Узнав, что у Ив[ана] Ал[ександровича] есть сын 10 лет, я предложил подарить ему «Волшебника». Договорились, что я схожу в гостиницу и принесу ему книгу на квартиру, а он тем временем постарается узнать номер эшелона.
Так и сделал я. Побрился, пришел к нему в 9 часов. Книгу, оказывается, Толя читал. Видно, мало ребят в Сов[етском] Союзе, которые не читали бы моего «Волшебника». Пожалуй — эта мысль впервые пришла мне в голову — я могу делать турнэ по стране, выступая перед детьми. Ведь прекрасная мысль... Надо будет попробовать списаться с одним из ближайших городов — вроде Ярославля — и устроить пробу... Выступает автор «В[олшебника] и[зумрудного] г[орода]» etc
Возвращаюсь в Сталинабад. Книгу я Толе подарил. Выпили с Ив[аном] Ал[ександровичем] пива, закусили, поговорили об общих знакомых, о том кто, куда и как эвакуировался... Номер эшелона он разыскал и теперь у меня все козыри в руках.
Ушел в 10 часов домой. Лег — а вскоре за окном засверкали молнии, загремел гром... Гроза!
Сердце у меня упало. «Ну, думаю, опять не вылететь...»
9 мая 1945 года —
День Победы,
День Всенародного Торжества.
Кончена Великая Война, отгремели пушки на полях Европы...
Победа грозой прошумела,
Домой возвратиться спешим —
И сердце о счастьи запело,
О счастьи под кровом родным!
Но по порядку.
Утро чуть начало просвечивать сквозь окно, когда я проснулся. Ночью было три салюта (один из них по случаю взятия Дрездена). Сначала мне казалось, что идет дождь, каплет за окном. Но подойдя к окну, убедился, что светят звезды, ясно.
Собрался, в 6 часов вышел в аэропорт.
Подходя к нему, услышал радио в окне одного дома. Понял, что речь идет о подписании Германией капитуляции. Поспешил на в аэропорт. Там у репродуктора столпилась публика, я только услышал ее аплодисменты. Тотчас же было об'явлено, что 9 мая — День Победы, день нерабочий. Дежурная заявила:
— Товарищи пассажиры, идите по домам, сегодня полетов не будет! Приходите завтра...
И я снова пошел в уже опостылевший мне номер гостиницы. Дорогой один будущий сотоварищ по полету, носящий историч[ескую] фамилию Буланже, сообщил мне, что из Ташкента на Москву самолет ходит раз в три дня и, возможно, пробудем там два-три дня.... Является сомнение — нагоню ли я Виву в Куйбышеве...
В половине восьмого услышал оперативную сводку за 8-ое мая, последнюю сводку!! Странно слушать цифры количества пленных, трофеев, названия захваченных городов. Теперь ведь вся Германия наша!
Но удивительное дело! Я как то еще не могу проникнуться чувством всей грандиозности того, что произошло, не могу этого осознать в полной мере...
Я вспоминаю огромное чувство облегчения, испытанное мной, когда я услышал о мире с Финляндией зимой 1940 г[ода]. Не знаю, записал ли я в дневник сон, виденный мною несколько месяцев назад. Я видел во сне, что война кончилась и сознавал при этом, что Вива жив и здоров. Я рыдал от счастья и долго во сне сам себя проверял — действительность ли это? Потом, конечно, проснулся.
Сейчас же на душе как-то спокойно и нет большого под'ема. Очевидно, это об'ясняется тем, что завершение войны не является неожиданностью, как это было в 1940 г[оду], или в моем сне. Ведь уже в течение последнего месяца и особенно последней недели — после взятия Берлина — было абсолютно ясно, что дело к концу идет, что Германия потерпела разгром и что ее сопротивление — это последние конвульсии издыхающего зверя. А раз отсутствует неожиданность, то событие не поражает, его наступление представляется закономерным.
Но, конечно, это придет. Оно придет, чувство огромного душевного облегчения, чувство блаженного успокоения и отдыха от тягот и трудов войны... С каждым днем оно будет укореняться в душе, зовя ее к мирному, созидательному труду.
Родина, Родина!
Коварной Германии злобная сила
Разбилась о твой беспощадный гранит.
Врагу — униженье, позор и могила,
Тебе, наша Родина, светлые дни!
Беспокоит еще мысль о войне с Японией, но, думаю, она будет недолга. Япония должна понять всю бессмысленность сопротивления такому могучему блоку союзников...
А Галюсенька моя, бедная, теперь плачет обо мне в Москве.
— Вот, — говорит она, — Шура мой уехал бог знает куда и теперь встречает праздник один...
Адик, конечно, рад, что кончилась война и — что особенно для него важно — сегодня не итти в школу.
— Ну и хорошо! — говорит он маме. — Что ты плачешь, папа же скоро приедет!
А если, по случаю победы, школьников переведут без экзаменов, радость Адика будет неописуема.
