Вернулся поздно и уже не работал.

 19. Товарищ Евгения — Бабкин — достал мне броню из ЦК, хотя пришлось ему об’ясняться с довольно высоким начальством. Билет получать завтра. Был в поликлинике — на процедуре. Зашел в Ин[ститу]т, узнал, что вечером партсобрание. Я заглянул к Борину — и он сказал, что надо обязательно [нрзб: притти?].

Был на собрании и даже выступал по поводу газеты — о недостат[очной] активности пишущих (вернее «непишущих»). А потом меня крыли, гл[авным] обр[азом] директор, за то, что я сам не организовал дела, не привлек завед[ующих] отделами, рабкоров и т. д. Это безусловно верно — так и надо будет сделать с будущего года.

Над книгой опять не работал. Где уж тут, когда сердце мое уже в дороге. Я превращаюсь в завзятого путешественика...

 20. Получил билет после полуторачасового стояния в кассе — но по своей вине — поздно пришел, надо было в 8. Получил билет в жестком вагоне — но с плацкартой — неважно. Ехать не так далеко.

Был в Ин[ститу]те, проводил последний экзамен. Ходили с Адиком в баню. Итак — завтра опять в дорогу!

Для дневника беру отдельную тетрадку, а то вдруг эту еще потеряю...

 21. В ночь перед от’ездом болела голова, в 4 утра пил пирамидон, спросонья половину просыпал; очевидно, поэтому голова болела еще и днем. Для такого «заядлого путешественника», каким сделался я, сборы были недолги; впрочем, укладывала вещи, по обыкновению, Галюська. Без четверти час двинулись на Курский, конечно, пешком, благо близко. По дороге зашел в аптеку, выпросил фенацетина.

В 1 ч[ас] 45 м[инут] гудок, у Галюськи на глазах слезы... Поехали. Долго махал большим платком.

До Подольска ехали час с четвертью, а потом началось... На каком-то крохотном раз’езде стояли больше двух часов. В чем же дело? Начали спрашивать проводника.

— Гайку потеряли!

Это не анекдот, а ведь, выходит, прямо по Романову! Не знаю, как уж они там управились — бегали за гайкой пешком в Москву или поставили вместо нее «дубовую снасть», но все-таки через два часа поехали...

В Серпухове, благодаря опозданию, были только около 7 часов вечера. Послал домой открытку.

Место у меня паршивое — против хода поезда, и в открытое окно страшно дует, иногда несет и дым. Приходится лежать в тужурке — иначе холодно. Полка вторая, но это не важно, а плохо то, что она у двери и ноги протянуть нельзя — толкают дверью. Выход из вагона с противоположного конца, так что приходится итти через весь вагон... Хорошо, что недолго ехать — завтра к вечеру буду в Краснограде.

Застану ли Виву?..

Немного дремал, но беспокойно в вагоне, это не мягкое купэ. Читал книгу «Jim Davis», взятую из б[иблиоте]ки Детгиза. Читается легко.

В 9¹⁵ были в Туле. Почему то взвились две ракеты, когда мы под’езжали к городу. Что здесь — такой обычай?

Итак — въезжаем в район войны... Странно подумать, что в 1941 г[оду] здесь были ожесточенные бои с немцами, что окраины Тулы были фронтом... Немцы здесь рвались на Восток, но не прорвались. Отсюда начался их разгром под Москвой — первая битва, которая показала Гитлеру, что дело обстоит не так хорошо, как ему казалось.

В память всех этих событий прошелся по перрону вокзала. Вокзал скучный, казарменного типа. Внутрь не заходил, боялся опоздать — стоянки сокращают.

 22. Ночь проспал на верхней — багажной — полке, уступив свою женщине, которая ехала с двумя детьми. Спал довольно хорошо, но очень часто ворочался — было жестко спать.

Встал в 6 часов. На маленькой станции купил пару яиц по 5 р[ублей], поллитра молока за 7 р[ублей] и стакан прескверной земляники за 3 р[убля]. Позавтракал.

