Перед тем как я начну излагать идеи о том, как метамодернисты выстраивают любовные отношения, хочется написать дисклеймер, ведь далее описываемые идеи реально могут удивить, возмутить, шокировать читателей, приверженцев традиционных взглядов на семью и любовь. Ну или попросту, если вы не зумер, готовьтесь к встрече с очень странной реальностью, которая существует, но в которую сложно поверить и тем более принять ее.

Если модерн дисциплинировал тело через институт семьи и морали, а постмодерн освободил его, разоблачив институт семьи как властную практику, то метамодерн погружает тела в состояние неопределенности. Метамодернисты больше не клянутся в вечной любви друг другу и в горе, и в радости, как модернисты, но они уже не циники, как постмодернисты.

«Я сразу жене сказал: изменю на 100% отношение к тебе, если ты поправишься. Я, возможно, тебе не изменю, но, конечно, буду относиться хуже»[109]. Иван Абрамов – популярный стендап-комик, его высказывания транслируются на ТВ, в соцсетях и YouTube, что делает их массово доступными. В современной культуре, где растет ценность принятия разнообразных тел, комментарий про «толстую жену» воспринимается как оскорбление и дискриминация, хотя в традиционной или модерновой логике красоты это могло бы рассматриваться как нормальное ожидание от мужа видеть свою жену в стройном теле.

Фраза Абрамова предполагает, что любовь мужчины к женщине зависит от ее телесного соответствия социальным стандартам, что воспринимается в метамодерне крайне токсично – в этой логике любовь сводится к сексуальной привлекательности жены, которая существует на шатких телесных основаниях. Абрамов считает себя добрым, хорошим парнем, но метамодернисты боятся именно тех, кто считает подобный традиционный взгляд на женщин естественным.

Исторически мужские тела преобладали на официальных приемах и парадах, встречах на высшем уровне. Военные, милиция, духовные лица или официальные служащие носят униформу, демонстрируя символическую власть. Также мужчины демонстрируют и опасность на улицах, массовых мероприятиях, именно они – активные участники погромов. У мужчин в обществе всегда было очень много власти. И поэтому мужчинам хорошо известно, как отыграть публичную властную роль – государственного чиновника, судьи, профессора, врача, спортсмена, преступника. Улицы, кафедры, сцены, лаборатории объяснили мужчинам правила поведения в публичном пространстве. Но им до сих пор не совсем понятно, как стать заботливыми мужьями и отцами с точки зрения нового поколения женщин, видящих в каждом мужчине потенциального абьюзера, насильника или психопата.

Мужчины, воспитанные на представлениях о рыцарстве, галантности, силе и ответственности, вдруг оказываются обвиняемыми в токсичности: то, что раньше считалось нормой (уверенность, лидерство, флирт), теперь может быть интерпретировано как давление, манипуляция или вовсе харассмент. Они теряются – старые коды поведения утрачивают смысл, а новые еще не усвоены.

Поэтому, когда под метамодерновую раздачу попадают знаменитости, которые обладают авторитетностью, уважением, никогда не участвовали в скандалах и вели себя корректно в публичном пространстве, они даже не понимают, что делают не так. Прежние модели обращения мужчин с женщинами стали токсичными. Мистер Биг в отношениях с Кэрри оказался абьюзером; разоблачен обожаемый всем миром Джеймс Бонд, по сути, он еще хуже: объективизирует женщин, вступая с ними лишь в одноразовые отношения, не думая об их чувствах и наносимых психологических травмах. Старые сценарии дискредитированы, новые неустойчивы и часто противоречивы. В итоге каждый шаг – публичный или личный – становится рискованным: можно быть обвиненным в насилии, в токсичности, в неаутентичности. Это и есть симптом метамодерна – эпохи, где искренние чувства реальны, но доверие к ним подорвано, и неизвестно, в какой форме их выражать, чтобы потом за них не извиняться, как Ивану Абрамову, оказавшемуся искренним на старый манер в эпоху новой искренности.