Старенький автобус, угловатый коричнево-зелёный ЗИС с плохо открывающейся дверью – водителю пришлось выйти из-за руля и толкнуть её, – приехал в лагерь в воскресенье в три часа дня и встал на плацу. Дети выстроились, пионервожатые спустили флаг, отдали флагу салют и, держа за углы, унесли в административный домик. Лев Маркович обратился к детям.

– Ребята, вы ещё маленькие, но я обращаюсь к вам как ко взрослым. Началась война. На нашу страну напал подлый фашистский враг. В лагере оставаться опасно. Мы уезжаем. Вы видели лагерь, видели, как хорошо тут, на берегу озера. Знайте: как только война кончится – а она скоро кончится, – вы вернётесь сюда. А теперь садимся в автобус и помним: дисциплина и порядок!

Дети слушали его молча, ни один не проронил ни слова. Он видел их глаза, в них были внимание, непонимание, напряжение, испуг, видел обритые наголо головы мальчиков и чёлки девочек, видел их майки, платьица, тонкие руки, худые плечи… Так же молча, не гомоня и не толкаясь, без обычного смеха и суеты они садились в автобус. Ступенька перед дверью была слишком высока для некоторых, небольших ростом, вожатые помогали им. Он смотрел на непривычно тихих, испуганных детей с затаённой болью.

Бедная малышня, конечно, не понимает, почему взрослые сначала привезли их в лагерь, а на следующий день везут назад. Они слышали слово «война» в разговорах взрослых, но не знают, что такое война.

Что такое война? Зачем она? Попробуй объясни ребёнку.

Он улыбался, глядя на их серьезные лица, чтобы подбодрить их, но они, встретившись с ним глазами, не улыбались в ответ.

На душе у него было тяжело. Он уже давно знал, что Германия нападёт – неизбежно, как атака бешеной собаки, – но начало войны всё равно было неожиданным и потрясло его; он знал всей душой и всем сердцем, что его жизнь, жизни детей и их родителей подвергнутся страшному удару и будут сломаны, что самолёты, которые он видел ранним утром, сбросят бомбы на жилые дома, что в танках, которые он видел во время первомайского парада на улицах Минска, сидят молодые ребята, среди которых есть его ученики – он был учителем математики и физики, – и теперь они будут убивать и их будут убивать; всю войну, какой она будет, он хорошо представлял, без иллюзий, без красивых кинематографических подвигов – кровь, грязь, развалины, разорванные человеческие тела, выгоревшие дома, голодные дети, чёрствый хлеб, смерть с неба, смерть с земли, – всё это война.

Самое бессмысленное, что может быть, – война; самое глупое и ужасное, что было придумано людьми, – война; Лев Маркович, учитель математики и физики, полный и уже немолодой человек, холостяк, коллекционер марок – особенно он ценил британские колонии, – умевший рассказывать детям о законах физики так, что они замолкали и в напряжённой тишине слушали его, понимал многое, но не понимал – просто не мог понять – человека, который начинает войну.

Зачем?

Да и человек ли он?

Организованно, цепочкой, под контролем его старшего отряда – пионервожатых, которых он обещал вскоре сделать воспитателями, – с мешками и мешочками на спинах, в которых у них были выданные им сухпайки и то немногое, с чем они приехали в лагерь, – маечки, трусики, носочки, зубная щётка, мыло в мыльнице, расчёска, у некоторых пачка печенья, хотя говорили родителям, чтобы не давали еды с собой, кормить в лагере будут хорошо, – дети поднимались в автобус и занимали места. Поднялся в автобус маленький горнист в шортах, держа золотой горн в руке, поднялись две девочки с теннисными ракетками, потом пошли мальчики в голубых пилотках испанских республиканцев на круглых стриженых головах.

– Все сели?

– Все, Лев Маркович!

– Пересчитайте всех!

Вожатые считали по головам и сказали ему: «Тридцать!»

Он поднялся в автобус и, идя по проходу, ещё раз сам считал головы – тёмные, светлые, стриженные наголо, с косичками. Всё правильно, все на месте минус один: одного – он успел его запомнить и пожалеть, маленький, худенький мальчик по имени Миша, когда все строились, стоял в сторонке, пришлось обнять его за плечи и поставить в строй – забрал приехавший на мотоцикле отец.

Автобус глухо зашумел мотором и тронулся. Он обернулся и через заднее стекло смотрел на аккуратно присыпанный озёрным песком плац, на осиротевший без флага флагшток, на весёлые цветные павильоны, на маленький домик администрации, где он вечерами сидел с пионервожатыми перед большим расчерченным на графы листом ватмана, составляя расписание занятий, упражнений, походов, игр на месяц. Все двери были заперты на навесные замки. На крыльце зелёного павильона гордо и независимо сидела кошка.

Дорога вилась по полям. Старенький ЗИС, скрипя угловатым неказистым корпусом, не спеша катил по жёлтому просёлку. С запада доносился гул. Солнце заливало поля щедрым, обильным светом. День длился – такой длинный, такой светлый, такой сияющий и огромный, что нельзя было даже представить, что бывает ночь. В одном месте дорога шла по берегу озера, дети все как один повернули головы и молча смотрели на покрытую мелкой рябью голубую гладь за зарослями ярко-зелёной осоки. Они даже не успели искупаться.