В 8 часов приехали в Курск (опоздание на 2½ часа!)

Здесь первые ощути{те}льные следы войны. Мальчик, стоявший рядом со мной, увидел колонну пленных немцев, я не успел их заметить. Курский вокзал разрушен, построено временное дощатое здание. Дома — насколько их видно издалека — стоят без окон, одни пустые коробки... Маленькие домики у линии в порядке.

За Курском на одном раз’езде на боковой линии увидел сгоревший поезд — одни железные остовы вагонов и платформ — немецких, судя по надписям. И путь узкоколейный. Насчитал 74 штуки. Дальше — у пути лежит скинутая с рельс дрезина — тоже немецкая. Два года еще не стерли всех рубцов войны...

 23. Наконец-то я встретился с Вивой! Счастливый день. Но по-порядку...

Вчера я не дописал до конца свои впечатления. В Харькове были около 3-х часов. Город не особенно пострадал, если смотреть с вокзала, а м.б. его и успели отстроить — ведь столица. Но вокзал разрушен. В Харькове нас захватил проливной дождь и даже с небольшим градом. Выехали около 4-х часов. Меня с моей харьковской плацкартой не тревожили, и я спокойно доехал до Краснограда. Заранее упаковал вещи, слез.

В Краснограде — хороший новый вокзал, отстроенный вместо сгоревшего. В нем пусто, ни у кого нельзя справиться ни о чем. Увидел женщину, сидевшую на перроне, оказалось, что она едет тоже в Карловку, а ее спутники пошли справляться, как уехать. Оставил свои вещи на ее попечение, тоже пошел узнавать. Результаты розысков: до Карловки всего 25 км., ездят на товарных поездах, а есть еще рабочий поезд, отходит утром в 6 часов.

Вернулся лейтенант Гаенко — муж этой женщины и с ним еще боец; оказалось, только что ушел товарный поезд, на нем можно было уехать. Решили: не ждать утра, а отправляться с первым же товарным поездом.

Пришла пожилая круглолицая украинка — Евдокия Марковна Литовка — диспетчер станции. Она оказалась очень добродушной и разговорчивой, долго рассказывала, как она спасала свою дочь от увода в Германию, и как был освобожден Красноград.

Она нас усадила на товарный поезд — уж лучше бы не оказывала этой любезности! Ждали мы отправления очень долго, сидя на площадке угольной платформы. А потом она нам крикнула издалека, что этот поезд, возможно, проедет, не останавливаясь в Карловке. Тут бы мне и сойти, но какое-то стадное чувство удержало меня; я предложил моим спутникам ждать утра, а они не согласились. «Поедем!» И еще какой-то бес искания приключений и впечатлений — меня подтолкнул. Я ведь никогда не ездил на площадке товарного поезда. Да еще этот боец наболтал: перед Карловкой крутой под’ем, поезд идет со скоростью пешехода, легко сойти на ходу и дойти до Карловки километра два. Я все-таки хотел сойти, но тут паровоз загудел — я махнул рукой... и остался! {(Да — еще было чувство: м.б. вечером найду Виву, ведь мне был дорог каждый час).}

Ехали сначала медленно, но потом понеслись со скоростью 60–70 км. в час. При бледно-лунном свете мелькали по сторонам пустые, безлюдные поля, кусты... Ночь, как бывало на рыбалке на Хомутином... Поезд так мчался, что угольная пыль и осколки били в глаза, пришлось зажмуриться... Вот близко и Карловка. Поезд замедляет ход, но все же делает 12–15 км. в час, а по бокам откосы, ограниченные канавами-водостоками, внутри их доски, удерживаемые перекладинами. Попадешь туда — руки-ноги переломаешь... Как тут спрыгивать, да еще с багажом? Вот и Карловка. Поезд мчится мимо, набирая ход. Лейтенант, который хвалился, что он затормозит поезд, сдрейфил, конечно. А боец... Смотрю, его уж нет! Он сбросил свои вещи с против[оположной] стороны от меня и... ссыпался на скорости 30–40 км. Говорит, упал довольно благополучно. Карловка осталась позади. Куда нас теперь завезут. Сижу и ругаю сам себя, зачем я ввязался в эту дурацкую историю! Поезд несется... и вдруг замедляет ход. Раз’езд, остановка...

