Но все же он обещал выяснить.

Ушел несколько успокоенный. Но опять одолела икота, кое-как добрался до номера.

Ночью слушал в половине третьего последние известия из Москвы. Москва, Москва! Твой голос победно звучит по миру, проникая через безмерные пространства... Нет, не покину я Москву ни для какой окраины. Москва! В тебе, в тебе жить и умирать....

 5. Утром пошел к Палшкову, позавтракал у него, рассказал о результатах своих поисков. Он меня уверил, что Вива вряд ли остался — на это шансов очень мало. Раз часть ушла, значит и он ушел вместе с ней.

Я отправился на аэродром. После некоторых блужданий нашел некоего Гусева, который хорошо знает Виву, «дружил» с ним. Гусев остался для завершения каких-то дел, а Вива, оказывается, уехал 3 мая утром... За сутки до моего от'езда... Где нибудь мы раз'ехались недалеко от Сталинабада. Эх, если бы я знал...

Гусев рассказал мне кое-что о Виве. Оказывается, армия (вернее дурная компания!) действительно, его попортила... Грустно об этом писать, не буду... В письме Дерюгина много правды. Гусев говорил мне о двух товарищах Вивы (Туманов и еще чей-то) — они получили по 30 суток штрафной роты и сейчас сидят на пересыльном пункте.

Очевидно, Вива был менее виновен — он избежал, к счастью этой участи. А Палшков рассказывал мне о штрафной роте ужасные вещи... Как это Вива так распустился?.. Все это печально, печально... После того, как их убрали, Вива, по словам Гусева, подтянулся, стал дисциплинированнее... Эх ты, Вива, Вива... Зачем все это? Пережил здесь ужасную войну и не смог держать себя в руках... Гусев рассказал, что он имел 10 суток строгого ареста и второй раз 20 суток гауптвахты.

По словам Гусева (этот парень, видимо, был близок с ним) Вива писал нам подробно об этом, а мы письма, на беду, не получили. М[ожет] б[ыть] он выражал там свое раскаяние и обещал исправиться. Надеюсь, на него подействовала судьба Туманова...

Гусев рассказал, что из их эскадрильи с ближайшим поездом едут двое отставших — догонять эшелон. Я с ними обязательно свяжусь и м[ожет] б[ыть] с их помощью удастся еще найти Виву по дороге. Поедут они через Москву. Вива говорил Гусеву, что постарается побывать дома.

Гусев и еще один сержант советовали мне лететь в Ташкент самолетом; «вы их обгоните и встретите там», — сказали они. Я заходил в аэропорт — но погода нелетная. В лучшем случае самолет пойдет в Т[ашкент] в понедельник. Я эшелон там, конечно, не догоню — и садиться на поезд в Т[ашкенте] будет хуже, чем здесь.

Пошел к Палшкову. Дорогой зашел на почтамт, отправил молнию след[ующего] содержания:

«Здоров. Опоздал сутки. Партия выехала Украину через Москву Попытаюсь догнать Относительно поведения сына благополучно».

Пусть Галюська хоть немного успокоится, теперь ведь она там сама не своя. Ждать пассивно — гораздо хуже, чем действовать.

Палшков меня успокаивает.

— Все обойдется хорошо, — говорит он. — Поездка на Украину заставит забыть и простить все грехи. Война кончается, все будет хорошо...

Дай-то Бог!

Угощал он меня, заставил выпить порядочно местного вина, «винчишка» — как они его называют. Довольно крепкая, хотя и приятная штука.

Очень они гостеприимны — он, его жена Валя, сестра Елена и теща Дарья Георгиевна. Накрапывал дождик, они мне дали на дорогу зонтик. Звали завтра в гости.

Ночью слушал Москву. Немцы кое-где, особенно в Чехо-Словакии — еще упорно сопротивляются. Палшков говорит, что словаки против нас — видимо не хотят отойти под власть Чехии. Бенеш, говор[ит] П[алшков]., уехал туда под нашей охраной.

