Через час пути он увидел впереди коричневый забор военного городка, увитые зеленью ворота и красные крыши казарм. За забором громоздились бетонные плиты, трубы, бочки вара, штабеля арматуры, доски, брёвна. Чуть дальше мрачными серыми тушами высились три бетонных, ещё не обсыпанных землёй дота с чёрными прорезями бойниц. Всё было разрыто, земля зияла огромными ямами – к сентябрю тут должны зарыть, сняв с них моторы и трансмиссии, старые танки Т–18 с 45-миллиметровыми пушками так, что башни их окажутся вровень с поверхностью земли. Построят тут и казематы для противотанковых пушек, и пулемётные гнёзда. Потом прибудут пульбаты и займут укрепления. Но это к сентябрю, а пока через канавы и вынутую из них землю были проложены мостки и переброшены доски.

Дальше был плац с белой разметкой по асфальту, танки Т–26 стояли на плацу в ряд, тёмно-зелёные, угловатые, состоящие из резких граней брони с рядами заклёпок, с высоко поднятыми над корпусами башнями и короткими пушками, торчащими из башен. Что-то праздничное было в выстроенных по линейке идеально чистых, в свежем окрасе танках, и что-то странное было в военном городке, который со всех сторон обтекали бесчисленные колонны немецкого вторжения и который чудом ещё не разбомбили эскадрильи «юнкерсов», «хейнкелей» и «дорнье». Танкисты в шлемах и комбинезонах стояли на броне и делали что-то, чего Курносов понять не мог.

Солдат в обмотках и с винтовкой за спиной подвёл его к высокому человеку в чёрном комбинезоне и сапогах, стоявшему на краю плаца. Человек имел генеральские петлицы и короткую щёточку усов над верхней губой.

– Ну что, лётчик? – сказал командир УР–12 генерал Попов. – Сбили тебя?

Курносов хотел ответить, что нет, не сбили, он дошёл до аэродрома с отказом мотора и посадил самолёт, но вдруг вспомнил мёртвое лицо полковника Авраменко и ничего не сказал. Молча он достал из планшета и передал генералу продолговатый пакет с сургучной печатью. Движения Курносова теперь не были парадно-чёткими, как несколько часов назад в штабе округа, в кабинете командующего; была в нём сейчас заторможенность очень сильно уставшего человека, долго шагавшего на солнцепёке; правой рукой он двигал через силу и чувствовал боль в ребре.

Генерал с короткими усами взял пакет, сломал печать, вытащил лист бумаги и быстро проглядел его.

Потом снова и как-то иначе посмотрел на лётчика.

Молодой лётчик стоял перед ним, невысокий, широкоплечий, в лётном шлеме, со сдвинутыми вверх очками, со светлыми прядями, прилипшими ко лбу, с тёмными пятнами пота на гимнастёрке, в измазанных болотной грязью мокрых ботинках, и в глазах его было что-то такое, чего сорокалетний генерал, всю свою жизнь готовившийся воевать, но пока что не воевавший ни дня, ещё не видел в глазах людей.

В пакете, который принёс ему этот маленький лётчик с большим планшетом и в грязных ботинках, был приказ: немедленно по получении выступить всеми наличными силами в направлении Брест, продолжить движение в направлении Чернавчицы и отбить у немцев Малые Зводы.

Деревню Малые Зводы генерал Попов знал и дорогу к ней знал. Ничего в приказе не показалось ему трудным для исполнения.

– Сейчас закончим и поедем отбивать, – весело сказал он и кивнул на танки, по которым, по-мальчишески перекликаясь, гукая и аукая, лазили и прыгали его люди. Вёдра с густой белой краской стояли на асфальте. И тут только, следя за движением кисти в руке ближнего к нему танкиста, стоявшего на броне, Курносов понял, что они делают.

Танкисты писали на башнях: «На Берлин!»

– Ездил когда-нибудь в танке?

– Никогда, товарищ генерал!

– Залезай!

Курносов полез на танк. Ребро болело, он старался не показывать виду. Опустив ноги вниз, в открытый люк, на секунду задержался на башне, оглянулся назад и увидел выпускающие сизый выхлоп танки, с рычанием выезжающие на дорогу. Была в этих угловатых, с короткими пушками, со сдвинутыми влево башнями танках какая-то такая сила и уверенность, что Курносову сразу стало легче на душе; и жёлтый продолговатый пакет, который он доставил генералу Попову, и весёлое лицо генерала, и его короткие жёсткие усики, и его ободряющая улыбка, когда он смотрел, как Курносов неловко лезет на танк, – все эти события и впечатления, сливаясь, как-то удаляли и отстраняли от Курносова то, что он видел в лесу.

Тут танк так резко взял с места, что Курносов чуть не слетел с башни; удержался и быстро нырнул в люк, в темноту и грохот ревущей, рычащей, воющей стальной коробки, которая с бешеной скоростью понеслась по узкой ленте шоссе, дробно стуча траками по асфальту.

Курносов, сжавшись, сидел на железе, вжавшись плечом в угол железа, рукой держась за какую-то скобу, ощущая сломанным ребром удары и толчки, сопровождавшие движение танка; несмотря на то, что он шёл по ровному шоссе, его сильно трясло.

Рёв двигателя так густо наполнял железную коробку, что казались невозможными никакие другие звуки; и всё-таки он расслышал, как весело закричал генерал Попов, придвинув к нему своё лицо с весёлыми смеющимися глазами и короткой щёточкой усов над верхней губой:

– Нравится тебе в танке, лётчик?

Самому генералу явно нравилось в танке.

Курносов кивнул, соглашаясь.

Но лётчику не нравилось в танке.

