В общем любовь восторжествовала, красавицу-гончарiвну отдали за любимого, а дурак-жених, сын старосты, «получил гарбуз», необыкновенно странного коричневого цвета и мохнатый! Этот «гарбуз», истинная природа которого, очевидно, быть волейбольным мячом, дурак с удовольствием подкидывал к потолку...

Пьеса кончилась в половине первого. Несколько раз во время действия за стенами шумел дождь. Вышли — темно, и грязь жуткая.. Вива тащил меня под руку в неизвестную темноту, через грязь и колдобины. Благо, у меня был с собой электр[ический] фонарик Кулакова, который я взял с квартиры. С помощью Вивиной и фонаря я благополучно прибуксировался к своей квартире. Один я не нашел бы ее ни за что на свете.

 24. Спал я хорошо. Утром пришел Вива с «тарой» и мы отправились на базар. Там я прежде всего начал закупать огурцы, купил сотню за 130 руб[лей], наполнил вещевой мешок и отправил Виву разгрузить его, сам же начал массовую закупку сахара по 30 р[ублей] стакан. Скупил наличные запасы у трех баб, а дальше пошла цена — 35 р[ублей]. М.б. по рынку разнесся слух, что приехавший из Москвы крупный спекулянт производит оптовую закупку сахара или уж еще что-нибудь подобное — но дальше пошла твердая цена — 35 р[ублей] стакан. В общем, я купил 33 стак[ана] по 30 р[ублей] и 13 ст[аканов] по 35 р[ублей]. Потом оказалось, что денежные мои ресурсы вдруг истощились и денег у меня меньше, чем я предполагал, рублей на 300. Как это случилось — не знаю. М.б. я купил сахару больше, чем думаю, или дома обсчитался, подсчитывая свои капиталы — не знаю. Но печальный факт налицо...

А тут появился мед весьма заманчивого вида. Все же, когда пришел Вива, освободив мешок, мы с ним купили баклагу за 80 р[ублей] и почти доверху наполнили ее медом: 12 стак[анов] по 30 руб[лей]. Купили еще 115 шт[ук] яблок за 92 р[убля] — наполнили вещевой мешок, а денег осталось около 250 р[ублей] на дорогу хватит, но в обрез...

Снесли покупки домой, пошли в казарму и там узнали неприятную новость: весь штаб уехал по вызову в Красноград, и некому оформить Виве отпуск. Целый день их не было, он ходил в штаб полка несколько раз, и все безрезультатно. Так он документы и не получил; а если б получил, мы бы сели на рабочий поезд в 6 ч[асов] вечера и уехали в Красноград и там бы переночевали... А то завтра еще сколько хлопот и беспокойства, да еще как доедешь на товарном поезде?

Обед Вива мне принес весьма приличный, потом я лежал на кушетке, читал «Дика Дэвиса» и ждал Виву из штаба. Потом не вытерпел, пошел его разыскивать. Не нашел, а только вымотал себе ноги, шагая по липкой грязи: прошел небольшой дождик.

Вернулся обратно. Вива пришел после семи часов и принес чаю в котелке: напился чаю, ел хлеб с медом, потом разговаривали до десяти часов.

 25 июля. Встал, еще не было 6 часов. Оделся, вышел на террасу. Там уже сидел жилец этой же квартиры, старый инженер Ал[ексан]др Лаврентьевич Реутский. Мы с ним до этого еще много разговаривали. У него дочь живет в Москве, и он хотел бы переехать к ней, т. к. здесь он совершенно одинок, а я ему советовал, как это сделать. Интересно, что его обвиняют (не формально, конечно) в том, что он не эвакуировался, а остался

перед приходом немцев в Харькове. Обвиняет его в этом даже родной сын, полковник, член партии, бывший комдив, потерявший зрение под Сталинградом. На этой почве у отца с сыном даже обострились отношения. Но старик Реутский (ему 70л[ет]) не мог уехать с заводом, где он работал, потому что тяжело болела жена (вскоре потом она умерла).