Узнал по радио, что прием в вузы окончивших среднюю школу в 1944–45 г[одах] будет без экзаменов и что занятия начнутся 1 октября.

Забыл записать: идя от Палшкова, послал Галюське вторую молнию:

«Повторяю. Рассказам товарищей Вива последнее время подтянулся. Выехал Украину через Москву. Возможно проездом зайдет.

 6. Отправил еще телеграмму (срочную)

«Выезжаю одиннадцатого. Живу гостинице хорошо Возможно нагоню Виву Куйбышеве Тогда попытаюсь поехать Москву вместе

Заглянул на местную толкучку — подобие алма-атинской — потом пошел к Палшкову.

Компания была всего в несколько человек — Антропов с женой, некий Лагуткин — личность совершенно неинтересная — и Хижняк — офицер, приехавший недавно из Ирана.

Рассказы Хижняка очень интересны. Враждебное отношение иранского правительства к нам, отказ в нефтяных концессиях и т.п. — это результат английских интриг. Глава этого враждебного движения (Сияд-эд-Дин, если не ошибаюсь) прошел в парламент на английские деньги. Как говорит Хижняк, это стоило англичанам 2 м[и]л[лио]н[ов] туманов; явился же этот Сияд-эд-Дин в Иран не то из Сирии, не то из Палестины. В общем, в Иране сложный политический круговорот, масса интриг, сталкиваются противоречивые интересы союзников.

Русские чувствуют себя завоевателями (как и англичане с американцами). Раз Хижняк задержал тегеранский поезд на полчаса; он, не зная времени отправления, сидел в буфете и выпивал, а поезд дожидался, когда он соизволит окончить.

Жизнь оккупац[ионных] войск роскошная, только очень донимает жара.

Я много разговаривал с Антроповым; он советует лететь на самолете — билет можно взять на Москву с пересадкой в Ташкенте и с остановками в Актюбинске и Куйбышеве.

— Летите завтра, — сказал он.

Надо бы так и сделать, но у меня нет на руках командировки и паспорта, не могу выручить их из управления гостиницы. Без заверенной командировки ведь нельзя же уезжать. Просил Антропова отправить меня следующим самолетом — он обещал.

Немного выпили, но очень в меру. Был знаменитый плов, приготовлением которого так хвастался Палшков — ничего особенного он не представляет; Галюська делает лучше — правда, сладкий, а этот был с маслом.

Антропов предложил мне зайти к нему завтра утром. Придя домой, примерялся к самолетной поездке — примерял, что куда разместить.

Ночью слушал последние известия. Наши войска взяли город остров Рюген — древнюю славянскую Ругу, воспетую А[лексеем] К[онстантиновичем] Толстым.

«Плыви ж, в беде не спасший Ругу,

Дубовый бог, плыви себе, плыви!»

Союзники вступили в Линц. Скоро произойдет соединение наших войск в Австрии. Союзники взяли 176 тысяч пленных за один день!

 7. Утром зашел к Антропову, подарил ему для дочки несколько детгизовских книжек. Он звонил в аэропорт, просили позвонить вечером, тогда будет информация.

Я пошел в казармы к старшине Бекмуллину, который будет догонять часть, но не застал его. Долго ждал, разговаривал с ефр[ейтором] Абидиным (узбек), который знает Виву и тоже поедет догонять. Но Абидин, видимо, много привирал, он обрисовал Виву рослым, здоровым парнем, а потом ребята, более близкие его товарищи, говорили, что Вива маленький, сухой. Конечно — ведь питание то недостаточное было, вернее — голод. Гусев и Веселов говорили позже, что супу давали буквально ложку-две. Отсюда продажа с себя обмундирования, а и обмундирование-то — были лохмотья.

