 10. Утром опять встал чуть свет, отправился в аэропорт. Сразу же нам заявили: полеты начнутся не раньше 10 часов утра. Сюрприз... Пилоты, оказывается, слишком усердно справляли вчерашний праздник.

Кое-как проболтались часов до 10, потом у нас отметили билеты и повели нас на старт. Сердце начало немножко поднывать в ожидании скорого полета (как оказалось, оно это делало напрасно!)

На аэродроме мы увидели огромный «Дуглас», у него проверяли моторы, бешено вертелись пропеллеры... Треск был ужасный, я даже заткнул уши, благо нам выдали вату.

Но скоро шум прекратился, зато поползли нехорошие слухи о том, что командир корабля не желает лететь: он пил вчера и, очевидно, пьет и сегодня. Он у них здесь на каком-то особом положении, приписан не к здешней эскадрилье и, очевидно, что хочет, то и делает.

Помощник нам сказал:

— Если командир придет, то полетим...

А около 12 час[ов] заявили:

— Приходите завтра к 7 часам!

Возмущайся, не возмущайся — делу не поможешь. Да еще, говорят, и на завтра надежды плохие, а завтра вечером отходит поезд. Потерять его — это значит еще здесь засесть и, м[ожет] б[ыть], на целую неделю. Безобразнейшие порядки! Начальник аэропорта Коган не говорит ничего определенного и притом, по его рассказам, не так то легко сесть в Ташкенте на московский самолет... Перспектива! А если еще где-нибудь испортится погода?.. Вот тебе и достижения современной авиации.

Решил хлопотать о месте на поезд. Если только это удастся сдам билет обратно аэропорту.

Взял сакво[я]ж и портфель, занес все это Дунаевой, попросил у нее приюта на эту ночь, хотя бы во дворике. Надоело таскаться в эту паршивую гостиницу...

Да, забыл! На аэродроме встретил Кибенко: он летит в Куляб. Поговорил со мной, посочувствовал, что я еще не улетел — но о вчерашней книге ни слова! Я тоже не поднимал вопроса. Очевидно — Кибенко трепач и фантазер, а вчерашние свои широкие планы развивал, будучи под хмельком уже с утра... Недаром я вчера выразил свои сомнения.

От Дунаевой пошел к Антропову.

— Его нет, но скоро будет, — сказала мне секретарша. — Он у военного коменданта на вокзале.

Это «скоро будет» вылилось в четырехчасовое ожидание — и так я его и не дождался! Он где-то загулял, прогонял вчерашнее похмелье. Веселые порядочки в Сталинабаде!!

Во время сиденья там позвонил Красову. Он удивился, что я все еще здесь, принял в моем деле участие, решил кое-куда позвонить.

Через полчаса я ему позвонил:

— Военного коменданта нет ни на вокзале, ни в квартире, в аэропорт я еще не звонил.

Потом еще звоню минут через 15.

— Я звонил Когану, он сказал, что обязательно отправит вас 12 числа...

Благодарю, не ожидал! Я отвечал Ив[ану] Ал[ександровичу]:

— Во первых, это не от него зависит, а от пилота. Да я вовсе и не хочу отставать от поезда...

— Хорошо, я еще приму меры.

Через некоторое время я позвонил военному коменданту Щетинкину. Он уже знает обо мне.

— Мне звонил о вас минут десять назад полковник Красов. Я могу устроить вас в мягкий ташкентский вагон.

Довольно искушать судьбу! Я сказал:

— Если я завтра утром не улечу, я приду к вам за билетом.

— Приходите, но не раньше двух часов.

Уж это все-таки кое-что... Хоть бы вырваться отсюда, из этого несчастного Сталинабада!

Пошел к Красову, так и не дождавшись Антропова. Но уж если начинает не везти, то так и идет. Его я не застал, он куда-то уехал. Сейчас сижу на каменных ступеньках канцелярии и пишу дневник...

Без четверти шесть... Жарко!

Лежу на ложе, составленном из самых разнородных предметов, под освещенным окном чьей-то чужой квартиры... Полночь... На темном небе бесчисленные звезды...

Тяжело на душе! Полковник Красов сказал мне под величайшим секретом, что дивизию Аввакумова отправляют на Дальний Восток... Из Куйбышева она повернет в Сибирь...

Вивусенька, Вива мой милый. Не везет тебе, не повезло и мне... Что бы приехать мне на недельку-другую раньше. Красов сказал мне сегодня:

— Я перевел бы вашего сына к себе. Мне это ровно ничего не стоило. Я б поменял его у Аввакумова на другого работника.

Но кто же знал, что есть на свете такой Красов, и кто знал, что он так пойдет мне навстречу? Он мне сегодня надавал разных бумажек — да теперь то что толку... Есть много людей на свете, которые могут помочь, да не знаешь их — они проходят мимо тебя, и ты проходишь мимо их. Если б Вива был здесь, я бы ведь не познакомился с Красовым и не дошел бы до такой короткости с ним, как теперь... Трудно, тяжело мне... Не знаю, что выбрать — поезд или самолет? Поездом наверняка уж я его теперь не догоню, а самолетом еще есть шансы... Придется итти ва-банк... Полечу самолетом — тут все же еще есть какие-то шансы, хоть и очень слабые. Ах, если бы самолет полетел завтра...

