Ровно гудел мотор У–2, ритмично работали пять цилиндров, овеваемые прохладным на высоте километра воздухом, и всё-таки через этот плотный, привычный звук мотора был теперь слышен иной гул, он был мощнее, тяжелее и медленно нарастал. Острым зрением лётчика, умеющего видеть на много километров неба вокруг, Курносов различил на самом краю видимой голубизны чёрную точку. Одна… потом ещё две… и вот уже он видел, как в небо выплывают один за другим странные, прежде не виданные им самолёты с длинными носами, высокими стеклянными кабинами и торчащими под крыльями большими ногами шасси. Их было двенадцать, и они шли чётким строем на восток. Яркое летнее солнце играло на стекле их кабин. Они проходили над ползущим далеко внизу У–2, не обращая на него внимания.

Снизу, подняв голову, смотрел на «юнкерсы» лётчик Курносов, москвич из Замоскворечья, летом игравший в футбол на коричневом гаревом поле завода «Красный пролетарий», а зимой катавшийся на том же поле на коньках под звуки вальсов и маршей. Снизу он видел широкие крылья медленно проплывавшей над ним группы пикировщиков, чёрные кресты на крыльях грязнили чистое небо. Молча смотрел Курносов на то, как проходят над ним немцы в сторону Минска, и спрашивал себя, тоже молча: «Где наши истребители?» Вот сейчас они налетят на врага, сломают порядок «юнкерсов», ворвутся в их ряды, закрутят бой, собьют, подожгут…

Но ничего не происходило в голубом небе.

В плавном и даже как будто торжественном проходе чужих самолётов было что-то необъяснимое и тревожное.

Некоторое время они снова летели в ясной, пронизанной светом голубизне, которая утончалась вверху, становилась почти белой.

Вдруг впереди, на самой линии горизонта, бесшумно распустились чёрные фонтаны. Они возникали внизу, у земли, и медленно расширялись и поднимались, раскидывая в стороны кляксы грязи и дыма. Один за другим, вдоль всего горизонта, снова и снова; это были разрывы. Сзади полковник Авраменко хлопнул Курносова по плечу и весело крикнул: «Артиллерия!» – весело потому, что в происходящем для него не было ни малейшей тайны, он знал всё. Он знал, какие немецкие части с того берега Буга ведут огонь, знал калибр их пушек (самоходные мортиры «Карл», калибр 600 мм, мортиры калибра 211 мм, реактивные минометы Nebelwerfer, калибр 158,5 мм – отличная была у него память), заранее знал, что скоро они перенесут огонь на восточные окраины Бреста, чтобы воспрепятствовать подходу подкреплений, так они должны поступить и непременно поступят; такое начало войны он чётко расписал и спланировал в своей голове и на уничтоженных школьных контурных картах.

Полковник Авраменко, офицер оперативного отдела штаба Западного особого военного округа, в предвоенные весенние месяцы не терял времени даром: по запрошенным в архиве документам изучил то, что происходило в прошлую войну в местах, куда он сейчас, в первый день и первые часы войны новой, летел делегатом командующего. Он знал, что тогда, как и сейчас, хорошо вооружённая, укреплённая Брестская крепость грозила стать ловушкой для войск и решено было сдать и крепость, и город. Но прежде генерал Лайминг несколько суток подряд взрывал мосты, форты, капониры, бункеры, подвалы, мастерские, взрывал всё подряд и поджигал город с разных концов, так что вся местность на километры стояла в непрерывном огне. Ничего не оставил немцам; только пепелище.

Книгу генерала Лайминга «О причинах падения крепостей» Авраменко прочитал с карандашом в руке так же, как читал Иссерсона и Триандафиллова[18], много умного и правильного написал в своей единственной книге генерал, почти тридцать лет назад предавший Брестскую крепость и город Брест огню.

Теперь он летел туда, где неизбежная и долгожданная война вступала в свои права огнём артиллерии, сброшенными с самолётов бомбами и прорывом танков; в кабине самолёта был он бодр и чёток в мыслях и первейшей задачей сейчас считал вывод войск из крепости, где они могли попасть в смертельную ловушку.

Огромный столб дыма от взорвавшегося снарядного склада восходил в небо; правее были видны два аэростата. Курносов ничего не знал про аэростаты, а полковник за его спиной знал, что немцы подняли их, чтобы наблюдатели корректировали огонь.