Очень тяжелая была жизнь, как он рассказывает. В Харькове ежедневно умирало от голода по 300 человек...

Вот у этого Реутского я попросил взаймы 200 р[ублей] и он охотно согласился дать, но в 9–10 ч[асов], когда возьмет деньги из сберкассы.

Пришел Вива; пошли в столовую, там он мне вынес каши в котелке, и я немного поел. Пошли в казармы, но по дороге встретили ст[аршего] лейт[енанта] Жукова, нач[альника] штаба полка. Я с ним познакомился, и он обещал не задерживать оформления документов. Пришли в казарму, там врид комполка майор Листопад читал нотацию своему «полку» (в двух шеренгах человек 40–50) о необходимости работы над собой, поднятия дисциплины и т.п.

— Эй там, сзади! Что за борьбу затеяли! — вдруг прервал он свою речь «грозным» окриком.

Ну и дисциплинка! Не удивительно, что ребята разболтались. У меня на лекции студенты ведут себя в сто раз лучше, хотя я, по сути дела, не имею таких мер воздействия на них.

После окончания «построения», как это у них называется, я познакомился с майором Листопадом, просил у него «накинуть» что-нибудь Виве на отпуск, но он отказал — больше 10 суток не полагается.

Но что отпуск будет дан, он подтвердил, а я вчера боялся — не по поводу ли перевода куда-нибудь дивизии вызывали штаб... Тогда ведь отменят все отпуска.

Опять пошли в штаб. Жуков был там, вызвал Виву (я Виве дал и свою командировку заверить) и стал оформлять ему документы. Все сделал, но опять задержка: нет Листопада... Ждали его долго, потом Вива ушел оформлять продов[ольственные] дела, а я остался сидеть в «приемной» штаба. Тут на меня «напал» некий Головченко, комсорг полка. Он хотел бы поговорить со мной о литературе, о своих произведениях (но их не было, к счастью с ним). Он пишет повесть о быте сов[етских] граждан, попавших в немецкий плен. Не знаю, насколько это взято из жизни, но вот образцы его стиля (по его рассказам):

О рассвете:

— Золото солнца лижет сумерки (это дословно).

В саду расцвела сирень. Ольга смотрела на нее и думала: «Вот уж восемнадцать раз зацветала и отцветала сирень, а что я видела за это время...» (Это цитирую приблизительно).

Наконец, он от меня ушел, выразив надежду, что еще когда-нибудь встретимся.

Я решил сходить на квартиру за вещами и, кстати, взять у Реутского деньги. Было уже больше 10 часов. Пришел я туда, Р[еутский] огорчает меня сообщением:

— А деньги в кассе будут только в 11 часов!

Я попросил его все-же пойти, м.б. он получит раньше. Он с готовностью ушел. Прибегает запыхавшись Вива за отпуском (я забыл сказать, что его отпуск и свою командировку, подписанные Листопадом, я получил)

— Без отпуска на руках не дают аттестата на продовольствие.

Взял и побежал, условились, что я буду ждать его здесь.

Я сидел, дожидался. Пришел Р[еутский], принес деньги, а тут прибежал и Вива с аттестатом. Я забрал у Р[еутского] письмо к дочери, распрощался с ним, мы взяли вещи и пошли. Пошли мимо штаба; там стояла машина, которая должна отправиться в Красноград, но нам заявили, что нас не возьмут: много уже претендентов. Решили устраиваться на поезд.

Пришли в казарму. Я стал упаковывать вещи, а Вива пошел за продовольствием. Я уменьшил количество вещей, все расположил, как надо, пришел Вива с 4 банками консервов и сахаром. Затем он еще побежал за хлебом, и вернулся довольно быстро. Окончательно все упаковали, стали двигаться, тут пришел Дерюгин.

