Женщине в СССР предоставляются равные права с мужчиной во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни.
Париж, 1909 год: дамы в корсетах выходят на улицы с плакатами «Голос или бунт!» – французский суфражистский союз требует избирательных прав для женщин. Суфражистки (от фр. suffrage – избирательное право) устраивали манифестации, чтобы заявить: женщина – не просто сосуд для материнства, а политическое тело, равное мужскому. Они оспаривали традиционную медицину, утверждавшую естественную женскую слабость, и добивались доступа к образованию, профессиям и голосованию. Но если для Европы это было прогрессивным шагом, то в РСФСР после революции 1917 года лозунги звучали куда радикальнее. Здесь, в молодой Советской республике, женщина впервые стала министром – Александра Коллонтай заняла пост в правительстве, о чем и не мечтали суфражистки богемного Парижа.
В своем знаменитом тексте «Дорогу крылатому Эросу!» (1923), широко обсуждаемом в свое время, русская революционерка и первая женщина-министр в истории Александра Михайловна Коллонтай различала высокую, свободную любовь-товарищество и «ползучую» любовь-собственничество[47]. Женская чувственность у нее – часть социального тела, включена в коллектив и подчиненная новой социалистической этике. Она отвергает модель, где женщина растворяется в любви, становясь жертвой. Женское тело, по ее мысли, должно принадлежать самой женщине и быть равным мужскому. Коллонтай формулирует это в марксистских терминах: буржуазная любовь – это обладание, товарный фетишизм в интимной сфере, где женщина – объект обмена. Поэтому женское тело здесь не эротизируется в буржуазном смысле, но одухотворяется через внимание, эмпатию, взаимность, дружбу, товарищество. Для марксистско-ленинского учения эти доводы были понятны.
Коллонтай выступала за легализацию абортов и свободные отношения, но даже то, что не вошло в практику, открыло путь к переосмыслению: женское тело освобождалось от буржуазной роли домашнего ангела, которое исключало бы его из публичного пространства. Благодаря Коллонтай и марксистской идеологии произошло активное включение женщин в общественную жизнь, что восхищало многих, делая молодое суровое государство самым прогрессивным в мире на то время. СССР стал первой страной, где женщины получили юридическое равенство (Конституция 1936 года, ст. 122) – чего не добились суфражистки в Париже. Познакомившись с этими идеями, сложно забыть об изначальном смысле праздника 8 Марта, который стал официальным праздником в 1921 году и замышлялся точно не как день цветов.
Но у этого равенства была обратная сторона. До самого распада Советского Союза женское счастье, даже в интимных вещах, стало соотноситься с социальными целями (строительство коммунизма) и публично жило лишь в логике общественного долга. В сталинский период государство принуждало к труду как экономически, так и с помощью репрессий: рабочие не могли менять место работы по своей воле, за опоздание грозили лагеря, а зарплаты были низкими и часто не обеспечивали прожиточного минимума. Продукты и товары выдавались по карточкам, причем по классовому принципу: рабочие получали больше, чем служащие, а женщины-домохозяйки (даже если они сидят с новорожденными детьми) – меньше всех. Право женщин на труд обернулось не освобождением, а двойной нагрузкой – к домашней работе добавился принудительный наемный труд на худших условиях, чем у мужчин[48]. В 1930-е годы начинается откат к традиционным ценностям: усиливается контроль над семьей и материнством, поощряется воспитание детей в государственных учреждениях, а развод становится морально осуждаемым. После войны материнство официально провозглашается высшей службой женщин – вводится звание «мать-героиня» для тех, кто родил и вырастил 10 и более детей.
Советская власть ожидала, что женщина будет одновременно ударницей труда и образцовой матерью. Эти ожидания живы до сих пор: от русских женщин по-прежнему требуют быть успешными, красивыми и жертвенными. Но уже далеко не все соглашаются на высокую любовь-товарищество по двойному тарифу.