— Слезаем, товарищи! — кричу я. — Дойдем до Карловки пешком. Не может быть, чтоб нас далеко увезли...

Быстро слезли, а поезд, не пережидая встречного, поехал дальше. Остановился, только чтобы нас спустить. И вот мы стоим на раз’езде четверо: лейтенант Гаенко с женой, я и один московский железнодорожник.

Спрашиваем: Сколько до Карловки?

— Километров восемь, — говорят какие-то женщины.

Ого! Но все же решаем итти. Ждать встречного поезда невозможно: просидишь всю ночь, а он не остановится, либо сядешь и опять доедешь до Карловки, а он там не остановится и увезет в Красноград!

Пошли. Километра через полтора опять раз’езд.

— Сколько до Карловки, друзья?

— Да километров девять будет!

Вот положение... Но делать нечего. Зашагали по отвратительной обочине дороги из мелкого хряща и песка: для ботинок сущий яд; итти трудно, ноги скользят, под нами хрящ осыпается.

Через каждые два км. делали остановки на 10–15 м[инут]. Трудно давались эти километры. Уж я и стометровые столбики считал и даже шаги между этими столбиками — так как-то незаметнее дорога проходит. Луна почти полная склонялась все ниже и ниже. Безлюдье полное. После этих людей ни одного человека не встретили до самой станции. А пришлось пройти 10 км. с тюками через плечо! Нарезал же мне их ремень! Пришел я к вокзалу весь мокрый...

Внутри вокзала вонь, теснота... Устроились со спутником-москвичем на улице. Я достал и надел джемпер, потом одеяло вытащил из портпледа и подушки, лег на портплед и чемодан, а портплед закрыл кое-как.

— Из-под меня не вытащат...

Проспал часов до 5. Встал, светло, взошло солнце. Попытался оставить в вокзале свои вещи, но служащие не берут, а камеры хранения нет. Пошел с вещами, думая, что м[ожет] б[ыть], отдам в каком-нибудь доме. Спросил направление на аэродром и пошел.

Тишина, безлюдье. Иду на-ура. Наконец, увидел, что какая-то гражданка вышла из калитки и собирается назад. Закричал ей, остановилась.

— Где здесь аэродром?

— Показывает в противополож[ную] сторону.

— Далеко?

— Километра три будет.

— Нельзя ли у вас вещи оставить. Я сына разыскиваю, он тут в авиации работает.

— А зачем вам на аэродром? Вот тут через три дома театр, там много летчиков живет...

Иду скорее туда. Театр в глубине двора, ходит старик-сторож.

— Где тут летчики живут?

— Обойдите кругом, там дежурный, он вам скажет, есть ли там ваш сын...

Добежал до входа в казарму. Приоткрыл. Все спят, сидит дневальный. Поманил его к себе...

— Здесь Волков есть? Вивиан?

— Есть! Он спит еще...

— Позовите его. Скажите, отец приехал...

Ушел. Сижу, волнуясь. И вот... шаги... и показывается мой милый мальчик, мой родной Вива...

Выходит ко мне за дверь, обнимаю его со слезами радости на глазах, целую...

— Что ты плачешь, папа?

Голос изменился, стал грубее, более хриплый. Да и сам он как огрубел. Гимнастерка и вообще весь костюм неважный очень, грязный... Грубые сапоги... Да, не так ходил он у нас дома!

