Существует исторически не подтвержденный, но показательный анекдот: в викторианской Англии в приличных домах ножки рояля прикрывали чехлами – настолько эротизированными стали любые намеки на ноги. Это отражает суть гипертрофированной стыдливости эпохи: чем больше скрывалось тело, тем сильнее разгоралась фантазия. Женская ножка, мелькнувшая из-под кринолина, могла вызвать возбуждение – нижняя часть тела превращалась в чувственный, эстетически опасный объект.

Другой анекдот, более историчный, касается Джона Рёскина, английского эстетика и моралиста, который, по слухам, в брачную ночь потерял сознание. Не от восхищения, а от шока при виде лобковых волос своей жены Эффи Грей. Его идеал – античные статуи и ренессансная живопись – формировал представление о теле как об очищенном от биологии, гладком, без растительности. Эта история, независимо от достоверности, иллюстрирует отношение к телу в XIX веке: оно должно быть скрытым, облагороженным, лишенным природности.

Рёскин воплощал викторианскую мораль – систему норм, сложившуюся в Британии в правление королевы Виктории (1837–1901) под влиянием протестантской этики, пуританской строгости и патриархальных идеалов. Эта мораль жила в противоречии между внешней сдержанностью и скрытой эротизацией. Вот как это проявлялось.

Викторианская мораль провозглашала святость брака, женскую чистоту, целомудрие и материнство как высшую миссию. Женщина мыслилась как бесплотный ангел домашнего очага – нежная, добродетельная, но лишенная желаний. Этот культ сдержанности выражался в многослойной одежде, тугих корсетах, сокрытии тела как естественного, а значит – постыдного. Разговоры о сексе были табуированы, даже в браке интимность воспринималась как нечто стыдное и греховное. Женская сексуальность должна была быть полностью подавлена, как если бы ее не существовало[44].

На такой образ женщины работали и «научные» теории анатомии, гигиены, психиатрии. Женщинам приписывали природную слабость, эмоциональность, зависимость от менструальных циклов. Считалось, что их тело создано исключительно для материнства, а мозг – меньше и хуже мужского, особенно в областях логики и воли. Эти псевдонаучные идеи о «природной неполноценности» женщин, родом из XIX века, живут и в XXI веке в шутках из разряда «женщина за рулем как обезьяна с гранатой» и прочих проявлениях сексизма.

Самое парадоксальное, что женщины сами часто верят в эти стереотипы, воспринимая их как естественный порядок вещей. Если женщина с детства слышит, что «мужчины логичны, а женщины эмоциональны», «женщине важна семья, а мужчине – карьера», эти утверждения подаются как факты, хотя на деле это культурные установки.

Женщина, многократно сталкиваясь с этими взглядами, может начать неосознанно подстраивать поведение под эту модель: например, считать логику «не своим сильным качеством» или не претендовать на лидерские позиции, потому что «это не для женщин». А теперь представьте себе, насколько больной в то время ощущала себя женщина, которой снились эротические сны. В ней пробуждалось желание и в ее голову проникали мысли о сексе! Должно быть, она была в ужасе.

Итак, жена – ангел дома, муж – защитник нравов, это официальная версия семьи. Но за фасадом морали в викторианской Англии процветала двойная жизнь: в одном лишь Лондоне середины XIX века действовали тысячи борделей. Главы «приличных» семей регулярно пользовались их услугами, несмотря на проповедуемую добродетель. Так мораль эпохи превратилась в систему публичного осуждения того, что тайно поощрялось.

Викторианская мораль закрепила ассоциации тела с грехом, стыдом и опасностью, распространив эти идеи по всей Европе, в том числе и в России. Здесь они легко слились с православной традицией и патриархатом, усилив контроль над женским телом и ролью. В романах Тургенева, Толстого, Достоевского женщина либо воплощение нравственности, либо падшая. И сегодня в России, несмотря на феминизм и бодипозитив, сильны убеждения в духе викторианства: женщина должна быть скромной, ухоженной, хранить верность, а для мужчины естественно хотеть секса и изменять. И сами женщины могут искренне считать мужские измены частью их природы. Невротической эпохе нужен был врач – и он пришел: Фрейд, принесший неудобную правду о подавленных желаниях.