Да, забросила меня судьба далеко и мытарит по различным испытаниям, но в то же время, поездка в Сталинабад послужила мне огромным жизненным уроком. Я научился — преодолев свою природную застенчивость и замкнутость — ближе сходиться с людьми. Я понял огромное значение слов: «советский писатель» и увидел, какие возможности открывает коричневая членская книжечка ССП. Я всего этого недооценивал, не умел этим пользоваться. Я как-то не учитывал, что мое имя так широко известно юному населению Страны Советов, что мое имя знают миллионы школьников.
Довольно же сидеть в раковине! Пора выйти на широкий, вольный свет...
Возвращаясь к вопросу о публичных выступлениях, записываю мысль: надо написать о новых приключениях Страшилы, Жел[езного] Дровосека и Трусливого Льва и с ними выступать в детской аудитории. Эти приключения, конечно, будут приняты с восторгом.
Дальше — «Рыбка-Финита» — в сокращении, сказки etc. Материал найдется.
Представляю себе такую афишу:
А. Волков,
автор «Волшебника Изумрудного города»
«Новые приключения
Страшилы, Жел[езного] Дровосека
и Трусливого Льва».
Рыбка-Финита.
Рассказ о необычайных приключениях
русского купца Тита Титыча Дыдина.
Китайский Гусь. Сказка
Ну что же? Qui vivra — verra!
Два раза уже прослушал текст капитуляции Германии. Об'явлено по радио, что в 11 часов будет общегородской митинг около почтамта (на площади Связи — громко выражаясь, по-сталинабадски). Пойду!
Все поздравляют друг друга с великим праздником Победы, радостный смех, восклицания, поцелуи, слёзы... Тяжело тем, кто потерял родных и близких — и, о как тяжко будет тем, кто потерял их в последние дни... Непереносна им будет мысль о том, что воин невредимо прошел через четыре года страшных, нечеловеческих испытаний и тягот — и пал накануне Великого Торжества! Несправедлива судьба к этим мученикам, но жертва их неизбежна...
Пошел на митинг. Слушал по дороге (радио из Большого Театра, расположенного как раз против гостиницы), как подписывалось соглашение о безоговорочной капитуляции. Кейтель и другие германские представители были введены в зал, где уже находились представители советского и союзного верховного командования.
— Согласны ли вы подписать акт о безоговорочной капитуляции?
— Да...
И когда они подписали, им было холодно заявлено:
— Теперь вы можете удалиться!
И они пошли. Генерал-фельдмаршал Кейтель и еще два немецких генерала — когда то гордые завоеватели Европы!
Иду дальше... И вот когда смотрю на колонну веселых ребят из детсада, вразброд шагающих по аллее — слезы впервые выступают на глазах.
Слезы умиления и радости, слезы счастья, но почему-то они все же горьки, эти слезы и рыдания подступают к горлу... Нет, каковы бы ни были слезы — всё же это слезы...
Они капают из глаз, и я иду за толпами, стремящимися к месту митинга.
Прошел через толпу и устроился на ступенях почтамта под широким навесом второго этажа. Вот где мне пришлось встречать Победу!
Небольшая, плохо мощеная площадь, со всех сторон окруженная яркой зеленью деревьев, на ней пестрая веселая толпа народа, расцвеченная красными пятнами знамен и лозунгов, вдали снежные вершины гор, сверху синее небо и и в нем кудрявые облака...
Повстречал уже и знакомых: Лагуткина, подполковника Хорько — с ними разговаривал. Поздравил с великим днем полковника Красова. В таких городах, как Сталинабад, быстро становишься своим человеком.
Начались речи. Их было плохо слышно, т[ак] к[ак] царил шум, толпа перекатывалась с места на место, повсюду шныряли ребятишки, а милиция здесь очень слаба. Говорил первый секретарь ЦК Дмитрий Захарович Протопопов и другие. Затем стали проходить {воинские} части.
Пошла пехота со штыками на перевес, за ними курсанты авиашколы, суворовцы... И снова слезы выступили на глазах, слезы гордости. Вот она — армия победительница, идет чеканя шаг, стройными рядами. В таком далеком глухом углу, как Сталинабад, идут стройные, здоровые, уверенные в своей силе молодцы... Одна лишь горечь проскальзывает в моих чувствах:
— И Вива мог сегодня шагать здесь, в этих рядах...
Но уж не судьба! И дальше, дальше — снова проходят колонны, шагают ремесленники, мальчики и девочки, проходят пионеры, снова какие-то воинские части.
Слепая Германия — против какой грозной и непобедимой силы восстала ты в свой недобрый час! Если бы твой безумный фюрер мог когда-нибудь в один час оглянуть необ'ятные просторы Советской Страны, увидеть ее людские массы, давно забывшие, что такое рабство, заглянуть в их полные решимости сердца — он понял бы все безу всю бессмысленность своей дикой мечты и в страхе бежал бы от грозного видения на край света!
