Между контурными картами, лежавшими на столе у Коли, она нашла ученическую тетрадку в зелёной обложке, с клятвой пионеров Советского Союза на зелёной задней обложке. Стопки таких тетрадок с диктантами и контрольными она носила в сумке из школы домой и допоздна сидела за круглым столом, читая крупный детский почерк… Она подумала, что это тетрадка одного из её учеников, случайно попавшая Коле на стол; открыла – ничего, пустые линованные страницы. Пролистнула дальше и увидела до боли знакомый – он ей часто смешные записки писал, она их хранила в выдвижном ящичке игрушечного, с детских лет оставшегося у неё серванта – Колин почерк. С открытой тетрадкой в руках села боком на стул – и так и осталась сидеть, с опущенной головой, читая.

В тетрадку он записывал свои мысли о современном положении и грядущей войне. Писал по-школьному аккуратно, между записями обязательно оставлял пустую строку.

Фашизм = война. Поэтому политически нам следовало сделать всё возможное, чтобы не допустить фашистов к власти. Союз немецких коммунистов и социал-демократов предотвратил бы войну. Но мы не допустили их союза.

Грядущая война – последняя война. Она приведёт к таким разрушениям и жертвам, что после них всем станет ясна невозможность войны.

Мы поколение, созданное для войны. Не потому, что мы её хотим, а потому, что мы выросли и поспели к войне. Наши руководители как могли готовили нас к тому, что нам предстоит. Самое малое тут – занятия спортом, мы все спортсмены, физкультурники. Осоавиахим, курсы ворошиловских стрелков, курсы химзащиты, школы планеризма – так нас готовили к войне. Подготовили ли? Не знаю. Слишком много разгильдяйства и ротозейства в войсках, даже среди офицеров. По-разному может повернуться.

У Клаузевица очень много умного о войне, но война не будет войной по Клаузевицу. Он пишет о войне армий, а не народов. Война будет войной народов, когда десять призывных возрастов наденут шинели и возьмут оружие в руки. Мы будем вооружённым народом, как монголы Чингиз-хана. Всем народом мы перейдём границу и пойдём в Европу. Мы сделаем то, что нам не удалось в 1921 году, в первую неделю войны мы возьмём Варшаву, а последний, третий, месяц войны закончим в Берлине.

Современная война не может быть долгой. Войны прошлого тянулись сто лет, тридцать лет, семь лет, потому что их вели небольшие маневрирующие армии, в то время как народная жизнь оставалась статичной и неизменной. Современная война будет вестись миллионами людей, с полным напряжением народного хозяйства. Это будет такое исключительное напряжение, которого ни одна экономика не сможет выдержать долго.

На этой короткой кровопролитной войне нас не станет. Мы исчезнем как поколение. Будущие люди поставят нам памятники и будут говорить о нас как о тех, кто победил в последнем и окончательном сражении перед эпохой мира.

При всём нашем легкомыслии, отсутствии дисциплины и разгильдяйстве мы лучше подготовлены к войне, чем дисциплинированные и педантичные немцы. Наши крестьянские парни приходят в армию уже готовыми к таким лишениям, к которым германцы не готовы.

В Первой мировой войне немецкая армия держалась до конца, но у них подломился тыл. Они не могут позволить себе воевать слишком долго. Они это поняли и извлекли урок: урок называется блицкриг. Как быстры их кампании во Франции, в Норвегии, в Дании, в Греции… То, чего они не могут достигнуть быстро, они не достигнут никогда. В Англии им не удался блицкриг, поэтому они не победят Англию. У Англии есть пролив, который им не перейти, у нас есть глубина территории, которая заставит их истощиться в наступлении.

Старый маршал обиделся, что Павлов не назвал кавалерию важным родом войск. Это смешно. Я не люблю лошадей, не люблю их лоснящиеся крупы, их дёргающиеся уши, их навоз, их громоздкость и ранимость. Рыцари, закованные в железо, и лошадей одевали в железо. В этом была логика. Но в современной войне, с её ружейным и пулемётным огнём, лошадь, как крупная цель, обречена быть убитой. Она голая.

Пусть пехота поработает, расчищая танкам дорогу через передний край противника, пусть артиллерия подготовит прорыв своим огнём, пусть авиация поднимется в воздух сотнями своих моторов и прикроет танки сверху. И тогда они пойдут!

Организация взаимодействия и ввода в прорыв танков, как П. это излагал в декабре на совещании в Москве. Отлично. Я к этому плану руку приложил.

Танки наше всё.

Мы, ЗапОВО, – округ передового опыта.

Лишь в очень редких случаях можно рассчитывать одним приёмом достигнуть окончательной цели военных действий (С[25]).

