– Не волнуйтесь, товарищ полковник, – сказал Курносов. – Сядем нормально. Я вас довезу. Не сомневайтесь.

Ответа не было.

– Как вы, товарищ полковник? Всё в порядке?

Полковник не отвечал.

Курносов обернулся и увидел откинутое назад лицо полковника Авраменко с перекошенным ртом и упавшую на борт руку с полусжатыми пальцами, как будто продолжавшими держать выпавший пистолет.

Ветер выл и свистел в пробитых крыльях.

Но уже открывался впереди и внизу Именинский аэродром.

С высоты двести метров Курносов видел чёткий прямоугольник с двумя ангарами и вышкой руководителя полётов. Обычно у леса рядком стояли истребители И–153 – маленькие, тупорылые, задрав кверху широкие плоские носы с красными лопастями, – но сейчас их там не было. А на другой стороне поля обычно стояли недавно перегнанные с Саратовского авиазавода красавцы-истребители Як–1 – и они там почему-то были. Все десять, в ряд. Курносов не мог понять причину, по которой «Чайки» исчезли, а Яки остались, – но не было времени думать об этом.

Аэродром, по которому Курносов быстро скользил взглядом, отмечая ямы воронок, представлял собой картину чего-то дикого и непонятного. Прямо посреди торчал обрубок, в котором Курносов узнал изуродованный фюзеляж бомбардировщика СБ. Носом врезался в землю… В центре поля, созданного для взлёта и посадки самолётов, а не для манёвров танков, стоял танк Т–26, рядом с ним лицом вниз лежал человек. В его фигуре была такая безжизненность, словно это была тряпичная кукла. Ещё два танка с упавшими с колёс гусеницами застыли у леса. Люки у них – передние и на башнях – были подняты и зияли чёрной пустотой. Всё это Курносов разглядел в те несколько секунд, когда его биплан, снижаясь, заходил на посадку.

Тут вдруг Курносов увидел на ближнем краю поля, в густой тени леса, серый, узкий и хищный самолёт с крестами на крыльях, с открытым фонарём кабины. На крыле самолёта стоял во весь рост человек в комбинезоне и смотрел в сторону биплана с красными звёздами. Биплан медленно проплыл над «мессершмиттом», и несколько секунд два лётчика – тот, на крыле, и Курносов, в кабине биплана, – смотрели друг на друга. В их взглядах не было ненависти, а только холодное и напряжённое внимание.

Курт Боммель, лётчик второй группы 51-й истребительной эскадры, спрыгнул с крыла своего «мессершмитта», стоявшего в густой тени близкого леса. Приземлившись на только что захваченном у русских полевом аэродроме, он сразу же зарулил на дальнюю стоянку, почти под деревья, потому что предполагал, что русские бомбардировщики нанесут по аэродрому ответный удар; но этого не произошло. И чем выше поднималось горячее июньское солнце и чем сильнее разгорался жаркий день, тем яснее становилось Боммелю, что и не произойдет.

С русской авиацией происходило что-то такое, чего ни он, ни командир эскадры Папаша Мёльдерс, ни другие лётчики не ожидали. Кажется, русские не были готовы, совсем не были готовы; об этом говорили их самолёты с простреленными кабинами и продырявленными фюзеляжами, которые он увидел на аэродроме, у одного самолёта был зверски оторван хвост, хвост валялся боком на траве; а был ещё самолёт, смятый танком во время короткого боя за аэродром, он был превращён в груду искорёженного железа. Но сильнее всего в неготовности русских убеждали Боммеля стоявшие в ряд новые, сиявшие на ярком солнце истребители с узкими фюзеляжами и поднятыми вверх носами, это были Як–1, с такими Боммель ещё не встречался в небе.

Он залез в кабину Яка и посидел там с высоко поднятыми коленями – он был парень высокий, едва умещался что в кабине своего родного сто девятого «мессершмитта», что в кабине трофейного Яка, а закрывая фонарь, всегда инстинктивно пригибал голову, – посидел, осматривая приборную доску и поглядывая по сторонам, чтобы понять, какой у русского лётчика обзор. Покачал ручку, нажал педали… Самолёт не был заправлен. Он не знал, не мог даже предположить причину, по которой самолёты не заправлены, причину того, что русские в день начала войны имели на аэродроме незаправленные машины.

А если бы узнал – удивился бы. Для новых истребителей на приграничных аэродромах не было высокооктанового бензина.

Нефть у русских была в избытке – этилированного бензина на аэродроме не было.

Самолёты они создали, а о бензине для них не позаботились.

