Пусть же немцы и немки в самом деле узнают, что такое война!

Сближение с Ив[аном] Арх[иповичем] Палшковым идет быстрыми шагами. Он уже обещал устроить мне комнату в сталинабад[ской] гостинице. У него большие связи, т[ак] к[ак] он был секретарем Дюшамбинского городского райкома партии. Человек он очень начитанный и сведущий, особенно в вопросах истории партии и совр[еменной] политики. Мы с ним просидели до 12 ч[асов] ночи в разговоре о мировой политике, о войне, об истории, литературе и т. д.

Он говорит, что мы обязательно будем воевать с Японией, что туда уехали Говоров и Мерецков. (Шиуков тоже мне на-днях говорил, что на Д[альний] Восток уехали большие полководцы). Мы обсуждали, как будут советивизированы соседние страны — Польша, Румыния, Болгария, Югославия... Пришли к выводу, что теперь этого не будет, но, возможно, случится в ближайшие 10–15 лет, когда мы усилимся и когда в этих странах появится (вернее, мы ее создадим) тенденция присоединиться к СССР.

Послал домой четыре открытки, но на одной из них забыл написать адрес. Покупал два раза по поллитра молока, купил за 60 р[ублей] 350–400 гр[аммов] сливочного масла, «питаюсь».

 28. Ночь провел хорошо. Утром приехали в Куйбышев. На вокзале узнал, что наши войска соединились с войсками союзников и об этом было специальное сообщение, подписанное Сталиным, Черчиллем и Труменом. В каком районе они соединились, я не узнал.

Ив[ан] Арх[ипыч] недоволен. «Лучше бы нам одним взять Берлин, да побыть бы там с месяц! Мы бы оттуда все вывезли...»

Собирались итти слушать радио в 9 часов, но хорошо, что не пошли, т[ак] к[ак] поезд, нагоняя опоздание, значительно сократил стоянку. А его не видно было от вокзала, т[ак] к[ак] он был загорожен другими составами. Больше десяти человек отстали от поезда. Миленькое положение!

Дал своим спутникам читать «Волшебника» и «Чудесный шар». Через полчаса они уже спали... Нелестно для автора! В 12 часов ночи слушал в Чкалове сводку Информбюро. Сообщения очень хорошие. В Берлине взято 13т[ысяч] пленных и вне Б[ерлина] еще 15 тысяч. Взято 70 самолетов, 200 складов и вообще трофеи огромны. Взят ряд районов Берлина.

Мы долго беседовали. Мои спутники знают многое, что творилось в начале войны и что скрыто от публики. Они подтвердили предательство Павлова, который широко открыл фронт немцам. Он придумал для армии «летний кросс» и заставил всех бежать в одних трусах за 25 к[ило]м[етров] от границы, оставив там винтовки, боевую технику. Все досталось немцам. В Вильно были колоссальные взрывы боеприпасов, сгорело на аэродроме множество самолетов (данные, приводимые в моей книге, безусловно неверны — они преуменьшены во много раз!)

Впервые я вчера услышал о Власове и власовцах. Генер[ал]-лейт[енант] Власов — бывший офицер цар[ской] армии, в 37 г[оду] сидел, как оппозиционер, потом его восстановили. Он командовал 16-ой армией и послал на гибель десятки тысяч людей, если не больше. Палшков как раз служил в его корпусе и рассказывает, как он гнал на немецкие укрепления дивизию за дивизией — без поддержки танков и артиллерии. Создавались целые брустверы из мертвых тел, в которых живые прорубали амбразуры и проделывали проходы для войск... Жуткие, потрясающие факты...

Власов командовал больше года (если я не ошибаюсь), а потом перешел со своей частью на сторону немцев (он навербовал в нее кулаков и «бывших»). Его банды орудовали в Польше и Литве и сейчас еще в Литве «власовцев» очень много. Они называют себя «партизантами» и нападают на совхозы, на поезда. Автомобили, отправившиеся из городов, сплошь и рядом пропадают бесследно. Литовцы ненавидят русских и поляков. Они сотрудничали с немцами и помогали им уничтожать евреев, поляков, русских... Сейчас не хотят брать совет[ские] деньги. «Нам нужно немецкие марки» — заявляют они. Вообще Литва сейчас для наших — это боевой лагерь...

Возвращаюсь к Власову. Он состоит, оказывается, председателем «Комитета Освобождения России»!

Палшков много рассказывал о генерале Селиванове, который тоже угробил десятки тысяч людей — но не как изменник, а просто по глупости и неуменью воевать. Это «герой гражданской войны», который хотел перенести ее методы в современность (очень качает вагон!)

«Измена была по всему фронту» — говорят мои спутники.

 29. Едем. Вокруг степи. Знакомая картина, которая прочно запечатлелась во время длинного путешествия в теплушке. Но теперь все это проносится во много раз быстрее... Я был бы вполне счастлив, если бы не беспокоила мысль о Виве.

Проехали утром Актюбинск, а вечером Челкар. Я много читал «Peter the Pilgrim»; уменье читать восстанавливается быстро. За день прочитал больше ста страниц.