Вижу мысленным оком: через немного лет после войны, восстанешь ты, родная страна, более сильная и могучая, чем когда-бы то ни было и не будет в мире такой угрозы, которая устрашила бы тебя, победоносная Россия!
Когда проходили мимо колонны, ко мне подошел и поздоровался высокий человек, лицо которого мне знакомо. На его груди значок Депутата Верховного Совета.
— Мы с вами ехали в одном вагоне, — напомнил он.
Я сразу вспомнил. Он спросил меня, когда я уезжаю.
— Завтра лечу на самолете.
— Жалко, жалко; вы не дождались фруктов. Скоро будут ранние абрикосы, замечательные. Вы могли бы увезти с собой. Я бы вам это устроил.
Я спросил, с кем имею разговор, и представился сам. Мой собеседник, оказывается, замнаркома пищевой промышленности, Дмитр[ий] Федор[ович] Кибенко.
Он завязал со мной разговор на такую тему: не смогу ли я взяться за написание книги о таджикской пищевой промышленности. У них много замечательных достижений, есть прекрасные работники-стахановцы, есть прекрасно оборудованные заводы. А об этом ничего не написано, и некому писать.
Мысль эта мне понравилась. Ведь собираюсь же я «завоевать» одну из нац[иональных] республик. Почему бы эту участь (быть завоеванной мной!) не предоставить Таджикистану?
Мы с Кибенко начали развивать эту тему?.
— Книга должна быть художественной, она должна представить материал в поэтическом освещении, — говорил я.
Кибенко с этим вполне согласился.
— Таджики очень любят поэзию, — сказал он.
А я ведь могу украсить книгу переводами их стихов и импровизаций, но не догадался, правда, об этом сказать.
— Мы вам предоставим все материальные условия, — говорил Кибенко. — Командировочные и т.п. У нас же масса средств! И что лучше того: это дело наверняка будет отмечено правительством и партией не только Таджикистана, но и Союза. А книгу мы издадим на русском, таджикском, узбекском, туркменском языках. Пусть знают все братские республики! Оформим книгу замечательно, дадим лучшие фотографии и иллюстрации... Да что там! Если понадобится на это дело истратить 100 грамм золота и то не пожалеем!
Мы организуем коллектив, вы будете возглавлять его... У вас будут помощники. Я составлю план, проведу его через правительство...
Словом, он развернул передо мной очень широкие перспективы и увлек меня ими.
Тут, действительно, можно поработать! Это край богатейшей природы и поразительных контрастов — снежные горы и ферганская долина, рис, хлопок, инжир, виноград...
Решено, бросаю Институт! Довольно прозябать ни в тех ни в сех! Галюська абсолютно неправа, когда говорит, что «писатель — это не положение». Это — положение, да еще какое! Надо только проявить побольше активности. Тогда будет и квартира и все блага... Ведь если я выдвинусь здесь — тот же Таджикистан будет за меня хлопотать в Москве.
А все таки — в мире, видно, нет случайностей и все закономерно. Если слова Кибенко не пустой разговор — а он, по-моему, должен быть серьезным человеком — то, оказывается, я, действительно, приехал в Таджикистан по литературным делам!!
— Я буду продвигать это дело здесь, — сказал Кибенко, — а потом крикну вам в Москву!
— А я откликнусь! — ответил я.
— Вы мне телеграфните и все остальное устроится. Только он не знает, долго ли останется здесь. У него больное сердце, и ему вреден здешний климат.
— Но, во всяком случае, не месяц и не два, — заверил он меня.
— Где вы будете днем? — спросил меня Кибенко.
— Буду сидеть у себя в гостинице, — ответил я. — Где же мне быть?
— Может быть, я за вами пришлю, если у меня найдется время...
У него много деловых хлопот по обслуживанию праздничного населения пивом, водкой и т.п.
На этом мы расстались и я пошел к себе — записать все эти впечатления и разговоры.
Да, быть может, не случайно я задержался на сегодняшний день в Сталинабаде. Все же этот разговор чрезвычайно показателен и открывает передо мной новые большие возможности.
Наконец, если то, о чем говорит Кибенко, не состоится — у меня в запасе еще есть Молдавия...
После обеда лежал в номере, читал «The dog Crusoe». Никуда не ходил. Ночью слушал радио. Был салют по случаю взятия Праги. Оказывается, еще не отгремели пушки в Европе: какие-то фанатические немецкие части не выполняют приказа своего командования и продолжают сопротивляться. Значит, еще жертвы, и это уже после того, как подписан мир...
В 12 часов (по сталинаб[адскому] времени) говорил по радио Сталин; речь его была очень коротка, он поздравил народ с победой. Не буду передавать содержание речи. Говорят, что в Москве ночью был салют: 30 залпов из тысячи орудий — но я это проспал. А какая жалость, что я не был в Москве и не видел этого величественного зрелища.