Теперь они молча смотрели на восходившие в небо тяжёлые клубы дыма, в которых медленно шевелилось багровое пламя.

Некоторое время они летели над лесами. Верхушки деревьев покачивались, отчего казалось, что по поверхности леса бежит волна. Был ясный солнечный день, белые стрелки на чёрном циферблате часов на приборной панели перед Курносовым показывали половину первого. До Именинского аэродрома лететь ещё двадцать минут. И снова привычная работа руки на ручке и ног на педалях вместе с ровным гулом мотора давали ему ощущение прочности жизни и уверенности в своих силах.

Лес оборвался, залитые солнцем зелёные поля открылись во все стороны. Курносов и прежде летал здесь, знал маршрут Минск – Именины, знал это место, где всегда вдруг распахивался огромный простор с видными вдалеке деревнями и маленькими фигурками коров, пасшихся на полях. Но сейчас коров в полях не было, а всё огромное залитое солнечным светом пространство от края до края было заполнено медленным ползучим движением сотен танков и грузовиков. Все они неуклонно двигались по ленте шоссе и вьющимся в полях просёлкам на восток. «Немцы!»

Внизу, на обочине шоссе, офицер в сером показал рукой вверх. Солдаты вокруг него закинули головы, двое или трое приложили ладони к глазам. Танкисты, стоявшие в башнях, тоже поворачивались и смотрели вверх, а мотоцикл, успевший обогнать колонну, остановился впереди неё. Сидевший в коляске солдат выпрыгнул на землю и, широко расставив ноги, поднял ствол автомата к небу. Сухой частый звук стрельбы рассыпался по шоссе, стреляли с обочины, стреляли из кузова грузовика, стреляли даже с заднего сиденья открытого легкового автомобиля, на переднем сиденье которого рядом с шофёром в пилотке сидел офицер в фуражке с высокой тульей.

В этот же момент, ни секунды не думая, с мгновенным инстинктом прирождённого лётчика Курносов взял ручку на себя, уводя самолёт вверх, и в то же время боковым зрением увидел, как вскипает сразу во многих местах пробитая пулями обшивка крыльев. Сзади, за его спиной, звучали короткие щелчки; это делегат командующего округом полковник Авраменко, перевешиваясь через борт кабины и вытягивая руку, стрелял по колонне из пистолета. Самолёт бросило вправо, Курносов парировал крен педалями и ещё сильнее взял ручку на себя; стосильный мотор ревел на высоких оборотах и тащил вверх биплан с пробитыми крыльями. Сухая дробь стрельбы стала тише, потом исчезла. Курносов выровнял самолёт и прислушался к двигателю. Спотыкающиеся хлопки и сухой кашель… Двигатель замолк. Винт встал.

«Ядрёна коломашка», – с досадой, но спокойно сказал Курносов.

Он слышал теперь только ровное гудение ветра. На секунду в памяти ожило воспоминание полёта на планере, там так же гудел ветер… Он быстро взглянул на приборы, стрелка давления масла, подрагивая, уходила к нулю. Одним взглядом считал показания с других циферблатов – скорость, высота… Осторожным движением Курносов чуть развернул потерявший тягу самолёт, возвращая его на правильный курс, и с плавным снижением – скорость 90, обороты 450 – пошёл к Именинскому аэродрому.

В шестнадцать лет, окончив школу, невысоким пареньком в кепке, пиджаке и широких брюках, Курносов устроился учеником слесаря на тридцать девятый авиационный завод на Ходынском поле. Это и была отправная точка его пути в небо, пути, который он прочертил себе с детства и по которому шёл неукоснительно; пути, который привёл его в кабину У–2, в воскресенье 22 июня в сияющем свете солнца летевшего на запад. На заводе, в цехах, он видел, как из разрозненных частей возникает самолёт, видел серебристый фюзеляж, раскрытый, пустой, видел, как в него устанавливают новенький мотор с расположенными по кругу цилиндрами, видел в ещё лишённых обшивки крыльях лонжероны и нервюры, а потом, стоя в цеху на крыле, перевешивался через борт и долго смотрел в кабину, на торчащую из пола ручку и на круглые отверстия в чёрной вертикальной доске, куда скоро установят приборы. А потом – потом видел стоящий на аэродроме с поднятым вверх носом маленький, решительный, исполненный дерзкой красоты И–16 с яркими красными звёздами на крыльях, с белыми лопастями винта, с чёрными упругими колёсами шасси.

