Иногда Курносов останавливался и поднимал планшет. В планшете, под бархоткой, у него была карта, на ней он видел Кобрин, деревню Именины, Именинский аэродром, за ним лес, ручей и дальше кружок с надписью «УР–12», такой же кружок показывал ему на своей большой штабной карте генерал Павлов. И он шёл по лесу в ту сторону, ориентируясь на солнце, которое неподвижным жарким диском висело в верхушках деревьев. Ему хотелось пить.

Лес постепенно редел, потом за деревьями засветлело, и он понял, что там дорога. Осторожно, стараясь держаться поближе к стволам деревьев, он пошёл туда. Это был просёлок, хорошо укатанный колёсами машин. Курносов, пригибаясь, перебежал с болтающимся и бьющим по ногам планшетом к кустам и лёг за ними. Он слышал голоса. Приподнял нижнюю ветку и из-под неё смотрел вправо, оттуда двигались люди. Было их человек пятнадцать или двадцать, первым шёл большой представительный мужчина в пиджаке на голое тело и в белых туфлях. За ним другие, кто в чём – один в вышиванке и соломенной шляпе, другой во френче и сапогах, третий с кожаным портфелем в руке, а позади всех ковыляла полная женщина с бледным лицом и ввалившимися глазами, близкая к обмороку; среди них возвышался милиционер в белом форменном кителе, перетянутом портупеей и ремнём, в сапогах и с кобурой на боку. За ним ещё какие-то полуголые. Курносов вышел из-за кустов и пошёл им навстречу.

– Стой! – крикнул милиционер. – Кто такой? Доложи!

– Свой, – крикнул Курносов. – Лейтенант Курносов, авиаотряд штаба округа. А вы кто?

– Где ж твой самолёт, лейтенант? – недоверчиво спросил милиционер. Он был высокий, долговязый, с маленьким, не подходившим к его длинному телу детским лицом. На макушке у него была фуражка.

– Мы работники обкома партии, временно уходим из Бреста. Я первый секретарь обкома Тупицын, – объяснил представительный мужчина в пиджаке на голое тело; на ногах у него не было носков, а в разбитых и замызганных туфлях не было шнурков. Утром он, в своей квартире в здании обкома выброшенный из постели первыми взрывами, не помня себя, бегал по коридорам и кабинетам босиком и изрезал ноги осколками стекла, усыпавшими пол; милиционер, не покинувший свой пост в опустевшем обкоме, принёс ему чужие туфли, найденные в каптёрке. – А ты тут что делаешь, лейтенант? Что с тобой случилось?

– Направляюсь в УР–12 по приказу командующего округом генерала Павлова. Самолёт потерян. На Именинском аэродроме немцы.

Они обступили его. Среди них было несколько молодых парней в нижнем белье, в майках и подштанниках. И в кирзовых сапогах.

– Немцы в Именинах?

– На аэродроме – точно.

– И в Кобрине немцы? – Голос Тупицына странно дрогнул. Утром он посадил жену и двоих сыновей в обкомовский ЗИС и отправил их с шофёром Яшей в Кобрин. В спешке он только и успел, что завернуть сыновей в одеяло и сунуть в карман пальто жены её часики. Теперь его мучила ужасная мысль, что он отправил их на смерть и больше никогда их не увидит.

– Не знаю.

Все замолчали.

– Вы кто, ребята? – спросил Курносов парней, когда все они медленным размеренным шагом тронулись дальше по просёлочной дороге, вьющейся через безмятежный летний лес. – Откуда?

– Мы из 6-й стрелковой дивизии, – ответил один из них. – Идём в Жабинку.

– Там вроде сборный пункт, – сказал другой.

Курносов шёл с группой секретаря обкома Тупицына до поворота на Жабинку. Они решили идти туда, уверенные, что найдут там вышедшие из Бреста штабы, дивизии, технику. Солдаты в исподнем говорили, что слышали от офицеров, что туда выходят из крепости две стрелковые дивизии и туда же идёт 22-я танковая, которая заняла все дороги и мост, так что никому не пройти, нужно идти в обход; в этот момент в их казарму попал снаряд, рухнула крыша, вылетели окна, казарма наполнилась белым горьким дымом и началась паника.

– Я слетел с четвёртого яруса, – сказал низкорослый солдат с широким плоским лицом и глазами-щёлочками. – Упал на пол, спину отшиб.

В казарме у них были нары в четыре яруса, нары подламывались и рушились с треском, люди падали с них, вскакивали, бегали и кричали в дыму.

– Выбежали на улицу, с того берега стреляют по нам, – сказал другой. – Всё горит. Тушить нечем, водопровод отключили на неделе, меняли трубы. Снова забежали в казарму, лежим на полу. Пришёл Зубачёв, капитан по хозчасти, сказал вставать, будем держаться до подхода главных сил.

– Мы только в семь утра вырвались, – сказал первый. – Бежали толпой, я бегу, вокруг меня люди падают… Я в канал, переплыл.

Широкое его лицо ничего не выражало, так же как маленькие глаза, но в голосе была растерянность и жалость к себе.

– С утра не ели, – сказал солдат в майке, пилотке, трусах и сапогах. – Без завтрака весь день бегаем.

Они стояли на просёлке среди уходивших во все стороны полей. Здесь их пути расходились: группе Тупицына налево, Курносову направо. Секретарь обкома Тупицын пожал лейтенанту Курносову руку.

– Увидимся в Бресте, лейтенант! – сказал Тупицын, у которого карманы пиджака, надетого на голое тело, выпирали и отвисали под тяжестью. Несколько часов назад, в спешке, панике и под обстрелом уходя из горящего обкома, он из сейфа в своём кабинете забрал паспорт, партбилет и два пистолета. Во внутреннем кармане пиджака у него был блокнот, в котором он по пути, когда они сидели в кустах на окраине, карандашом коротко записал подробности того, что происходило в городе и обкоме утром. Это он сделал на случай своей гибели. – Через пару дней Красная армия сорганизуется и выбьет их. Заходи в обком.

– Ты слышал? – сказал Курносов высокому милиционеру. – Запомни. Пропустишь меня к товарищу первому секретарю!

Он слышал свой голос как будто со стороны и сам удивлялся тому, что может говорить так спокойно.