У Дерюгина сборы задержались, он поедет позднее, но уверен, что к 5 ч[асам] попадет в Красноград. А мы пошли, тут встретили Кулакова, распрощался и с ним, а он приказал красноармейцу донести до станции мой портплед (он довольно-таки тяжел).

Задами до полотна всего метров 200, даже меньше.

— Там стоит товарный поезд, — сказали нам.

Мы заспешили, вышли к полотну. ВСП! (военно-санит[арный] поезд). Стоит и набирает воду. Сложили вещи около открытой площадки, и я пошел разыскивать «начальство», чтобы договориться.

Вдруг свисток, скрипят тормоза... Я уже отошел вагона за два. Кричу Виве:

— Забрасывай вещи! — и сам побежал назад.

Чемодан и портплед закидывал уже на ходу, правда, очень тихом.

Встали в тамбуре и вздохнули от удовольствия:

— Поехали!

Выглянула санитарка.

— Зачем же вы тут сели, товарищи?

— Нам недалеко, только до Краснограда.

Она пошла доложить проводнице. Та пришла раз’яренная, начала гнать нас прочь. Об’ясняю ей положение, ничего не слушает.

— Идите на подножку!

— А вещи?

— И вещи на подножку!

Тут я обозлился и заявил ей, что никуда не пойду.

— Вы бы могли сесть в другие вагоны, туда можно, а к нам нельзя.

— Мне некогда было разбираться!

Ушла в гневе.

Все равно на ходу не ссадят. М.б. так и доедем до Краснограда. Но на какой то станции — на половине пути — он все же остановился. Чтобы не связываться с сердитой бабой и не навлекать на себя неприятностей, слезли и ушли. Направились в хвост поезда и там сели в вагон, при чем один азербайджанец (он был в плену в Германии) три года), помог втащить наши вещи. Я за это дал ему две газеты на курево, и он остался очень доволен.

Вошли мы в вагон, сложили вещи и поехали наши зайцы честь-честью, не то что ночью, на угольной платформе.

И вот — Красноград! Ура, хай живе, живно, виват и т. д.

Мы снесли вещи в знакомый вокзал, я пошел разыскивать Литовку. Дежурит другая, но сразу сказала мне, что Евдокия Марковна здесь и провела меня к ней в конец перрона. Та встретила меня очень приветливо, сказала, что все сделает. Показала мне свою дочку Надю, ту самую, что спаслась от немецкого плена.

Взяла она у нас документы, деньги и через 10 минут у нас уже были на руках билеты до Москвы!

Теперь мы — «жители»!

Обменялись с Е[вдокией] М[арковной] адресами, я звал ее к себе в гости, обещал к ней приехать за дешевыми фруктами. Звал и ее дочь.

Мне обещали достать и плацкарты, но в половине четвертого выяснилось, что нет ни одной плацкарты. Что ж, поедем в общем! Это общий офицерский, значит там приличная публика.

Сидел, заполнял дневник. Пили с Вивой молоко, позже с’ели по огурцу, доедали печенье...

Примерно, через час придет поезд.

Поезд пришел, а мы чуть не опоздали. Оказывается, он приходит в 4⁴⁵, а я был уверен, что в 5⁴⁵, и сижу, преспокойно читаю. Вдруг вбегает дежурная и кричит:

— Чего же вы не идете на посадку! Днепропетровский поезд уже здесь стоит! На втором пути...

Мы сорвались укладываться, потом побежали, пришлось пролезать под вагонами поезда Москва–Днепропетровск (он то нам и заслонил тот поезд!)

В вагоне полно, прошли его до конца — ни одной свободной полки, даже третьей. Занял было полку (третью) вещами на том основании, что это полка для багажа, но пришел ее хозяин — офицер, и со скандалом сбросил мои вещи. Пришлось сложить их в купэ — против уборной. Вива остался с ними, а я пошел изучать обстановку. Наметил себе одно купэ, сел на продольную лавку, присмотрелся. В компании были два военврача, два моряка и другая публика — все военные или демобилизованные.