Мама очень хотела женить его, это была её затаённая мечта и всегдашняя боль. Боль оттого, что сын Лёва один и, как она боялась, останется один на всю жизнь. В этом она была пророчица, маленькая, сухонькая учительница истории Инга Петровна с седым пучочком волос на затылке и с бледными поджатыми губами.

Но она очень старалась, прикладывала все силы, знакомила его с дочерями подруг и вела с ним воспитательные беседы о том, что нет ничего глупее и неприятнее, чем старый закоренелый холостяк, живущий один в неприбранной комнате. «Не становись таким, Лёва, прошу тебя!» Ну, вот таким он и стал.

В институте он учился очень хорошо, был на хорошем счету у профессора кафедры физики Леонардова, который предлагал ему аспирантуру, но Лев Маркович – тогда просто Лёва – отнёсся к этому предложению равнодушно. Мог он после института поехать в Харьков, в Украинский физтех (УФТИ), туда его звал приятель со старшего курса Серёжа Перегудов, переехавший в Харьков годом раньше; но уж переезд в другой город точно был Льву не по силам, он об этом даже думать не хотел. И не только в другом городе было дело.

А чего он хотел?

Он хотел жить тихо, без претензий, никуда не рваться, никуда не пробиваться, никакой передний край науки его не влёк, хотя он и был в курсе современной физики, с её теориями атомного ядра и единого поля. Но в научном мире, где высоколобые теоретики блистали эрудицией и гениальные экспериментаторы ставили удивительные опыты, ему было бы неудобно, некомфортно; по сути своего мягкого, не склонного к агрессии ума и по сложению своей полной, рыхлой фигуры – у него были круглые, почти женские плечи и такие же круглые руки – он был человек мягкий, склонный к тихим домашним занятиям. Например, собиранию марок.

Ну и читать он любил, совсем не только книги по физике. Он читал, например, старинные испанские новеллы, читал пьесы дошекспировских времён, не потому, что хотел блеснуть эрудицией в разговоре или ещё с какой-то целью; цели не было, была уютная лампа в тесной пыльной комнате с громоздким сервантом, стакан чая в подстаканнике и желтоватые страницы старой книги, купленной в букинистическом.

Была и ещё одна причина, по которой он жил так, как жил. Добряк и толстяк – таким считали его дети, – старательный коллекционер марок британских колоний, аполитичный читатель устаревшей литературы, он, однако, обладал тайным знанием о том, что происходит вокруг него. Глаза зрячих – и молодого Лёвы в том числе – видели измождённых скелетообразных крестьян, сидящих на полу на вокзале, уши слышали подъезжавшие по ночам к подъездам воронки, но умы предусмотрительно не запоминали всего этого. И так со многим.

Лев Маркович знал, что происходит вокруг него, но не хотел этого знать.

Сам не отдавая себе в этом отчёта, он надеялся пережить в школьном классе и в своей пыльной тихой комнате сотрясения, потрясения, процессы, расправы и кампании, под бравурные марши гремевшие по стране. Он хотел прожить жизнь тихо и немножко сонно. В школе он вдруг обнаружил в себе прежде неизвестное ему свойство – он привлекал детей. Стоило ему войти в класс и сесть за учительский стол, как дети тут же обступали его с рассказами и вопросами; вопросы часто задавались только для того, чтобы привлечь его внимание; он понимал наивные детские уловки и всё равно серьёзно, ровно и спокойно отвечал. Двойки он не ставил, тройки ставил неохотно; чтобы плохо учиться у Льва Марковича, надо было быть совершеннейшим болваном или лентяем-провокатором; таких не было.

Всё это не избавляло его от обычных школьных хулиганств. Ему, как и другим учителям, дети подбрасывали в класс лягушку и с интересом смотрели, что он будет делать; поджигали на уроке фотоплёнку, так что класс наполнялся гарью и остро пахнущим дымом. Но он и тут не терял самообладания и не кричал на них.

Директор школы Шакова, посещавшая его уроки и проверявшая классные журналы, упрекала его в либерализме, говорила, что либерализм идёт во вред учащимся и в конце года приведёт к понижению успеваемости по его предметам и вместе с тем всей школы, которая обязана показать успеваемость не ниже прошлогодней, то есть 87,6%; «Тогда пеняйте на себя, Лев Маркович! Разговор будет серьёзный!» Он не спорил, не возражал, кивал с сонным лицом, но в своём учительском поведении ничего не менял. И в конце года у него не было ни одного ученика, который провалился бы на испытаниях.

Дети считали его добрым. Он не сердился, если кто-то забывал дома учебник или приходил на урок без тетрадки; обеспеченность школы тетрадками оставляла желать лучшего, поэтому он в магазине «Учпедгиза» покупал тетрадки за свой счёт и раздавал их тем, кого называл «бестетрадники». «Ты, что ли, бестетрадник у меня?» – «Да, Лев Маркович, мне не хватило». – «Ну на, садись, пиши». И, сидя за учительским столом, он видел, как они макают перья в чернильницы-непроливайки и пишут старательно, склонив головы. А некоторые от старания высовывали кончик языка. И в тихом светлом классе был слышен скрип перьев по бумаге.

Но сам Лев Маркович знал, что он не может считаться добрым человеком; добрый тот, кто активно делает добро, а он просто не был злым и зла не делал.