В деревне у леса постучались в первую избу. Открыла женщина в платке и длинной серой юбке, босая.

– Здравствуйте! Дайте нам воды попить, – попросил Курносов.

Стоя на крыльце, она пристально смотрела на них. Было в её взгляде что-то настороженное и даже недоброжелательное. Так смотрят на пришлых, на чужаков.

– Вы откуда идёте? С Бреста?

– Нет, мы по-другому идём, не с Бреста.

– А что в Бресте?

– Война, – сказал танкист. – Немцы напали.

Она ничего не сказала, ни о чём не спросила, ушла в избу и вынесла ведро с водой, поставила на лавку и, зачерпнув, протянула им синюю железную кружку.

Один пил, двое ждали. Кружка, что ли, у неё в доме одна?

Курносов пил холодную воду с наслаждением, выпил кружку, протянул женщине:

– Ещё.

– Куда же вы идёте?

Они переглянулись и ничего ей не ответили.

Танкисты деловито наполняли фляги водой.

– Подождите. – Она ушла в дом и вынесла буханку чёрного хлеба. – Возьмите.

Танкист положил буханку в вещмешок.

Стоя на крыльце, женщина смотрела им вслед.

Они прошли пустую, словно вымершую деревню и шли дальше на восток. Солнце теперь было у них за спинами.

Старик был в длинной холщовой рубахе с раскрытым воротом, в котором была видна его коричневая от грязи и загара худая грудь; под рубахой были холщовые штаны, обтрёпанные по нижнему краю, из них торчали голые, тоже коричневые и грязные босые ноги с искривлёнными пальцами. Он был сед и бородат. В руке у него была гладкая, словно отполированная, кривоватая палка, на которую он опирался при ходьбе; на плече висел на верёвке дерюжный мешок, а за пояс был заткнут чёрный пастуший хлыст. За ним шли две козы, останавливались, опускали головы в траву; он тогда тоже останавливался и ждал их.

Увидев ещё издали на лесной дороге трёх незнакомых ему, чужих людей в форме, он не изменил своего ровного поступательного движения и через несколько минут подошёл к ним. Козы тоже подошли и опустили головы к траве.

– Ты лётчык, – сказал дед Курносову, глядя на его шлем и золотые крылышки на петлицах. – А вы танкiсты?

– А ты кто такой, чтобы нас спрашивать?

Он засмеялся, показывая голые розовые дёсны. Зубов у него не было.

– Пастух я. Не шпіён, не пужайцеся… Чулi, ваш Молатаў па радыё выступаў?

Они не слышали и не знали ничего об этом.

– Когда выступал? Ты сам слышал?

– Я не чуў – людзі казалі.

– Что тебе люди сказали?

– Казалi, што вайна.

Они молча стояли рядом с босым, седым, беззубым стариком, не зная, верить ему или нет. А он продолжал:

– Ізноў Бярэсце спаляць. Ну, Брэст на вашай.

– Почему снова?

– Вы, маладыя, ня ведаеце, – оживился дед. – У чатырнаццатым годзе Бярэсце спалiлi. Парахавыя склады бахнулі, шмат людзей загiнула.

– Ты видел? Был тогда там?

– У поле ішоў з козамi, дзве каровы яшчэ было. Дым сонца схаваў, днём як ноччу стала. Навокал ўсё попелам засыпана, хаты гараць. Па вулiцах жаўнеры целы збiраюць.

Старик воодушевился, рассказывая о страшном, рисуя картины, напоминавшие ему о Содоме и Гоморре в Библии, единственной книге, которую он читал; ходя с козами по полям, он молчал целыми днями, а теперь, обретя неожиданных чужаков-собеседников, разговорился.

Они молчали.

– Загуба, а не месца, – сказал дед. – Так і будзеце зямлю дзялiць… Палякi прыйшлi, забралi ў рускiх. Рускiя прыйшлi, забралi ў палякаў. Немцы прыйшлi, забралi ва ўсiх.

– Отобьём Брест скоро, дед, – сказал Курносов.

Дед из-под седых лохматых бровей внимательно посмотрел на него. Седые волосы свисали у него на уши, из-под рубашки на голую коричневую грудь вывалился тусклый крестик на бечёвке. Борода старика вдруг мелко затряслась.