Вечером разговаривали о снах. Анаст[асия] Федор[овна] Дунаева — ответ[ственный] ж[елезно]-д[орожный] работник (едет она из Вильно в С[талинаба]д за семьей) рассказывала случаи телепатии, которые очень пригодились бы Камиллу Фламмариону. Вот эти случаи.

Ее отец, страстно ее любивший, умер, когда ей было 14 лет. Она оставалась у гроба отца одна; на лице покойного было мрачное, хмурое выражение. Вдруг девочка явственно услышала голос отца:

— Дочка, сыграй мне «Похоронный марш» Шопена!

Она не удивилась, но играть не стала.

Ночью она услышала голос отца, повторявший ту же просьбу вторично.

Наутро, когда все из квартиры ушли, девочка проиграла «Марш».

Потом пришла мать и, взглянув на мертвое лицо мужа, удивленно воскликнула:

— Смотрите, у него разгладились морщины на лице!

— Я то знаю, почему это случилось.... — думала девочка.

Второй случай. Ее сестра, которую она горячо любила, явилась к ней в 8 ч[асов] утра, когда она еще спала (тогда она была уже взрослой), взяла ее за руку, повела с собой на улицу. А потом стала отделяться от Земли все выше и выше, подниматься к небу.

— Мария, что с тобой? — в ужасе закричала сестра и пробудилась.

Через два часа она получила телеграмму о смерти Марии; та умерла в 8 часов. Еще один случай. Она болела родильной горячкой и была так плоха, что мать уже шила ей саван. Когда она лежала в постели она услышала твердые, тяжелые шаги на лестнице; они все приближались... Заскрипела сначала одна дверь, потом другая... В комнату вошел мертвый отец.

Он сел на постели дочери, взял ее за кисть руки своей ледяной рукой.

— Идем, Настя, я пришел за тобой. Здесь тебя любят не так, как я тебя любил... Пойдем...

В это время родственница, спавшая в той же комнате на кровати у противоположной стены, заворочалась и что-то пробормотала во сне.

— Мешают мне... — недовольно сказал отец, встал и ушел.

Дочь стала поправляться. Интересно, что у нее на руке остались следы от пожатия мертвеца и оставались с неделю.

Последний таинств[енный] случай произошел с Дунаевой в 1944 г[оду]. Она ездила в командировку из Вильно в Каунас, а город иногда бомбили немцы.

Д[унаева] остановилась в «доме ж[елезно]-дорожника», легла на полу и крепко уснула. Вдруг она увидела (ей даже казалось, что она как будто еще и не заснула), как открылась дверь и вошла ее мертвая сестра. Сестра схватила ее за руку ледяной рукой и закричала:

— Идем отсюда скорее! Я пришла за тобой...

Она потянула А[настасию] Ф[едоровну] из дома. Только что она оказалась за дверью, в дом ударила бомба; на том месте, где она лежала, нашли четыре осколка.

Дунаева, конечно, не лжет, это женщина серьезная, партийка. Когда-нибудь наука об'яснит эти таинств[енные] факты радиоизлучениями нашего мозга...

Ив[ан] Арх[ипыч] прочитал «Чудесный шар». Книга ему очень понравилась.

— Изумительно написано, — сказал он. — Петербург описан очень хорошо... Я там жил, учился и знаю его. Видно также хорошее знание Двора. Вообще, вы привлекли сюда богатый материал.

Много раз он повторял, что книга хороша и что она ему очень и очень нравится. Интересовался, что будет дальше с героями книги...

Сейчас ее читает второй спутник (из Ташкента, фамилии его не знаю). Очень увлекся.

 30. Утром проехали Казалинск. Отправил домой открытку, восьмую по счету с дороги. Смотрели карту фронта с флажками, от Германии остается очень немного.

Приходила из соседнего купэ мамаша с дочкой; они увидели «Волшебника» и у девочки разгорелись глаза от желания прочесть книжку. Она ее читала раньше уже два раза, но хочет прочесть еще раз. Пришлось дать, т[ак] к[ак] они тоже едут в С[талинаба]д. Но девочка (Леля) ни за что не хотела согласиться с тем, что это я написал книгу.

Дочитываю «Peter the Pilgrim».

На глухой степной станции открыл сердце Ивану Арх[иповичу], все рассказал и показал письмо Дерюгина. Он обещал мне всякое содействие по выяснению вопроса и улаживанию его. У него есть хорошие знакомые из высшего начсостава авиачастей, он в очень хороших отношениях с зав[едующим] военным отделом ЦК Палеем. После разговора с ним стало несколько легче на душе. Он меня успокаивал тем, что обвинения против Вивы [вычеркнуто слово] вероятней всего преувеличены. Скорей бы Сталинабад! Нервное напряжение нарастает...

 Май

    1 мая. Впервые встречаю майский праздник не дома, вдали от своих... Все бы это ничего, если бы не грызли мысли о Виве.

А сообщения какие замечательные! В Туркестане прочитали в газете сообщения о том, что Гиммлер предложил безоговорочную капитуляцию Германии перед Англией и США. Не вышло! Предложение отвергнуто: Германия должна капитулировать перед Большой Тройкой. Но кто сказал А, тот скажет Б. Конец войны в Европе близок!