Политика – опиум для стратегии (С).

Слабое наше место – связь. У нас мало радиостанций. Провода перережут диверсанты. Мы потеряем управление. Наполеон во всех своих сражениях, за исключением Лейпцига, видел поле битвы, мы будем в трёхстах километрах от фронта и не увидим ничего. Нам придётся посылать делегатов в каждую дивизию, в каждый укрепрайон, но не все из них доберутся до цели. Нам придётся действовать в условиях нарастающего хаоса против противника, который не хуже нас знает значение глубокого прорыва.

Вербовщики Фридриха Великого рыскали по стране и хватали на улицах молодых мужчин. Их согласие на службу в армии не требовалось. Было не важно, что рекрут думает и чувствует, его сознание не имело для армии никакого значения. По команде офицера он должен был повторять движения других солдат в строю – этого хватало для правильной работы механизма. Нам кажется, что современное государство далеко ушло от государства Фридриха, но на самом деле при обязательном призыве и всеобщей мобилизации всё остаётся по-прежнему. Мысли и чувства отдельного человека не имеют значения. Для массовых армий нашей эпохи сознание единицы не важно. Встань в строй и иди в ногу с другими.

Войну все ждут, и всё-таки она начнётся внезапно.

Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развёрнутыми вооружёнными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается ещё шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остаётся в этoм сoмнeнии, другая, твёрдо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развёрнутой огромная вооружённая сила. После этого остаётся только дать сигнал, и война сразу разражается в своём полном масштабе[26].

Вермахт мобилизует в том числе коммунистов и социал-демократов. Они пойдут на войну против нас и будут воевать не хуже убеждённых фашистов. Потому что в окопах у человека нет выбора.

В тылу вермахта не всё хорошо. В Германии нехватка продуктов. Рабочие недовольны. Надеются на мир с Англией. В генерал-губернаторстве нарастает сочувствие польского населения к СССР. Количество самоубийств среди рядового состава вермахта растёт[27].

Она дочитала до конца. Ещё оставалось несколько пустых страниц. Аккуратно положила тетрадь на то место, откуда взяла. Подошла к окну. Был вечер, было поздно, вдалеке горел одинокий фонарь. В квартире тишина, все четырнадцать комнат спали, а может быть, лежали без сна в тревожном беспокойстве о завтрашнем дне.

Война. Что значит война? Как теперь всё будет? Что сейчас делает Коля? Где он? Когда он вернётся? Когда он вернётся, она сразу поймёт, что это он, поймёт по звуку шагов, по тому, как решительно откроется дверь, услышит его голос, увидит его весёлое лицо, он скажет: «Твой полковник вернулся!» – а она засмеётся от счастья и скажет: «Коля, Коля, где же ты был так долго?»

В полночь Лев Маркович вышел из вокзального зала ожидания на перрон и увидел медленно надвигавшийся из темноты огромный нос паровоза с тёмной, неосвещённой кабиной машиниста. Над паровозом стояло густое облако белого дыма и кружились крошечные багровые искры. На перроне и на вокзале все огни были потушены; раз в час по перрону проходил милиционер и проверял, чтобы не было никаких огней, курящим он приказывал немедленно погасить папиросу и соблюдать светомаскировку.

Когда они днём приехали на вокзал, Лев Маркович разместил детей тесной группой на полу в углу заполненного людьми зала ожидания. «Ближе друг к другу, ближе, ребята! Садитесь теснее!» Так, сбитые в кучку, они сидели, глядя на упорно и безнадёжно стоящих в очереди к закрытой кассе людей, на мужчин в кепках и пиджаках, толпившихся у двери в коридор, ведущий к кабинету начальника вокзала; путь им теперь преграждал милиционер в фуражке и белом кителе, с кобурой на боку; он никого не пускал, но всё равно подходили новые и новые со словами: «Мне только спросить!»

Все скамейки были по-прежнему заняты выставкой поз человеческого ожидания. Склонившись вперёд, оперев руки на колени, неотрывно смотрел в пол мужчина с застывшим в отчаянии лицом; рядом с ним, с маленьким мальчиком на коленях, сидела его жена в синем платье в белый горошек. С утра – как далеко было это последнее счастливое довоенное утро – она ещё успела завить волосы на бигуди. Мальчик спал, но иногда открывал глаза, непонимающе смотрел вокруг себя и засыпал снова. А в дальнем углу вокзального зала, на скамейке у туалета, куда всё время заходили и откуда выходили люди, неподвижно, как статуя, сидел большой солидный мужчина в крупных роговых очках, в строгом сером костюме и с портфелем в руках. Он не вставал со скамейки, чтобы не потерять места, и терпеливо ждал, когда его вызовут к начальнику вокзала, потому что о нём должны были позвонить из обкома. Он не знал, что обком стоит разгромленный и пустой, с выбитыми окнами.

