Через полтора часа после того, как У–2 Курносова с мёртвым полковником сел на волейбольную площадку, над Именинским аэродромом прошёл другой самолёт. Это был истребитель И–16, маленький юркий самолёт с открытой кабиной, из которой вниз, на разбившийся СБ и подбитые танки, смотрел лётчик с волевым лицом привыкшего всегда побеждать спортсмена и с тяжёлой нижней челюстью. Он тоже видел в тени леса «мессершмитт» и догадался, что тот приземлился на только что захваченном немцами аэродроме из-за технической неисправности. Створки капота были подняты, с двух сторон на стремянках стояли техники. Этот лётчик был командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор Иван Копец.

Генерал Копец облетал приграничные аэродромы один за другим. После Именинского полетел на Пружанский, с высоты двести метров увидел ряд сгоревших истребителей и понял, что они были застигнуты на земле и не успели взлететь. Полетел дальше, к ещё одному аэродрому, и бесстрашно прошёл над ним на высоте пятидесяти метров, несмотря на то, что видел на земле немецкие танки и грузовики; тут он увидел восемь новых, секретных, накрытых брезентом Ил–2, захваченных немцами на стоянке.

Тогда пошёл к Кобринскому аэродрому. Подходил со стороны солнца, осторожно, не знал, кто на аэродроме, но увидел с высоты, как заходят на посадку два И–153, и сел вслед за ними.

С воздуха увидел стоявший посредине аэродрома Як–1 с пробоинами в крыльях, весь изрешечённый, с разбитым фонарём кабины, с простреленным хвостом. «Досталось кому-то».

И ещё разбросанные там и тут изувеченные самолёты, всё те же «Чайки» – полуторапланы И–153, – с сорванными капотами моторов, с дырами от осколков в фюзеляжах, с вырванными из крыльев кусками обшивки.

Техники бежали к приземлившимся самолётам – и к его маленькому И–16 бежали тоже. Через минуту он стоял у крыла в окружении лётчиков и техников. Те двое, что сели перед ним, тоже были тут.

– Товарищ командующий…

Они узнали его и смотрели на него с немым вопросом. Он понял.

– Облетаю аэродромы с целью выяснения обстановки…

Ещё раз оглядел лица.

– Где майор Сурин?

Они молчали. Некоторые опустили глаза, некоторые смотрели на него, словно ждали, что он им скажет сейчас что-то очень веское, важное.

Сурина он знал, очень ценил. Первый в округе освоил Як–1, отлично летал на нём.

– Где командир полка?

– Товарищ командующий ВВС округа, майор Сурин погиб.

Теперь он молчал.

– Как это случилось?

– Вылетел ведущим звена в сторону границы, это был сегодня его четвёртый вылет, – сказал невысокий капитан в синей гимнастёрке и синей пилотке. Он говорил медленно, словно через силу. – Не доходя Буга, обнаружили выше себя группу «Дорнье–215», атаковали их. Были сами атакованы «мессершмиттами» сопровождения, самолёт командира полка был подбит, сам он тяжело ранен. Майор Сурин вернулся на аэродром, посадил самолёт… На руках сняли его с самолёта. Через двадцать минут он умер. Я принял командование.

– Доложите обстановку.

– В два двадцать ночи майор Сурин приехал на аэродром, объявил готовность номер два. В три часа оборвалась связь, в три тридцать во всем Кобрине погас свет. Майор Сурин приказал рассредоточить самолёты по краям аэродрома, было сделано. В четыре пятнадцать по аэродрому был нанесён первый бомбовый удар, тут же второй. Майор Сурин приказал: «Всем в воздух!», сам взлетел первым…

– Доложите потери.

– Восемь самолётов не вернулись, семь уничтожены при бомбёжках аэродрома.

Он молча стоял среди них, высокий, выше их всех.

– Были в субботу на танцах, – сказал вдруг молодой лётчик в шлеме. – Свет погас. Прямо с танцев сюда.

– Пойдёмте, мы вам покажем, товарищ командующий, – сказал капитан.

Все вместе, лётчики, техники и Копец среди них, пересекли поле, прошли мимо стоящих у леса трёх исправных И–153, и здесь, на опушке, он увидел в траве холмик свежей земли и воткнутую в него фанерку, на которой чернильным карандашом было написано печатными буквами:

«Майор Сурин Борис Петрович

1907–1941»

Снизу, под надписью, тем же чернильным карандашом была нарисована пятиконечная звезда.

Так он облетал аэродромы один за другим и везде видел одно и то же: сгоревшие, опрокинутые, лежавшие колёсами шасси вверх истребители И–153, И–15, И–16 и новые МиГ–1. Там, где мог сесть, садился и слушал, что говорили ему лётчики; стоя рядом с его самолётом, они говорили, что в первый раз их бомбили в половине четвёртого утра, а затем второй, и третий, и пятый раз, на аэродром всё заходили и заходили немецкие бомбардировщики, так что им приходилось взлетать под бомбами. Лётчики, уже побывавшие над Бугом и Брестом, говорили, что воздух там полон самолётов с крестами, воздух гудит их моторами, с запада идут всё новые и новые.

Он раскладывал карту на крыле своего самолёта и показывал стоявшим вокруг него лётчикам аэродром в Пинске. Туда он отправлял их, там он надеялся собрать то, что ещё могло летать и воевать, то, что ещё оставалось от погибших эскадрилий и переставших существовать полков.