– Лётчык бяз аэраплану! А танкiсты бяз танкаў! – широко раскрывая беззубый рот, смеялся он.

На опушке леса они сели в траву, Курносов раскрыл планшет на скрещённых ногах и по карте показал танкистам дорогу на Жабинку. Он сказал им, что, по рассказам солдат, туда выходит 22-я танковая дивизия; они согласились, что им туда, к своим, к танкам. А ему, Курносову, к самолётам, на аэродром – в Пружаны.

Перочинным ножом с выкидным лезвием танкист отрезал от буханки три ломтя. Рука у него была чёрная от грязи, ярко белели ногти. Сидя в траве, они ели хлеб и запивали водой из фляги, пущенной по кругу. Фляга нагрелась на солнце, вода была тёплой. И только они встали, чтобы идти дальше, как в небе раздался стремительный, быстро нарастающий звук, и с двух сторон небосвода – с запада и с востока – появились самолёты. Шесть серых неслись с запада, три серебристых с востока.

Серые летели, широко расположившись в небе, угрожающе-спокойные в своём равномерном движении вперёд; серебристые летели на них сплочённо, крыло к крылу. Очень быстро, очень коротко они прошли по небу навстречу друг другу, не меняя курса, не отворачивая; между ними оставался недлинный проём светло-голубого неба, когда раздался треск пулемётов, запульсировали вспышки огня и протянулись линии трасс. Казалось, два порядка сейчас войдут друг в друга, но тут строй тех и других распался и девять самолётов сорвались по разным траекториям в дуги, виражи, спирали и круги.

То один, то другой делал разворот и круто набирал высоту, чтобы оттуда, из бледной пустой голубизны, так же быстро и круто заскользить вниз, в хвост противнику; другие по столь же крутым траекториям с ускорением устремлялись вниз, словно старались выпасть из смертельной небесной чехарды, но в нижней точке меняли направление и с надрывным воем мотора снова набирали высоту. Частым и мелким пульсом бились вспышки пулемётов на несущихся друг на друга в лобовой атаке истребителях. Они отворачивали в последний момент, расходились один вверх, другой вниз, проскакивали друг друга и снова делали боевые развороты в разные стороны, чтобы взлететь повыше и оттуда, сверху, выбрав жертву, снова ринуться на неё. В косых лучах заходящего солнца были отчётливо видны кресты на крыльях и звёзды на крыльях.

С земли, с самого дна огромной небесной чаши, молча и неотрывно смотрели вверх два танкиста и лётчик. Танкисты видели беспорядочное, очень быстрое – глазами не уследишь – скольжение и стремление многих самолётов в воздухе вверх и вниз, они видели хаос воздушного боя, чехарду, суету под треск пулемётов, далеко разносившийся над пустыми полями. Курносов видел другое. Он видел картину боя в его совокупности, все девять машин сразу, их траектории, проложенные как по ниткам, боевые развороты то в одну, то в другую сторону, наборы высоты и заходы в хвосты; он понимал логику их движений; и когда он, выбрав глазами самолёт, следил за манёвром краснозвёздного истребителя, мускулы у него на правой руке и в плечевом поясе напрягались, словно он сам сейчас был в узкой кабине и испытывал перегрузку, которая вдавливала его в спинку кресла; он был внизу, на земле, но зрением прирождённого лётчика видел уходящие от него хвосты с крестами и проносящиеся мимо серые крылья.

Эти несколько минут бешеного кружения самолётов над его головой показались ему очень долгими; и в этом вязком времени и выцветшем белом небе один серебристый с красными звёздами вдруг вспыхнул ярким маленьким огнём на крыле и по пологой траектории, наращивая скорость, устремился вниз. Сердце у Курносова дрогнуло, он до боли закусил губу и так, с закушенной губой, смотрел на стремительное неостановимое падение Яка, который исчез за лесом, и тут же оттуда послышался глухой и тяжёлый звук удара и над деревьями встал столб чёрного дыма и огня.