Он, привыкший летать в открытых кабинах, плохо себя чувствовал в тесной темноте. Он, привыкший видеть километры воздушного простора, здесь, прямо перед своим лицом видел только непонятные очертания механизмов. Он, умевший ориентироваться в воздухе, сейчас не понимал, где находится и куда несётся грохочущая и ревущая десятитонная махина. Но махина неслась, в рёве двигателя, в стуке траков, неслась свирепо и истово, и вслед за ней так же свирепо неслись ещё три десятка таких же бронированных машин.

Лётчик и танкист, земля и небо – какая разница! Те же сто лошадиных сил были у танкового двигателя, что и у двигателя самолёта У–2, на котором летал Курносов, – но ему, привыкшему к ровному гулу авиационного мотора, казался ненормально опасным истошный рёв мотора танкового. Ему, летавшему на У–2 со скоростью сто километров в час и мечтавшему о пятистах в час на истребителе, тряска и скорость тридцать километров в час в грохочущем по шоссе танке казались трудно выносимыми.

С грозным рёвом моторов танковая колонна проскочила на полном ходу Кобрин – на тротуарах стояли люди и смотрели, среди них много евреев в ермолках и некоторые в длинных чёрных лапсердаках – и, выйдя на шоссе, помчалась дальше. Хорошо шли танки один за другим, чётко держа дистанцию, с картинно застывшими в люках танкистами.

И тут Курносов услышал другой, иной звук, который тут же понял и узнал. Это сверху, с неба, из его родной стихии, с воем заходили на танковую колонну пикировщики. Вой, скрежет и едкий дым охватили его. Он сам не понял, как очутился на башне, подтянулся на руках, вынырнул из люка на ослепительный солнечный свет, судорожно схватил ноздрями дымную гарь, закашлялся – сзади, разбросанные по шоссе, частыми кострами горели танки, а другие съезжали через канавы в поле. Тут со страшным грохотом вдруг вздыбилась земля на обочине и чёрным дымом обдало танк и лицо Курносова. Комья земли ударили в броню, из-под гусеницы вырвался огонь. Всё ещё зависнув в люке на вершине танка, Курносов видел, как прямо на него, низко над лентой шоссе – идёт на бреющем, высота двадцать метров, не больше, – стремительно несётся самолёт с узким, худым носом, с серыми крыльями, из носа извергая коротко пульсирующий огонь; ни о чём не думая, забыв про ребро, он упал на тёплый асфальт и сжался у гусеницы, притянув колени к груди, закрывая голову руками. С воем пронёсся «мессершмитт» над головой Курносова, поливая огнём пулемёта шоссе, и вдалеке, в километре или двух, резко ушёл вверх.

Вдруг всё стихло.

Как будто и не было ничего.

Снова серая лента шоссе, линия уходящих к горизонту столбов с провисающими проводами, поля и чуть подрагивающий вдалеке, разогретый июньским солнцем воздух.

На шоссе, ведшем к Пружанам, стояли обездвиженные, покалеченные, развёрнутые в разные стороны танки. Один, пытавшийся съехать через канаву в поле, так и остался стоять в канаве, уткнувшись пушкой в землю. Ещё один лежал на боку с разорванной гусеницей. Между танками бродили несколько фигур в чёрных комбинезонах.

Танкист копал могилу короткой сапёрной лопаткой. Он стоял на коленях и яростно всаживал лопатку в мягкую чёрную землю. Остановился передохнуть, сплюнул и копал снова. Потом молча дал лопатку второму танкисту, а сам сел на траву, обхватил колени грязными руками и сидел так, глядя перед собой невидящим взглядом. Второй танкист резкими короткими движениями перерубал в яме корни росшего неподалёку дерева.

– Давай ты теперь, – сказал он Курносову, и тот медленно – ребро болело – сначала свесил ноги в яму, потом спустился на дно и, встав на колени, набирал землю на лопату и выбрасывал вверх.

Танкист заглянул сверху и сказал:

– Хватит.

Курносов копал как не слышал.

– Слышь, лейтенант, хватит. Вылезай.

Он вылез и, наклонившись, грязными ладонями отряхивал грязные колени.

Танкисты взяли за плечи и за ноги лежащее в тени под деревом тело генерала Попова и осторожно опустили его в могилу. Глаза генерала были закрыты, лицо спокойное, от жёсткой щёточки усов над верхней губой Курносов не мог отвести взгляд; вот так, значит, выглядит человек, только что бывший живым и кричавший ему что-то весёлое в грохочущем танке. В этом уничтожении человека, в превращении энергичного, бодрого, весёлого генерала в тяжёлое и негибкое неподвижное тело было что-то такое, чего не мог осознать и вместить в себя Курносов; в раскалённом сиянии воздуха, в режущем глаза свете солнца перед ним появлялось то запрокинутое назад лицо полковника Авраменко с открытым ртом, то недовольное лицо человека в бурой от крови майке в кабине артиллерийского тягача, то отчётливый, скульптурно-застывший кулак убитого солдата с зажатым пучком выдранной из земли травы. И теперь, стоя рядом с двумя мрачными танкистами на краю ямы и глядя вниз, на лежащего там на спине генерала в чёрном комбинезоне и танковом шлеме, он вдруг почувствовал странное отупение и внезапное безразличие ко всему, что видел в этот длинный и ещё не закончившийся день.

Танкисты, передавая друг другу лопатку, бросали землю в могилу. Скоро это был холмик чёрной земли под деревом. И больше ничего.

Здесь пройдут немцы и не заметят.

Они трое молча постояли над холмиком. Потом пошли в сторону голубевшей вдали полоски леса, не оборачиваясь.