Маленький, лёгкий, быстрый И–16 командующего ВВС стремительно нёсся по голубому небу. Он пролетал через дым и гарь. Иногда в него стреляли с земли, но Копец не обращал на это внимания. Он видел то же самое, что часом раньше видел лётчик Курносов: дороги, по которым длинными колоннами шли немецкие танки и грузовики, немецкую пехоту, растянувшуюся по обочинам шоссе, немецкие мотоциклы, немецкие машины. В эти часы в истребителе, проносясь над приграничными аэродромами, куда он весной перебрасывал авиацию, уверенный в том, что в неизбежной и близкой войне войска округа пойдут вперёд и авиации предстоит воевать в небе Германии и Польши, – он испытывал чувство страшной, непоправимой ошибки. Снова были брошенные на земле и сожжённые на аэродромах самолёты, и постепенно беспросветный ужас разгрома доходил до него.

Вечером, ещё при свете дня – вечера в конце июня долгие, темнеет поздно – истребитель командующего ВВС приземлился на аэродроме под Минском. Шофёр Минцер с машиной ждал его. Через час он был в своём кабинете. Адъютант капитан Пожидаев вошёл и закрыл за собой дверь.

– Что, Саша? – Копец посмотрел на адъютанта, который стоял перед его столом. Не было в лице командующего той бесконечной уверенности неоспоримого чемпиона, которая всегда была в его улыбке, насмешке и жестах, и глаза глядели озабоченно и даже с тоской; так показалось адъютанту. Как будто не несколько часов прошло с того момента, когда генерал Копец улетел на запад, а много дней; и теперь это был другой человек, и странная рассеянность была в его взгляде и действиях; разговаривая с адъютантом, он дважды брал карандаш из чёрного эбонитового стаканчика и дважды ставил его на место.

– Иван Иваныч, – сказал капитан Пожидаев, – тут, пока вас не было, майор Помба из третьего отдела два раза приезжал.

Генерал Копец молча снизу вверх смотрел на Пожидаева. Даже когда он сидел за столом, он был ненамного ниже адъютанта.

– Особист мой знакомый, Чекулев, приходил сказать, есть приказ на ваш арест.

Резкая складка вдруг прорезала левую щёку Копца, протянулась от угла рта вверх. Никогда прежде не было у командующего ВВС нервного тика. Он ладонью сильно потёр щеку, словно в забывчивости и в той внезапной и странной рассеянности, которой прежде у него тоже никогда не было. Убрал ладонь от щеки, взглянул на адъютанта.

Кивнул ему и вслед затем кивнул на дверь – иди.

Сам взялся за телефонную трубку.

– Генерал Павлов слушает.

– Генерал Копец на проводе.

– Докладывай, Иван.

– Аэродромы разбомблены. Потери огромные. Точно исчислить не могу, но оцениваю – до 300 самолётов всех систем, включая учебные.

– Таких потерь быть не может. Это паникёрство, Иван.

– Это правда, Дмитрий Григорьич. Всё видел своими глазами. Именинский аэродром у немцев, Пружанский разбомблён… Нас бомбят непрерывно. Заходят, как на параде, и бомбят. «Хейнкели», «дорнье», «юнкерсы»… Большая часть потерь – на земле.

– Почему не воспрепятствовали?

– Первый удар ночью, внезапно, воспрепятствовать не смогли, потому что не освоили ночные полёты на новой технике.

– Что сейчас?

– Авиация округа как организованная сила не существует.

– Ты не должен так говорить, Иван. Паникёрства тебе не простят, ты знаешь. В утренней директиве Генштабом тебе поставлена задача – бомбить Кёнигсберг и Мемель. Доложи готовность.

– Чем бомбить? Нечем бомбить!

– Ты понимаешь, что ты говоришь? Иди сунь голову под холодную воду!

Павлов добавил матерное слово и положил трубку.

Некоторое время генерал Копец сидел за столом, закрыв глаза. Картины дня – то, что он видел, – проходили перед его закрытыми глазами. Он видел продырявленные фюзеляжи маленьких энергичных И–16 с красными звёздами, видел страшно и нелепо торчащие вверх шасси опрокинутых истребителей, видел обломанные крылья бомбардировщиков ДБ–3 и чёрную, сгоревшую траву взлётно-посадочных полос. Видел лежащий в поле, распластавшийся огромным телом на зелёной траве тихоходный ТБ–3, летевший бомбить мосты и растерзанный скоростными «мессершмиттами». Он снова был в кабине своего лёгкого, маневренного, стремительного в виражах истребителя – Чато звали его истребитель в Испании, Чато, – и он вдруг перенёсся туда, где молодым лейтенантом взлетал в жаркое густо-синее небо. Он открыл глаза, протянул руку и взял со стола пистолет.

В штабе округа в кабинет к генералу Павлову, стоявшему перед картой, вошёл офицер и нерешительно сказал:

– Дмитрий Григорьевич…

– Да. Что? Говори.

– Генерал-майор Копец застрелился.

Светлые, прозрачные глаза Павлова упёрлись в растерянное лицо офицера. Молча они смотрели друг на друга. И офицеру, глядящему в бездонные немигающие глаза на голом лице Павлова, вдруг показалось, что в самой глубине этих глаз кроется безумие.

– Трус, – вдруг громко сказал Павлов.