Маша ещё полежала в постели, но заснуть уже не смогла. Встала, когда совсем рассвело, вышла в коридор, заняла очередь в ванную. Соседи в очереди стояли как обычно, в тапочках, с полотенцами на плечах, и на кухне ходили и говорили тоже как обычно, зажигали примусы, несли в свои комнаты кастрюльки, пахло едой и керосином, в тазу на козлах отмокало белье, дверь на лестницу была приоткрыта, на лестничной клетке на табуретке сидел дядя Вася в майке и тапках на босу ногу и курил папиросу.

Увидел Марию и спросил:

– Где твой-то? Вызвали?

– Вызвали, – согласилась она.

Она знала то, чего никто из них ещё не знал.

В полдень она с ногами сидела на застеленной чёрным покрывалом с вышитыми белыми лебедями кровати и, положив на поднятые колени маленькую книжку, читала. Это была «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» писателя Фраермана. Вдруг за стеной, у соседей Любаровых, громко заговорило радио. Захлопали двери в коридоре, послышались голоса, шаги. Она легко соскочила с кровати, оставив книжку на покрывале, и вышла в коридор. Перед раскрытой дверью комнаты Любаровых стояли с напряженными лицами муж и жена Аликины, держась за руки, в комнате на табуретке перед радиоприёмником сидел сам Любаров, а его жена, положив руку на высокую металлическую спинку кровати, неотрывным взглядом смотрела на радиоприёмник. Радио говорило торжественным и тревожным голосом.

– Молотов выступает, – повернув к стоящим в дверях соседям широкое красное лицо с синими прожилками на щеках и носу, сказал Любаров.

Тут она поняла, что радио работает не только в комнате Любаровых, но и дальше по коридору, в комнате Агейкиных, и дальше, у Шестаковых. Все, у кого были приёмники, включали их, и голос Молотова наполнял все четырнадцать комнат, кухню и коридор большой квартиры.

– Граждане и гражданки Советского Союза, – начал Молотов, и она обратила внимание на странное ударение в слове «гражданки». Молотов сделал ударение на первом «а». И дальше она по-учительски замечала его ошибки в ударениях, он говорил, что народ спло́́чен, а не сплочён. При этом она понимала, что происходит что-то очень важное, что-то такое, что меняет её жизнь и жизнь всех людей, а сильнее всего меняет жизнь Коли. Говорил Молотов напряжённо и местами неуверенно, но потом собирался с силами и снова говорил уверенно; а иногда его голос звучал точно как голос завуча Ивана Андреевича, на педсовете призывавшего учительский коллектив к новым усилиям.

Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты Германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на Советский Союз, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению Правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне, интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Расходились по комнатам в молчании, задумчивые, подавленные. Притихла квартира, притихли все четырнадцать комнат, словно люди забились по углам и спрятались там от того, что надвигалось на них. Даже на кухню никто не выходил. И дядя Вася, по воскресеньям чуть ли не полдня проводивший на табуретке на лестничной клетке – может рабочий человек отдохнуть, посидеть с папиросой спокойно? – тоже ушёл к себе и тихонько постукивал там молоточком по подошве ботинка. Он был сапожник и брал работу на дом.

Она вернулась в комнату, снова забралась с ногами на диван, открыла на коленях книжку, глаза рассеянно заскользили по странице: «Что же сегодня случилось? Неужели эта бегущая к морю река навеяла на неё эти странные мысли? С каким смутным предчувствием следила она за ней! Куда хотелось ей плыть? Зачем понадобилась ей австралийская собака динго? Зачем она ей? Или это просто уходит от неё её детство? Кто знает, когда уходит оно!» С трудом, как сквозь сон наяву, доходили до неё слова, она прочитала их ещё раз и поняла, что уже читала это место. Перелистнула несколько страниц, нашла место, где остановилась, но не могла сосредоточиться, не могла вернуться в книгу, которая всего полчаса назад казалась такой интересной. Подняла голову, обвела взглядом комнату – тесную, между столом под матерчатой скатертью с бахромой и стеной не пройдёшь, у двери этажерка, у другой стены большой платяной шкаф, стулья со спинками в форме лиры, на столе вазочка голубоватого стекла… всё такое знакомое, близкое, как будто эти вещи и были она, её жизнь.

Вдруг какое-то странное, новое для неё чувство сгустилось в ней, никогда раньше она ничего подобного не испытывала. Твёрдый ком возник и застыл в груди, он давил на сердце так сильно, что на глазах внезапно выступили слёзы; не понимая, что с ней, она испуганно смотрела вокруг себя, хватаясь взглядом за вещи, но они, только что близкие и тёплые, вдруг отдалились, стали чужими и холодными. Не понимая, что с ней, растерянная, она сидела, поджав ноги под себя, на диване и чувствовала острую, режущую тоску и боль в груди.