Ушли на травку среди деревьев, сели там, и долго разговаривали. Оказ[ывается], ему дали отпуск и он как-раз хотел в этот день выезжать в Москву: Если б я опоздал на несколько часов, то мы бы опять раз’ехались... Решили, что он возьмет отпуск с 25-го (чтобы как раз попасть на поезд из Днепропетровска в Москву). Сходили в столовую, там мне дали завтрак, которого я даже не с’ел, хотя и не ел со вчерашнего дня, с 3-х часов. Отсюда пошли обратно в театр. Вива вынес мне матрац и одеяло и уложил меня спать на «плацу», где у них происходят строевые ученья. Понятно, что там ни о каком сне не могло быть и речи. Тут пришел Дерюгин; оказывается, он только 19-го приехал в Карловку. Он писал сюда, чтобы Виве дали отпуск, но это распоряжение не было выполнено. Ад’ютант эскадрильи Ив[ан] Петр[ович] Кулаков, с которым меня познакомил Д[ерюгин], уверял, что тот ему о Виве не писал, но это, конечно, отговорка.

В общем, Виве обещали дать отпуск только, когда вернулся Д[ерюгин], и это намечалось на сегодняшнее число.

Пошли мы с Вивой в казарму, я полез в портплед и обнаружил, что саквояж мой с провизией и посудой украден! Очевидно, ночью на станции у меня его вытащили, т. к. я спросонья плохо увязал портплед... М.б. саквояж даже вывалился из под меня. Делать нечего, приходится мириться с фактом. Если бы я не поехал с товарным, то этой пропажи не случилось бы... В общем, «не было хлопот, купила баба порося»!

Кулаков, обещал устроить мне ночлег в комнате, которую он занимает: в казарме у них мне ночевать нельзя.

Ходили с Вивой купаться на озеро; он делал «стоечки», на руках и т.п. Совсем маленький... Силы у него немного. Я предложил ему побороться и сразу повалил его на обе лопатки. Конечно, он не мог накопить сил при том питании, которое у них было, да и вырос мало по той же причине.

После купанья пошли в столовую, Вива «организовал» мне обед, который я с’ел на травке под деревьями. Здесь не то, что в Сталинабаде — обед хороший и порции большие.

Вива пошел в штаб хлопотать документы, ему отказали, предложили притти завтра. Я сделал большую ошибку, что не пошел с ним сам и не настоял на том, чтобы оттуда выдали теперь же.

Офицеры меня пригласили посетить спектакль в Карловском «Доме Культуры». Я обещал пойти.

Отправился на квартиру с Кулаковым, там меня «ввели во владение» кушеткой, на которой можно спать. Кстати, Дерюгин тоже собирается поехать послезавтра в отпуск, в Ростов через Харьков. Хорошо бы поехать вместе до Харькова.

С 3-х часов до половины восьмого я «добирал», как говорят в авиации, и разбудил меня Вива.

Спать было хорошо, прохладно и тихо. Но за время моего сна прошел дождик, а Вива не догадался принести мне калоши. Пошли мы в театр (он же и казарма с другой стороны), я облепил полуботинки густой черной грязью. Там ее обчистили, и я надел калоши.

Долго сидели перед «театром», разговаривали. Потом выяснилось, что, хоть меня и приглашали, но билеты я должен купить сам. Купил два билета по 15 р[ублей] в пятом ряду (хотя, оказывается, можно было за эту цену требовать 1-ый ряд.

Шла муз[ыкальная] комедия «сватання на гончарiвнi». Конечно, для такой глуши, как Карловка, такой театр и такая труппа — смешные для москвича — и декорации, где на заднике рисовались огромные тени действ[ующих] лиц — все же громадное достижение, какого не знала дореволюционная Россия.

Комедия, конечно, была смешная, но т. к. мы с Вивой не могли следить за быстрым украин[ским] диалогом действ[ующих] лиц, то для нас вся соль пропадала. Мы понимали только самое главное, основное развитие действия. Легче стало, когда на сцене появился старый солдат-москаль Осип Скорик, говоривший на русско-украинском жаргоне. Этого мы понимали почти полностью. Было еще одно лицо — сват, помощник Скорика, которого мы поняли от первого до последнего слова, но только потому, что все его реплики были неизменно одинаковы: «Так-таки-так»!