Вечером в 10 часов мы были в Ташкенте. Посмотрел на вокзале телеграммы Тасс; масса интересного, но охранник прогнал с перрона. Ночью наш вагон возили по путям.

 2. Какие известия! В Баварии восстание; восставшие баварцы захватили Лаваля и Марселя Деа. По утреннему радио Мюнхен (где накануне было восстание, повидимому подавленное ландштурмистами) уже взят союзниками. В Сев[ерной] Италии, оказывается, было грандиозное восстание партизан; освобождены Генуя, Венеция и ряд других городов. А по последним телеграммам организованное сопротивление немцев в Италии прекратилось... Муссолини — отец фашизма — бесславно закончил свое существование: его поймали и казнили итальянские патриоты, и с ним его ряд его виднейших приспешников и даже любовницу. Трупы казненных выставлены на городской площади. Грозное предзнаменование для других!

Наши берут массу городов и десятки тысяч пленных. В Берлине занято здание рейхстага и над ним водружен красный стяг. Союзных войск в Берлине пока нет и это ужасно радует Ив[ана] Архипыча.

— Добыча вся будет наша! — говорит он.

В Австрии образовалось Временное Правительство.

Попался в руки союзников немецкий радиогенерал Дитмар.

Эх, если бы я был сейчас в Москве и все было бы с Вивой хорошо...

Ходил смотреть Ташкент в окрестностях вокзала; прошел несколько кварталов по улице Шевченко и вернулся: смотреть нечего! Ташкент — это второе издание Алма-Ата! Можно смело подумать, что идешь по одной из алма-атинских улиц. Правда, на улицах продают грецкие орехи — в А[лма-]А[та] этого не было.

Ан[астасия] Фед[оровна] откуда то узнала весть о смерти Гитлера; будто бы она слышала уже от трех человек.

Жалко если это так — ушел, мерзавец, от правосудия!

Пишу эти строчки под жарким ташкентским солнышком, сидя на какой-то металлической конструкции. В вагоне моют карболкой. Часа через два должны выехать в Сталинабад.

Пришлось-таки пересаживаться в другой вагон, который прибыл в Т[ашкент] с предыдущим поездом. Там оказались какие-то важные пассажиры, которые не захотели перейти к нам. Правда, это не потребовало больших трудов — нам прислали группу носильщиков. Но что меня заставило страшно переволноваться — это отсутствие Палшкова. Я ждал его на перроне — он явился, загулявшись с товарищами, лишь в самый последний момент. И он и я вскакивали в поезд уже находу.

В Урсатьевской узнал: нем[ецкое] радио распространяет слухи о смерти Гитлера.

В Самарканде были ночью. Меня разбудил Ив[ан] Арх[ипыч]: взят Берлин! Огромная завершительная победа!

 3. Завтра Сталинабад... Сердце тревожно сжимается... Что-то я там узнаю?

В Кагане прочитал: доктор Пличе, помощник Геббельса, утверждает, что Гитлер и Геббельс покончили самоубийством. Возможно — это трюк.

 4. Сегодня Сталинабад... Что то меня ждет? Эх, Вива, Вива...

Неприятная шутка судьбы ждала меня в Сталинабаде. Вива уехал со своей частью за два дня до моего от'езда! Получилось, как в приключенческом романе...

Сойдя с поезда, мы пошли с Палшковым в гостиницу, мне сразу же дали номер. Пошли дальше — он встретил приятеля — Антропова, работника ЦК компартии Тадж[икистана]. Пошли к нему в ЦК, там они разговаривали о своих делах, но частично занялись и моим. Звонили туда и сюда, гл[авным] образом полк[овнику] Красову, нач[альнику] гарнизона — и никак не могли до него добиться... А ведь я если бы узнал сразу, м[ожет] б[ыть] еще сел бы на обратный поезд и догнал бы эшелон дорогой или дождался бы, обогнав его, в Ташкенте. Но уж, видно, это не суждено.

Антропов дал нам машину, поехали за вещами (они были оставлены у Дунаевой), завезли мои в гостиницу, поехали дальше — к нему. У него я пробыл недолго — было неудобно, начались встречи и т.п. — пошел к себе в номер. Тут меня одолела мучительная нервная икота, кое как добрался до гостиницы. Полежал, потом поел, стало легче. После многих звонков к Красову, наконец, узнал адрес летной школы, где он начальником, пошел туда — это не очень далеко. Добился приема. Он уже знал, что к нему звонили из ЦК, занялся моим делом... и сказал, что часть уехала на Украину 2 мая! Я просил разузнать, не остался ли случайно Вива здесь в других частях. Обещали сделать.

Я уж ушел, прошел квартала два, потом вернулся. А вдруг он уже был под судом и попал в штрафную роту? Снова просил полковника принять меня, волнуясь рассказал все, показал открытку.

— Напрасно, они пишут такие вещи, — сказал Красов. — По моему это все преувеличено. Под судом он, конечно, не был, иначе это дошло бы до моего сведения...