В туалет дети ходили по одному, в сопровождении вожатых.

Поезд, медленно подходивший к перрону, состоял из коричневых товарных вагонов. Люди на перроне стали вставать, толпа качнулась, по перрону побежали мужчины с чемоданами и женщины с детьми. «Куда? Куда он идёт?» – закричали сразу многие голоса, никто не знал точно. «Встаём, дорогие мои, встаём!» – ласково говорил Лев Маркович детям, наклоняясь к ним и видя их бледные лица. Вожатые тоже будили детей и ставили их в пары. «Кто хочет на дорожку? Кто ещё пойдёт?» Хотела темноволосая девочка, её звали Ира, её папа работал на Минском тракторном; потихоньку Лев Маркович знакомился с детьми, узнавал их имена и кто откуда. «Встаём в пары, держитесь друг за друга». – «Пересчитайте их!» – «Тридцать, Лев Маркович!» Теперь он сам прошёл вдоль выстроившихся парами в колонну детей и в который уже раз считал их светлые, тёмные, стриженые головы. Вслед за милиционером они отправились по перрону в конец поезда.

На тёмном ночном перроне – ни один фонарь не горел – с грохотом разъезжались двери товарных вагонов и люди, толкаясь, ругаясь и крича, лезли в их тёмное нутро. Били по ногам чемоданы с углами, обитыми железом, плыли над головами дерюжные мешки, плакали дети. Они дошли до предпоследнего вагона, перед которым стоял красноармеец с винтовкой; этот вагон, как знал Лев Маркович от начальника вокзала, был выделен для эвакуации детей из пионерского лагеря военным комендантом станции Молодечно. Солдат в пилотке на бритой наголо голове отдал честь Льву Марковичу и детям и взялся за двери.

Вожатые помогали детям зайти в вагон. Перешагивая через щель между перроном и вагоном – «Аккуратно! Осторожно! Смотрим под ноги!», – заходили в вагон горнист в коротких штанах с горном в руке, девочки с теннисными ракетками, мальчики в голубых шёлковых пилотках, пионервожатые в белых рубашках с алыми галстуками. Лев Маркович вошёл последним, красноармеец заглянул в вагон, сказал: «Ну, с богом!» – и со скрежетом сдвинул тяжёлые двери.

В вагоне было темно и холодно. «Вместе, вместе, садитесь вместе!» – просил детей Лев Маркович, он хотел, чтобы они согревали друг друга. Дети были усталыми, вялыми от усталости после долгого дня на ногах, когда они сначала ехали на автобусе, а потом много часов сидели на полу в зале ожидания; у одних были сонные лица, как будто они спали на ходу и наяву, а у других, наоборот, глаза были ясные и внимательные. Вагон дёрнулся и встал, снова дёрнулся с протяжным звуком колёс и снова резко встал с громким звуком удара; так повторялось несколько раз, пока наконец поезд не пошёл, стуча колёсами и набирая ход.

Лев Маркович не спал, не мог спать. Он сидел на полу в качающемся вагоне, вытянув ноги, дети спали, подложив под головы свои мешочки, а некоторые положили головы на колени пионервожатым Лене и Риве. Лена и Рива спали сидя, боясь изменить позу и разбудить детей, они иногда открывали глаза и встречались взглядами со Львом Марковичем. Он тут же кивал им. В этом кивке было всё, что он хотел сказать: благодарность, поддержка, уважение, вера в их доброту. Они улыбались ему в ответ слабой рассеянной улыбкой и снова закрывали глаза под однообразный и нескончаемый стук колёс.

Лев Маркович рассчитывал, что они приедут в Минск в три часа ночи, детей на вокзале должен встречать автобус из горкома, который отвезёт их в комсомольское общежитие, где они переночуют; утром их заберут родители. А сам он пойдёт пешком на свою Советскую улицу и в кухне квартиры, где он жил вместе с ещё девятью людьми, на спиртовке сварит себе яйцо и заварит крепкий чай. Он переносился мыслью в свою комнату – третья дверь по коридору, напротив под потолком висят санки соседей Бальбасовых, – тесную оттого, что в ней стоял большой старинный сервант, который не был ему нужен, но который он не хотел продавать, сохраняя как память о маме. Так же как стоящие за стеклом кофейные чашки с золотым ободком. На серванте, на подоконнике, стопками в углах – книги. Тем, кто приходил в его комнату, казалось, что книги навалены и расставлены в беспорядке, но это было не так, в этом беспорядке был его холостяцкий порядок, и он отлично знал, где какая, и безошибочно мог вытянуть из стопки в углу учебник по физике для 8-го класса или «Дифференциальное исчисление и начала интегрального исчисления» Дженокки.