В это же самое время собачья сцепка и чехарда в небе вдруг распались, серые ушли выше и снова встали в строй, но один задержался и остался на малой высоте. Низко, прямо над тремя людьми, стоявшими с закинутыми назад головами, его с оглушительным воем мотора нагнал серебристый. Тяжело, неловко серый с жёлтым носом и белой цифрой 6 на фюзеляже потянул вверх, но Як был легче и быстрее, он легко скользил по воздушной горке, не теряя скорости. Пристроившись немцу в хвост, Як бил его в упор, дырявил его фюзеляж и крылья, но немец не падал, и тогда в тот момент, когда два самолёта мчались один за другим по прямой, как связанные нитью, серебристый вдруг ещё больше прибавил скорость и сверху и сзади налетел на хвост «мессершмитта».

В голубом небе возник огненный шар, быстро падали с неба, беспорядочно крутясь, обломки двух самолётов.

Высоко в небе пятёрка серых уходила на север и быстро удалялась на восток маленькая точка – уцелевший в бою Як–1.

Курносов вытер пот со лба.

Вдруг он вспомнил, как дед говорил про Богоматерь Одигитрию, что она летает по воздуху.

А икона исчезла. Дед говорил, что её вынес из церкви на руках, завёрнутую в тряпку, оперуполномоченный в чёрной кожанке, со всех сторон окружённый милиционерами. Они, старообрядцы из Михайловской общины, до этого стояли у церкви смирно, только переговаривались вполголоса, а тут толпа качнулась в сторону оперуполномоченного, едино, как один человек; он не сбился с шага и только глянул на них строго, а милиционеры закричали вразнобой страшными голосами: «Куда! Стоять! Тпру! Назад пшли!» Другие на крик выбежали из церкви и встали в цепь с винтовками, направленными на толпу. И замолчали люди.

Так и уехала Тихвинская Богоматерь с лицом, залепленным тряпкой, в руках человека в кожанке.

Мальчик слушал рассказ старика молча и с видимым волнением на лице: он, хотя и был пионер и знал, что никакого бога нет, почему-то очень сочувствовал деду и его друзьям, бородатым старообрядцам, у которых милиционеры – лягавые, так называли их ребята во дворе – отнимали икону. «И что, деда, ничего поделать было нельзя?» – «Ничего нельзя».

А на Большой Серпуховской, у Большого Вознесения, тогда же были беспорядки. Туда тоже приехали милиционеры с оперуполномоченным изымать ценности и уже вошли было в храм и начали вынимать иконы из иконостаса, но тут кто-то из прихожан побежал по домам, и скоро у церкви собралась толпа. И чем больше людей собиралось, тем беспокойнее они были. Сначала стояли поодаль, смотрели, как милиционеры выносят в ящиках церковное убранство и укладывают ящики в телеги, потом закричали старухи в платках: «Что ж вы делаете, ироды!», а когда из церкви вывели священника – двое милиционеров вели его под руки, третий шёл сзади, наставив в спину священнику револьвер, – толпа качнулась, рванулась вперёд, закричали женщины, старуха в чёрном упала на колени перед батюшкой и обхватила его руками. Вбегали люди в распахнутые двери храма и, увидев осквернённый иконостас, выбегали на улицу со злыми искажёнными лицами, пронзительно кричали старухи, наверху, на колокольне, ударил колокол, и тяжело падали вниз, на смешавшуюся толпу, его удары. Тогда милиционер выбросил руку вверх, дико закричал что-то сбивчивое и непонятное и нажал курок. Грохнул выстрел.

И уже на рысях подходил к Большому Вознесению конный отряд чекистов, и нёсся по улице крик: «А ну, посторонись! В сторону все! Дорогу!» Люди стали разбегаться…

Так рассказывал десятилетнему Сане Курносову дед, когда они вечерами сидели бок о бок – старый и малый – у стены на узкой кровати. В углу сундучок, накрытый белой тряпочкой. В сундучке было всё имущество деда. Пахло тут ваксой от его сапог и чем-то ещё, сладковатым, может быть, душистым травяным чаем, а может быть, мёдом и пряниками, которые дед хранил в сундучке. Когда мать звала его пить чай: «Игнат Ильич, наливаю!», он отвечал: «Иду, иду» – и выходил к столу со своим угощением: пряниками и карамелями.

Кровать стояла за ширмой, отгораживающей её от большой комнаты, в которой жили отец, мать и Саня.