В этот день – великий день начала похода на восток – Боммель первый раз взлетел в четыре утра. Было ещё темно, но на востоке уже протянулась вдоль горизонта полоска света. Вся эскадра была в воздухе, в тёмном небе он видел скользящие тени других самолётов; полоска света расширялась на глазах, а когда они подошли к Бугу, темнота сменилась рассеянным бледным светом ещё не наступившего дня. Река лежала внизу широкой, спокойной, серебристо поблёскивающей лентой, он видел чёрные полоски мостов на серебре и ползущие по ним колонны танков и машин. Боммель понял, что мосты захвачены. Он обрадовался. Это была радость лётчика, встречающего восход в небе – солнце уже поднималось из-за линии горизонта и озаряло своим светом густые девственные леса впереди, а река внизу вдруг засияла ослепительно; и это была радость солдата, чувствующего себя частицей огромной, мощной, непобедимой военной машины, с боем вступающей в новый день; и ещё это была радость товарищества, потому что теперь в светлом небе рядом с ним в кабинах истребителей были его друзья.

Первого русского он увидел за Бугом, он возник точкой и стремительно приближался – маленький самолёт с коротким тупым носом, похожий на дерзкого воздушного драчуна; русский наверняка видел, что идёт на целую эскадру, но не отворачивал, а даже увеличил скорость и открыл огонь. Боммель увидел короткие вспышки его пулемёта, и тут же русский вдруг вильнул в воздухе, задымил, из-под капота вырвался огонь, и маленький самолёт с тупым носом круто ушёл вниз. Повернув голову, Боммель следил взглядом за тем, как горящий самолёт нёсся к земле, пламя становилось всё сильнее, так что у самой земли это уже был огненный шар с дымным хвостом; и потом – взрыв на земле.

Боммель не знал, почему русский не прыгнул с парашютом; расстреливать его в воздухе они бы не стали.

Всё утро, во время всех своих трёх вылетов, до того момента, как он должен был сесть на захваченный аэродром из-за перегрева мотора, он видел приходящие с востока русские самолёты. Они неслись на большой скорости, словно пропустили что-то важное и изо всех сил старались нагнать; они летели прямо на самолёты люфтваффе и не отворачивали в сторону, несмотря на то, что их было два или три, а против них в небе были эскадры и даже целый воздушный флот. Их появление всегда было неожиданно, они возникали вдруг на дымном небе – с земли уже поднимался в небо дым, многочисленные столбы дыма, – эти разрозненные, лишённые связи друг с другом самолёты с красными звёздами, явно действовавшие без единого командования, на свой страх и риск; устаревшие бипланы пытались закрутить бой на виражах, устроить с «мессершмиттами» собачью драку, но Боммель и его товарищи били их на подходе, и они ярко вспыхивали в солнечном сиянии и, горя, устремлялись вниз. И снова, и снова он поворачивал голову и видел крыло своего самолёта и под ним быстро падающий, кувыркающийся, рассыпающийся в воздухе клубок огня.

Тот русский, который внезапно вывалился на аэродром на своём биплане, смотрел ему прямо в глаза, он видел его лицо, закрытое большими очками, и за стёклами очков – спокойные немигающие глаза уверенного в себе лётчика. Откуда и куда он летел на своей этажерке? В тишине биплан с красными звёздами на крыльях медленно шёл прямо на лес, и несколько мгновений Боммелю казалось, что сейчас он врежется в деревья и, клюнув носом, с треском посыпется, обламывая ветви, круша стволы; но русский лётчик всё рассчитал точно и ушёл за гряду деревьев прямо над ними, едва не касаясь верхушек колёсами шасси. Боммель, стоя на крыле, следил за манёвром русского, следил с напряжением, спортивным интересом и странным сочувствием и, когда манёвр русскому удался, сказал одобрительно: «Prachtkerl!»[19]

Лес высокой стеной быстро вырастал перед Курносовым. Пальцы его на ручке сжались так крепко, что стали белыми. Он не мигая смотрел через целлулоид козырька на приближающиеся деревья. Биплан подбросило и затрясло, он шёл над верхушками деревьев, цепляя их колёсами. Перевалил деревья и теперь уже резко пошёл к земле, которая стремительно убегала назад под крыльями.

Курносов бросил ручку и стал отстёгивать ремни. Он знал удивительное свойство У–2 – самолёт умел сам выходить из штопора и сам приземлялся, даже если лётчик бросал ручку. Теперь, когда он отстегнулся, его швыряло из стороны в сторону. Самолёт ещё подскакивал на буграх и ухабах, а Курносов уже переваливался через борт кабины, чтобы слететь с ещё катящегося самолёта на нижнее крыло, а с крыла – на заросшую высокой травой землю.

Он бежал, не чувствуя боли в сломанном ребре и разбитом локте, его начищенные до блеска чёрные кожаные ботинки бешено мелькали в траве. На бегу доставал пистолет. За спиной он слышал голоса – чужой язык, гортанный, грубый, неприятный, непонятный – и выстрелы. Лес скрыл его. Он ещё успел обернуться и увидел свой биплан, стоящий на поляне с двумя столбами и сеткой, где лётчики улетевшего с аэродрома авиаполка играли в волейбол. В задней кабине, откинувшись назад, полулежал полковник Авраменко, и последним взглядом Курносов забрал в память его белое бескровное лицо с открытым ртом.