Было без четверти час дня, светлого воскресного дня, на который у них с Колей были хорошие планы. Она любила эти долгие воскресенья безделья, когда они утром неспешно пили чай и болтали о всяких всячинах, он рассказывал ей о новейших, фантастических танках с двумя башнями, которые умели сбрасывать гусеницы и на колёсах нестись по шоссе быстро, как автомобили, а она ему о новинках литературы, о стихотворениях Багрицкого, о коротких рассказах американца Хемингуэя. Ничего не было общего между танками и книгами, а им всё равно было интересно друг с другом. А вечером можно пойти в кино.

Ком, окаменевший в груди, медленно уменьшался, сердце отпускало, но то чёрное, что вдруг нахлынуло и захватило её, не уходило, оставалось. Ещё долго она чувствовала горячую влагу на ресницах.

Вечером, в шестом часу, она оделась, открыла дверцу шкафа, посмотрела на себя в старое, по краям усыпанное точками ржавчины зеркало. Из зеркала смотрела на неё молодая женщина в белом беретике, в чёрной безрукавке и тёмной длинной юбке. Тоненькая, как девочка, с огромными чёрными глазами. Не скажешь, что учительница, так молодо она выглядела; в школе директор и завуч другим учителям говорили «вы», а ей «ты». Она и правда не чувствовала себя взрослой, ей казалось, что её весёлое лёгкое детство продолжается, детство с куклами, турпоходами и фокстротом, который они танцевали с подружками, передразнивая взрослых и хохоча от восторга. Вот в такую женщину-девочку, легкомысленную учительницу двадцати трёх лет и влюбился Коля, а первыми цветами, которые он ей подарил, был маленький букет ландышей, перевязанный голубой ниткой; он не знал, что нитку и засохший лист из этого букета она хранила в своей пудренице.

Она вышла на улицу – ничего необыкновенного на улице не происходило, как будто и не было выступления Молотова в двенадцать часов дня, – шли люди, мужчины в пиджаках и кепках, женщины в платьях и босоножках, прошёл человек во френче, с портфелем в руке, на углу стояла телега, запряжённая лошадью с шорами на глазах, с телеги бородатый мужик торговал картошкой. «Надо купить картошки», – она вспомнила, что в ящике под подоконником картошка кончилась. Но не взяла с собой авоську.

Штаб округа был недалеко; снизу она позвонила через добавочный и попросила полковника Авраменко выйти к жене. Но вышел не Коля, а полковник Мансуров, они были знакомы, вместе с ним и его женой Аллой встречали Новый год в Доме офицеров. Он был старше Коли, за сорок лет, высокий и грузный, лицо его всегда было серьёзным, даже когда все вокруг смеялись. Когда она увидела его, медленно спускающегося по широкой лестнице с ковровой дорожкой, у неё заныло сердце; ничего определённого, это день был такой, день начала войны.

– А что Коля? – спросила она. – Не смог выйти?

– Николай улетел, – сказал полковник Мансуров. – Приказ командующего.

– Куда улетел? – с наивностью ребёнка, не понимающего, о чём можно спрашивать, а о чём нельзя, спросила она.

Они стояли напротив друг друга – большой, грузный полковник в тёмно-зелёной полевой форме, перетянутый ремнями, и тоненькая женщина, почти девочка, в белом кокетливом беретике.

Он помолчал.

– Маша, вы же знаете, война… Делегатом, на фронт.

– Но он же вернётся?

Он опять помолчал.

– Конечно. Он нужен в штабе, Коля очень ценный работник. Просто… сейчас такое время… такой день… столько событий происходит… я не могу вам всего сказать, вы понимаете.

– Я понимаю, – покорно сказала она.

Она вернулась домой, отперла дверь и вошла в тёмную комнату. Привычным движением нашла на стене выключатель, зажгла свет и каким-то новым взглядом обвела комнату.

Всё было как всегда, как обычно. Она подошла к письменному столу. У Коли всегда на столе идеальный порядок. Лежал том Клаузевица в серой обложке, с многочисленными закладками – он рвал листы бумаги и делал из них закладки, – лежала книга его любимого автора Иссерсона, рядком выстроились карандаши, чёрные, красные, синие, все отлично наточенные, Коля не терпел плохо наточенных карандашей, на углу стола стопка школьных контурных карт, чистых, на будущее.

Забыв снять беретик, она села у круглого обеденного стола под коричневой скатертью и сидела так долго.