Потом стал думать о Перегудове, о Серёже, об их последнем разговоре тогда, в декабре, под новый, 1941 год, в тихой и тесной комнате, где светилась лампа под маминой шалью, где за окном была чёрная студёная тьма, большая чугунная батарея была раскалена и им было жарко от её тепла и выпитого коньяка. Ничем не кончилась попытка Серёжи и его коллег создать урановую бомбу, заявку отклонили, проект положили под сукно; и теперь, в полусне, в качающемся товарном вагоне, Лев Маркович думал о том, что значит попытка учёных проникнуть в атомное ядро и высвободить спрятанную в ядре и сжатую до невероятной степени энергию. В тёмном товарном вагоне, качавшемся на путях между Молодечно и Минском, он ясно представил себе слияние конусов с ураном в критическую массу, страшную скорость процесса и ослепительный взрыв над человеческим муравейником.

Как легко, с каким увлечением Серёжа говорил о том, что его бомба может уничтожить Лондон и Берлин. Даже с восторгом говорил.

Ясно помнил Лев Маркович, что Серёжа, хоть и был в лёгком подпитии после коньяка, никогда не забывал взять со стола лист, на котором он писал формулы, аккуратно сложить его и убрать в карман.

Уже давно Лев Маркович думал мысль о том, что люди делятся на тех, кто способен убить, и на тех, кто не способен. Это была одна из его заветных мыслей. Не по отношению к собственности делятся люди, а по отношению к убийству. Он думал о том, что тут, именно тут, скрыта главная тайна человечества и его истории. Существовал ли в начале начал прачеловек с дуалистическим характером, вмещавшим в себя страсть к убийству и отвращение к убийству? Лохматая образина не могла вынести этого противоречия и была разорвана на две сущности, каждая из которых зажила в истории самостоятельной жизнью. Или с самого начала их было двое – Авель и Каин, – тот, кто не мог поднять руку на ближнего своего, и тот, кто мог и любил убивать?

Лев Маркович сам не заметил, как заснул под стук колёс. Вдруг он был разбужен ударом вагонных бамперов и сильным сотрясением вагона. Поезд встал. Снаружи послышались голоса, двери с грохотом разъехались, луч фонаря забегал по вагону, выхватывая лица вожатых и ноги и руки спящих детей. «Кто тут старший?» – «Я старший!» – «Выйдите к нам!»

На перроне – и на этой станции тоже не горели фонари, и он не знал её названия – его ждали двое, один молодой, суровый, скуластый, в военной форме, перетянутый ремнями, с нашивками на рукаве, другой в синей рабочей робе с нагрудными карманами, пожилой, усатый, с морщинистым добрым лицом, в его опущенной руке был фонарь.

– Капитан Касатонов, – отрывисто сказал военный. – Вы Лев Маркович?

– Здравствуйте, – сказал он военному со своей всегдашней мягкой вежливостью. – Что случилось?

– Будите детей, перейдёте в другой поезд.

– Зачем? – не понял Лев Маркович. – Мы едем в Минск.

– Дети эвакуируются в Мордовию.

– Как в Мордовию? – снова не понял Лев Маркович. – Вы о чём говорите? Это ошибка. Мы возвращаемся в Минск, дети из Минска.

– В Минск возврата нет, – сказал военный, прямым взглядом глядя в лицо Льву Марковичу. Взгляд у него был властный, неприязненный, и говорил он не терпящим возражений тоном. – Бомбили сегодня Минск. Вывозят детей из Минска, а вы хотите в Минск. Будите детей, времени мало.

– Но как же в Мордовию? – с недоумением спросил Лев Маркович. – Ведь родители ждут детей в Минске.

– Родителям сообщат, – коротко отвечал военный, раздражённый тем, что он считал пустой тратой времени на разговоры. – Выводите немедленно детей, я вам говорю.

– Товарищ учитель, давайте, поспешайте, – сказал, сочувственно глядя на него, железнодорожник. – Времени правда мало…

– У нас с собой ничего нет, ни одежды, ни еды, – сказал Лев Маркович. – Как же мы поедем в Мордовию?

– Не волнуйтесь, дорогой товарищ учитель, вас будут кормить на станциях, – сказал железнодорожник. – Телефонограммы на станции по всему пути следования отправлены.

– Вот вам проездные документы. – Военный достал из висящей на боку плоской кожаной сумки два листка бумаги. – Тут мандат на питание в пути тридцати пяти человек и путёвка на вас и детей в Белорусский детский дом в Саранске.