Абидину оставил письма Виве и Дерюгину, написанные сегодня утром, большие прочувствованные письма. Просил передать их Бекмуллину.

Из казарм пошел в ССП, заверил командировку, прибытие и отбытие сразу, причем секретарь очень удивлялся тому, что я у них не поживу. В кабинете был председатель тадж[икского] отдел[ения] ССП — Лахути, но я к нему не пошел. Вести разговоры о литературе и о цели своего пребывания здесь — просто не хотелось. Зашел на почтамт, в сберкассе по аккредитиву получил 2000 р[ублей].

Оттуда к Антропову, оказывается, он ушел и больше не будет. Это меня очень расстроило, но, к счастью, я догадался обратиться к секретарше, и она, узнав мою историю, пошла навстречу. Она обещала принять телеф[онное] сообщение из аэропорта, если таковое будет.

Зашел я в ресторан при гостинице, с'ел тарелку бурды, называемой супом, и чуточку гречневой каши. За это заплатил 20 рублей. Потом, не стерпев ожидания, зашел к Антропову — вернее к его секретарше, познакомился с ней поближе и она написала в аэропорт от имени Антропова — предоставить мне место в самолете до Москвы. Подписал заместитель Антропова.

Пошел в аэропорт, после разговора с Михайлиным, начальником отправки, получил билет до Мо Куйбышева, т[ак] к[ак] уверен, что там эшелон перехвачу.

Пришел в номер (каждый раз волокита со сдачей и выкупом вещей из камеры хранения), отобрал тючки ненужных вещей (т[ак] к[ак] думал, что мой груз слишком тяжел) и понес к Палшкову.

Дорогой зашел на телеграф, дал срочную:

«Восьмого вылетаю самолетом Куйбышев через Ташкент перехват эшелона Последнее время поведение Вивы вполне хорошее».

Да, я забыл сказать, что после аэропорта я зашел опять в казармы, Бекмуллина и Обидина не застал, долго разговаривал с Гусевым и Веселовым. Вот от них то я узнал, какое было питание и обмундирование; очевидно, Вивины проступки об'ясняются голодовкой...

Палшков принял меня с моим тючком почему-то очень кисло. Надоел ли я ему, или на меня что-нибудь наговорили (хотя кто? что? — не понимаю). В общем, разговор был довольно холодный, я забрал свой тючок и пошел назад.

В номере темно, воды нет... Вскипятил себе чайник воды (на дне оказалась газетная бумага, про которую я забыл и которой не видел — хороший дала навар!), напился в темноте и лег.

Ночью слушал сообщение — взят Бреславль.

 8. Добрался в аэропорт к 8½ — но оказалось, ничего еще не известно. Тут я познакомился и подружился с кассиршей и весовщицей. Чемодан мой (таджик кряхтя нес его на аэродром — за 40 р[ублей]) оказался всего 17 к[ило]г[раммов], я туда еще положил три книжки. Ручной — килограммов 8, все это в норме и напрасно я таскался к Палшкову...

Вещи сдал, сидел, писал дневник, когда ко мне подошел Бекмуллин. Долго мы с ним разговаривали — очень развитой и приятный парень, гвардии старшина.

Долго мы с ним разговаривали, он знает Виву довольно близко. Приехал он сюда 29-XII–44 и познакомился с Вивой в карантине. Бекмуллин отбывал карантин после путешествия, а Вива после гауптвахты, это, оказывается такой порядок. Втягивал Виву в различные нарушения дисциплины Кряжев. Сначала он продавал свои вещи на барахолке и подкармливал Виву, а когда у него это кончилось, он потребовал того же самого от Вивы и тот, конечно, из чувства товарищества, не смог отказаться. У Кряжева был такой лозунг:

— Чем на фронт, лучше в штрафную роту!

— Вы не знаете штрафной роты, — говорил им Бекмуллин.

Он не раз уговаривал Виву не водиться с Кряжевым, убеждал его, что эта дружба к добру не поведет.