Выбрав подходящий момент, представился, пред’явил документ (членск[ую] книжку ССП). Дальше события «развернулись с молниеносной быстротой». Перетаскали вещи под нижнюю полку, через полчаса я уже читал им сказки: «Барон» и «Кит[айский] гусь», сидели мы с Вивой среди них, а в Харькове получили нижнюю полку в свое владение, т. к. многие из них сошли.

 26. Проспали часть ночи вдвоем, хотя очень неудобно; с 2 до 5 спал сидя, опершись на столик, а потом разбудил Виву и спал до полседьмого.

День прошел в поезде; представляю себе, с каким нетерпением ждал Вива приезда домой! Часа два я, чтобы скоротать время, рассказывал ему «Дика Дэвиса».

Наконец, пригороды.... Москва! Приехали в 9¹⁵ вечера с опозданием на 5 минут. Вышли из поезда одними из последних, остановились с вещами, я хотел тут оставить Виву, а сам идти разыскивать наших, вдруг откуда-то вынырнул Адик. Кинулся, поцеловал Виву.

— Что вы тут стоите!

Отправил его за мамой; пришли сначала Таня с Адиком, а потом прибежала Галюська. Слезы и об’ятия... И вот преодолев барьеры проверки документов, идем домой...

Счастливая встреча!

 27. Я решил, что надо ехать в МАИ — узнать, не демобилизуют ли студентов, а Галюська предложила зайти к Лапшонкову. Мысль совершенно правильная, они с Вивой пошли, но не застали Ивана дома, он уже уехал в Ин[ститу]т.

День я провел дома, никуда не ходил, оправлялся от дороги...

 28. Утром в 7 часов пошли к Лапшонкову. Он нас уверил, что Виву освободят, т. к. он недавно разговаривал с деканом их ф[акульте]та относительно Алексеева — их общего товарища по школе и Ин[ститу]ту.

Он обещал заказать нам пропуска на понедельник (оказ[ывается], у них пропуска заказываются накануне) и поговорить с деканом, а вечером сообщить результаты.

Часов в 12 я поехал по делам. Был у Камира; макет уже отправлен в типографию, верстка будет недели через две. Дубровина дала мне разрешение на аванс в 1000 р[ублей], но не знаю, получу ли я — у них страшное безденежье.

Был в Ин[ститу]те. В секторе кадров мне сказали утешительное известие: подготовка к возвращению ведется, есть такое распоряжение! У нас в Ин[ститу]те даже выделен работник, собирающий нужные сведения...

Замечательно! М[ожет] б[ыть], Вивочка скоро будет дома!

Вечером мать Лапш[онкова] принесла записку: он декана не застал, но секретарша на его вопрос об освобождении ответила утвердительно.

Ура, ура! В понедельник едем в МАИ.

Над «Молнией» пока не работаю, не до того...

 29. Были с Вивой в Театре Драмы (б[ывший] Корша), смотрели пьесу Гусева «Весна в Москве» (в стихах). Посмеялись.

Прямо оттуда проехали к Худяковым. Ждали Евгения часа полтора-два — его не было, он ушел гулять с Таней. И вот является он вместе с Бабкиным, оба вдребезги пьяные! Евгений весь в пыли — где то упал... Жалкое и безобразное зрелище!

Что они потом оба вытворяли... Танцевали, падали, пьяными голосами ревели песни...

Потом Евгений меня обвинял в том, что я его не «взял в шоры». Веселенькое дело!

Остальное покроем занавесом молчания, как говорят романисты. Приехали домой мы с Вивой в половине десятого.

 30 июля

30. С утра отправились в МАИ. Картина не так утешительна, как ее рисовал Иван. Ин[ститу]т дает отношение в часть, а командиру части предоставляется право уволить или не уволить. Т.к. вообще-то они не пользуются правом демобилизации, то, очевидно, есть какая-то секретная директива, предоставляющая им это право.