— Без паники! — сказал полковник, сообщая мне о том, что дивизия идет на Д[альний] В[осток] — Вашему сыну не грозит никакой опасности.

Все это так, да опасность то в нем самом. Нет у него житейской выносливости, уменья приспособляться, вот что плохо...

Писать неудобно, темно, но не спится. Одолевают меня мысли без конца...

А еще Красов утешил меня тем, что здесь телеграммы лежат целыми грудами неотправленные... М[ожет] б[ыть] Галюська ничего и не знает обо мне, об от'езде Вивы.... Плохо...

 11 мая. Летим!

Ночь провел тревожно, разбудил Дунаевых в 6¹⁰, взял вещи, пошел в аэропорт.

Сразу узнал:

— Полет будет!

Командир оказался на месте, проверка билетов, знакомая дорога на старт — и ожидание, но почему-то без той нервности, как вчера. Или потому, что это уж вторично, и притупились нервы?

И вот, входим в самолет. Длинная и довольно широкая кабина вместимостью с вагон московского трамвая, по бокам откидные сиденья... Сзади грузовое отделение.

Усаживаюсь около окна, затыкаю уши ватой. Начинаются пробы моторов. Потом рулежка на взлетную дорожку и самолет побежал по ней все быстрей и быстрее...

8⁰⁵. Самолет отделился от земли. Я это только вижу, но совсем не чувствую. Момент отрыва от земли неприметен. Самолет начинает набирать высоту — это тоже не производит впечатления. Сердце поднывает лишь тогда, когда машина немного проваливается вниз.

Сталинабад с птичьего полета. Мы как раз пролетаем над городом. Многоэтажные здания до смешного малы, производят впечатление игрушечных макетов, какие я видел на выставках.

Все еще набираем высоту. Один пассажир, сидящий напротив, говорит соседу:

— Высота две тысячи метров.

Я слышу эти слова, хотя уши у меня и заткнуты ватой. Вообще, разговаривать можно довольно свободно, несмотря на мягкий, мощный шум моторов.

8³⁰. Сейчас высота, вероятно, около 2½к[ило]м[етров]. Это даже точно, т[ак] к[ак] мне сказал один летчик, сходив в кабину управления. Разреженность воздуха совсем не чувствуется, сердце работает прекрасно.

Только вот почему-то плохо пишет перо — не знаю, чем это об'яснить. Мало давления?

Все еще летим повидимому над Гиссарской долиной, но уже приближаемся к величественному снежному хребту, который стоит перед нами стеной. Видны полосатые, вертикальные обрывы хребтов, каких я не видал в других местах. Они имеют вид глинистых яров на берегах Иртыша.

Хребет все ближе, высота все больше.

Пассажиры — кто разговаривает, кто читает книжку. Похоже на каюту речного парохода. Тряска гораздо меньше, чем в вагоне, это видно по моему почерку.

Хребет наплывает в окна. Справа он почти на одной высоте с крылом самолета. Под нами перевал Байсун — это мне сообщил пилот Фролов, который поведет этот самолет в Алма-Ата.

Высота 3200 м[етров] — но не чувствую. Далеко внизу складки гор... Спокойное самочувствие, нет никакого страха.

Главный хребет справа, с моей стороны, слева — горы низкие и далеко-далеко в стороне.

Да, «Дуглас» — это настоящий воздушный автобус...

8⁴⁵. Летим уже 40 минут.

Теперь я рад, что все же вылетел самолетом, есть надежда перехватить Виву в Куйбышеве...

Фролов мне сказал, что авиация в этих краях играет большую роль. Да, это действительно так! Где всаднику надо потратить долгие дни пути по узким горным тропинкам, самолет проделывает это же расстояние за полчаса-час...

Опять под нами — на несколько сот метров ниже почти отвесный обрыв хребта. Его плоеная вершина запорошена снегом и представляет, по крайней мере на вид, довольно удобную посадочную площадку.

Оставили этот хребет позади, сворачиваем вправо. В мое окно светит солнце, мы летим сейчас почти на север.

Впереди еще снежные вершины. На север горы спускаются мягко, отлого, на юг обрываются круто, я вижу изломанные очертания обрывов.

Один из пассажиров говорит мне:

— Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо.

— Нам повезло, что мы не вылетели вчера. Здесь, над горами, огромные воздушные ямы — до 250 м[етров]. Приходится судорожно хвататься за поручни.

8⁵⁵ Под нами долина, пересекаем ее поперек. Еще две минуты — и под нами опять хребет такого же характера, но ниже тех, через которые мы уже перевалили.

9⁰⁰. Высота 3100, курс — на север. Скорость 270 к[ило]м[етров]. Фролов подводит меня к двери кабины управления. Там сложные переплетения проводов, масса приборов, циферблатов, радиостанция, около которой сидит радистка. Фролов показывает мне альтиметр, барограф... Слева от нас скоро будет Самарканд, он обещает мне показать.

