В четыре года меня отвели в кружок индийских танцев в ДК Гагарина. Впервые в жизни я вышла на большую волгоградскую сцену в пять лет, сразу в качестве солистки. На лбу у меня красной помадой была нарисована точка – самодельное бинди, символ третьего глаза, пробужденного взгляда. На мне было что-то вроде панджаби, костюма, сшитого одной из мам, и яркий макияж – стрелки, красные губы, чтобы даже издалека видели лицо маленькой жрицы танца.

Тот концерт казался настоящим праздником искусства: на сцене чередовались русские народные и бальные танцы, выступало клоунское трио под музыку из популярного тогда эротического фильма «Эммануэль». Оцените масштаб культурного мероприятия начала суровых 1990-х в провинциальном доме культуры. По всем признакам детскому сознанию было очевидно, что наш коллектив солидный, здесь занимаются высоким искусством.

Годами, сквозь бури, снегопады, дожди и морозы я ездила на занятия, танцевала с температурой под 40, а как иначе – я же профессиональный танцор! За десять лет перетанцевала и катхак, и бхаратнатьям, раджастанские танцы, очень любила редкое направление мохиниаттам, подростком исполняла и цыганские танцы, и восточные, и даже японские! В студии мы изучали древнеиндийскую мифологию и религиозные идеи этой культуры. Параллельно моя бабушка в том же ДК ходила на тренинг по трансцендентальной медитации, разработанной индийским гуру Махариши Махеш Йоги, и даже прошла посвящение – ее научили медитировать. С раннего детства я видела, как люди сидят с закрытыми глазами. Меня заставляли пить какое-то особенное, почти священно ритуальное «золотое молоко» с куркумой, избавляющее от болезней, в то время как я листала тонкую брошюру про аюрведу, плохо напечатанную на пожелтевшей бумаге. Все это создавало ощущение, будто через кружок индийских танцев, мистические практики и детское восхищение я прикасалась к чему-то подлинно сакральному. Особые движения, яркие костюмы, слова на непонятном языке – и вот уже создается впечатление причастности к тайне.

Однажды к нам приехала знакомая руководительницы из Индии, которая лет двенадцать обучалась у гуру индийского танца катхак. Договорились, что она выступит в качестве индивидуального репетитора для меня. В свои 13 лет я не понимала, зачем мне это нужно, – я была опытной солисткой: танцевала в студии лучше всех, знала больше направлений, чем она, и умела то, что положено. В чем смысл новых занятий?

На первом же уроке мы обе были немного в шоке: я – от ее придирок, она – от того, что у меня не было ни одного «правильного» движения, даже базового. Когда занятие закончилось, моя бабушка пригласила нас выпить чай. Разговор зашел о моей учительнице, той, которая всегда меня хвалила, и эта девушка искренне ответила: «Да, у нее очень интересное хобби».

«Хобби?!» – подумала я. Восемь лет, отданные на алтарь искусства, оказались всего лишь хобби? Эта девушка, которая сначала показалась высокомерной, на деле открыла мне глаза. Все, чему я училась годами, к чему относилась с рвением и страстью, оказалось вовсе не связанным с подлинным индийским священным танцем.

И о какой принадлежности к сакральной культуре может идти речь, если руководительница студии изучала танцы по видеокассетам с рыночных развалов? Все творчество студии было плодом чистого энтузиазма и фантазии конкретного человека, который до сих пор горит этим искусством, но не имеет прямого отношения к подлинной традиции индийского танца.

Примерно так и функционируют сегодня две очень похожие на первый взгляд духовные культуры – традиционная, передающаяся через посвящения, и квазитрадиционная, которая имитирует первую и порождает адаптированные формы принадлежности к духовному.

Мы так жаждем духовности, что охотно верим в любую ее имитацию. И рынок, подхватывая это желание, превращает священное в продукт, а практику – в услугу. Нас даже не смущает, что внимание многих духовных практик как будто органично смещается на внешние признаки: стройность, сияющую кожу, осанку, «гармоничные» пропорции. Красота становится маркером того, что практика «работает», а несовершенство тела – признаком неблагополучия. Рекламные образы тренеров, гуру, ретритов и курсов показывают идеализированные женские тела: подтянутые, ухоженные, гибкие.

Человек стремится прожить свою жизнь осмысленно, ярко, наполненно. Он жаждет прикосновения к высшему – к Богу, к истине, к вечному. Традиционно этот путь проходит через религию: через молитву, церковные обряды, духовную дисциплину. В рамках монотеистических традиций – христианства, ислама, иудаизма – тело мыслится как временное, бренное, подверженное греху, а потому нуждающееся в контроле, скромности, аскезе. Это плохо вписывается в общество потребления, где все становится спектаклем. А духовности по-прежнему хочется. Там, где человек не получает желаемого – ответа, поддержки, чуда, – на сцену выходят те, кто готов услышать молитвы современного избалованного человека: гуру, самопровозглашенные экстрасенсы, псевдопсихологи, астрологи, инфомошенники, коучи по изобилию. Тело становится ареной множества псевдодуховных манипуляций.

Я с глубоким уважением отношусь к религии и к искренним духовным искателям – безусловно, существуют люди, обретающие подлинный путь развития через эти практики. В этом исследовании меня интересует, как тело осмысляется за пределами религиозной традиции – в массовой культуре, где популярная духовность объединяет традиционные представления о теле, нью-эйдж-практики, психологию и саморазвитие. Можно ли считать йогу в фитнес-клубе духовной практикой или это уже что-то принципиально иное? Да, она сохраняет асаны, но выхолащивает их сакральный смысл. Современные духовные практики – это реинкарнация древних представлений о теле или продукт потребления для прокачки себя? Когда вы платите 200 000 рублей за ретрит, где вас учат «слышать тело», – чего в этом больше: аскетических практик буддистских монахов или маркетинга, упакованного в экзотическую духовность? Что происходит, когда тело становится инструментом самосовершенствования и капитализации внутреннего опыта?