Наконец, Кряжева послали в штрафную роту. Вива подтянулся и стал дисциплинированным. По словам Б[екмуллина], последние месяцы вел себя хорошо. Выходит письмо Дерюгина — это отрыжка старого. Гусев и Веселов мне сказали, что на посылке этого письма настоял Кулаков, зам[еститель] по политчасти. Кстати Веселов и Г[усев] подтвердили, что Вива не пьет и не курит, с девчонками не водится. «Только, — говорят, — мыться не любил, вечно ходил с грязной шеей, ребята силой толкали его к воде...»

Бекмуллин много рассказывал о порядках, вернее, беспорядках в авиации. Он привел поговорку:

— Где начинается авиация, там кончается дисциплина...

Хаос, распущенность, отвратительное снабжение... А потом хватаются за поднятие дисциплины.

Просил Бекмуллина заходить в Москве, дал адрес, он славный парень. Поручил ему сделать внушение Виве, если я с ним все же не встречусь. Письма он взял себе, конечно, передаст.

В 11 часов мне заявила кассирша:

— Не сидите, т[оварищ] Волков, самолет будет только завтра.

Проверил у Михайлина — это так, завтра в 7–8 утра. Пошел домой — вернее в гостиницу, закрепить номер — ночевать то надо. Зашел к Дунаевой. У нее узнал слух, что будто бы Германия капитулировала перед нами. Толки и слухи об этом идут везде, но толком ничего неизвестно. Будто бы в 5 часов будет говорить Сталин.

Сейчас сижу в номере, слушаю радио, жду...

В 4 часа зашел к Антропову попрощаться. Он без всяких просьб с моей стороны выписал мне на дорогу из столовой ЦК кило хлеба, полкило печенья, банку джема. Спасибо!

Видел у него Палшкова, обещал встретить его в Москве, если я туда попаду раньше его. Пришла мне в голову мысль попросить у полковника Красова удостоверение о том, что я разыскиваю сына и просьбу к военным комендантам о содействии. Пошел к нему около 6 часов, к счастью застал его в канцелярии, просил уделить несколько минут. С ним был капитан Черняновский.

Пошли в кабинет Красова, я рассказал положение, сообщил, что завтра вылетаю.

— А вы знаете номер эшелона?

— Нет, не знаю. А разве это важно? Много ли их идет?

— Очень много! Без знания номера вам будет трудно его найти. Почему вы раньше не пришли?

— Не пришло в голову; да и захлопотался очень.

— Надо, надо узнать номер...

Он стал звонить на вокзал, к коменданту или его помощнику; никого. Звонил к коменданту на квартиру — не отвечают... Я подал мысль, что, м[ожет] б[ыть], знают в Гиссарах. Звонил туда — не знают.

Решили так: он даст мне удостоверение без номера транспорта, а потом — позже — он созвонится с комендантом, я узнаю от него № по телефону и впишу. Черняновский ≠ пошел печатать бумажку, а мы с полковником разговорились. Я сказал:

— Моя эпопея даст мне, вероятно, материал для повести...

— Напомните мне ваши произведения.

Я сказал о «Чуд[есном] шаре», о «Самолетах». Стал говорить о том, что я нахожусь в «летном» окружении. Сказал, что у меня брат летчик. И что же оказалось? Красов служил в одной школе в Ленинграде с Анатолием и прекрасно его знает! Знает и его историю — с арестом Гали и т. д. Дальше — больше: оказались у нас общие знакомые — А[лексей] В[ладимирович] Шиуков, ген[ерал]-майор Алексеев...

— Как ваше имя-отчество? — спросил я.

— Иван Александрович.

С этого момента всякие официальности были отброшены и мы разговаривали, как добрые знакомые. Вот ведь встреча! И разговорились то случайно — а, оказывается, какая протекция могла быть у Вивы в Сталинабаде...