передать поцелуй Виве и смотреть за ним, как за родным. На глаза набежали слезы. Он тоже растрогался.

— Не беспокойтесь, все будет хорошо...

Я сел в переднюю кабинку грузовика, поехали. От шофера я узнал, что самолет, спустивший меня, вернулся, т[ак] к[ак] у него испортился мотор. Пойдет он лишь завтра, так что я смогу с ним улететь. Этим я доволен — эпопея моя кончилась, и надо скорее домой!

Шофер подвез меня к зданию аэровокзала — очень невзрачному. Пошел в отдел перевозок, узнал, что улететь с этим самолетом я могу. Дали мне записку в гостиницу, которая находится от вокзала чуть не за полкилометра. Потащился туда с вещами, получил койку на втором этаже нар — неважно!

Опять пошел на вокзал, выпил кружку пива, с'ел пару бутербродов с сыром. Это удовольствие обошлось в 44 руб[ля], но здесь все гораздо дешевле всё же, чем в Ташкенте.

Снова пришел в гостиницу, лег, полежал минуты две... Блеснула мысль:

— Не для того же я проехал 10000 километров, чтобы здесь лежать.

Пошел за Дерюгиным пригласить его в ресторан — выпить пива. Забрал слишком вправо, сделал огромный крюк. В общем, прошел по полю больше 3 к[ило]м[етров], под пронзительным ветром и мелким дождичком. Но шел быстро, так что даже вспотел.

Добрался до казарм.