9⁰⁵. Летим уже час. Под нами Киттабская долина. Фролов чертит мне на моей карте примерную трассу полета, но это очень приблизительно, т[ак] к[ак] карта слишком мелка.

Справа от нас нагромождение огромных острых, снежных вершин. Очевидно, обходя их, мы и отклоняемся к западу.

Маршрут полета по подробной карте: Сталинабад, Гиссары, Юрчи, Байсун-Дербент (повор[отный] пункт), Шахрисябз, Самарканд, опять поворот, дальше Джизак, Ленинабад — Ташкент.

Слева — Самарканд. Мы пролетаем за 15–20 к[ило]м[етров] от него и на большой высоте, поэтому город представляется большим темно-зеленым пятном, прорезанным кое-где узкими серыми лентами дорог. Чуть заметны белые пятнышки — вероятно, большие здания. Если б Фролов не сказал мне, что это город, я б ни за что не догадался.

Сейчас внизу — очень далеко — какой то кишлак, как кучка глины, прорезанная прямыми канавками. Чтобы видеть его, я смотрю из окна почти вертикально вниз, под передний край крыла...

9²⁵. Самарканд остался позади.

Ко мне — как к писателю — Фролов проявляет большое уважение, все об'ясняет, показывает, притащил от пилота карту.

— Вы, наверно, опишете полет в «Правде» или в «Известиях»? — спрашивает он.

— Возможно...

Снежные пятна, как разлитое по полу молоко, далеко под нами внизу. — это слева. А справа — высокие горные хребты совсем близко.

— По этой трассе — она схематически имеет такой вид: — можно садиться везде в случае остановки мотора. Тут везде долины.

Прямой путь — через горы — опаснее и должна быть высотная машина — на 5 к[ило]м[етров].

Справа — параллельно курсу — высокий снежный хребет, а за ним, тоже параллельно ему — еще более величавый — это Туркестанский хребет

9³⁵. Внизу опять долина, зелено, кое-где серые поля, разрезанные на неправильные четыреугольники. Я пишу почти непрерывно, Фролов снова притащил карту, ориентирует меня по маршруту.

— Чтоб вы чего-нибудь не напутали, когда будете писать...

Перо мое что-то опять закапризничало...

Все еще летим параллельно Туркестанскому хребту — он справа от нас. Слева — вдаль уходит равнина, пересеченная параллельными грядами холмов с обрывистыми краями. Я хожу по самолету, смотрю в окна то с той, то с другой стороны...

Самолет слегка снижается...

Вынул вату из ушей. Ничего страшного, только к шуму прибавился довольно неприятный свист. Разговоры пассажиров стали немногим слышнее.

Самолет слегка покачивает — верно воздух стал прогреваться.

Турк[естанский] хребет отходит правее, сейчас он от нас уже километров за 30. Покачивает, но не неприятно.

Внизу почти сплошь возделанная земля. Справа какой-то довольно большой кишлак.

9⁵⁰. Скоро должен быть Ленинабад (судя по времени)

Слева гор уже не видно. М[ожет] б[ыть] и есть низкие, но они затянуты туманной дымкой.

Проходим над Беговатским каналом. Здесь, по словам Фролова, работает много заключенных немцев. Канал похож на серо-стальную полосу...

Боль в ушах, довольно неприятная. Наверно, я напрасно вынул вату. Затыкаю уши снова, но все же больно. Боль сильнее в левом ухе — она какая-то колющая...

Подходим к Сыр-Дарье, она уже видна. Качает... Начались ямы. Сердце падает, неприятно.

Канал, который я видел, очевидно не Беговатский, т[ак] к[ак] только сейчас виден слева город Беговат.

10⁰⁰ Пассажир-узбек показывает мне на Сыр-Дарье плотину Фархад-ГЭС'а. Довольно близко виден Беговат. Узбек показывает мне металлург[ический] завод, но я ничего не вижу.

Город, как кучка разбросанных мелких белых камушков...

Ощущения реальности высоты как-то нет... Точно смотришь на карту...

Виден Ленинабад, на берегу Сыр-Дарьи. За рекой не очень высокий хребет. Вокруг города широкая полоса зелени — сады.

Опять закачало...

Оказывается, мы очень сильно опустились, но как-то незаметно. Летим совсем низко. Пошли на посадку...

Земля!

Так кончилось мое первое воздушное путешествие. Летели 2 ч[аса]05 м[инут] — точно по графику.

В Ленинабаде узнали по радио о смерти А. С. Щербакова.

Фролов соблазнил меня урюком — сбегал на базар — это порядочно далеко — и купил 6 к[ило]г[раммов] урюку. Летчики накупили по 50 и по 100 к[ило]г[раммов].

Под'ем в 11⁵⁵.

Сразу ямы. Здорово качает. Жарко!

От Ленинабада до Ташкента летели всего 35 м[инут]. Я почти все время лежал, т[ак] к[ак] была довольно порядочная качка, а лежа она почти незаметна. Лежали и многие другие пассажиры...