Тут, на аэродроме, он снова увидел лётчика Благина. Он помнил о нём, не забывал. Благин теперь был лётчиком-испытателем ЦАГИ, часто приезжал на аэродром. В длинном кожаном пальто с широким поясом, в мягкой фетровой шляпе, он вылезал из машины и, смеясь, пожимал руки техникам и инженерам. И Курносов, глядя на него из-за спин других людей, видел и чувствовал в нём ту свободу и ту энергию, которые, как он считал, присущи всем лётчикам.

Лётчики в глазах семнадцатилетнего ученика слесаря и планериста Саши Курносова были особыми людьми, особого склада характера; сильными, неутомимыми, зорко смотрящими вперёд из кабин своих мощных и стремительных машин. Таким и был Благин, когда появлялся у готовящегося к полёту нового самолёта в кожаной куртке с карманами, в кожаном шлеме, с поднятыми на макушку американскими лётчицкими очками; перед взлётом он долго сидел в кабине, осматривая приборы и органы управления и о чём-то говоря со стоящим у крыла техником. А потом взлетал. Курносов, стоя вдали, у забора, отделявшего завод от аэродрома, видел, как начинал вращаться винт, слышал нарастающий звук мотора, видел, как самолёт трогался с места и бежал всё быстрее и быстрее, и вот он, тот момент, который он ловил немигающим неотрывным взглядом, – секунда, когда между землёй и колёсами шасси возникала полоска воздуха.

Летит!

Стремительно нёсся самолёт над бетонной полосой, всё больше воздуха у него под крыльями, и вот уже он высоко в небе над цехами завода, над ангарами, над Песчаными улицами, над резными дачами посёлка Сокол…

В тот день, когда Благин погиб, Курносов был на заводе. С аэродрома он слышал усиленный репродукторами голос диктора, поздравлявшего авиастроителей и лётчиков с новым самолётом. Торжественно и победно звучал марш авиаторов «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Огромный «Максим Горький» – гордость и доказательство силы лучшего в мире советского авиапрома – стоял на полосе. По трапу цепочкой поднимались на его борт люди – сотрудники ЦАГИ, инженеры, рабочие с детьми. С низким гулом восьми своих моторов гигант пошёл в свой первый показательный полёт. А вслед за ним, стремительно разбежавшись один за другим, помчались и быстро догнали его две юркие маленькие этажерки – Р–5 слева и И–5 справа.

Благин пилотировал И–5.

На пустыре за цехом стояли рабочие, инженеры из КБ, девушки-чертёжницы, много всякого народу. И Курносов в запачканной маслом синей робе, с комком ветоши в грязных от масла руках, в своей всегдашней серой кепке – среди них. Был тёплый майский день, когда воздух полон света и счастья жизни. Прикладывая ладони к глазам козырьком, люди смотрели на медленно плывший по небу огромный самолёт, по двум сторонам которого, у концов его длинных крыльев, держались маленькие бипланы. И вот один из них, тот, что справа, ускорился, вышел вперёд, сделал бочку, с бочки провалился вниз и оттуда, снизу, из-под равномерно надвигающегося гиганта, по крутой дуге устремился вверх, описывая петлю. «Мёртвая петля… Мёртвую петлю Благин делает…» – заговорили в толпе, и в этот момент маленький биплан, на мгновение зависнув вверх колёсами в высшей точке петли, не удержался и коротко рухнул вниз, на широкое и длинное крыло серебристого гиганта.

Крыло вдруг вспучилось чёрным жирным облаком. Это из двигателя, на который упал биплан И–5, выбросило масло.

Раздался крик. Кричали люди на пустыре за цехами, кричали на аэродроме. И Курносов тоже закричал – тем отчаянным звериным криком, которым кричат люди, знающие, что только что на их глазах случилось непоправимое, ужасное.

Маленький, перевёрнутый вверх шасси биплан, застывший в верхней точке небосвода прямо над медленно плывущим под ним гигантом с широкими серебристыми крыльями, – эта секунда впечаталась в память Курносова. Он не просто помнил, а знал всем телом тот ужас, который постиг его, когда биплан, словно сорвавшись с невидимого гвоздя, стал падать отвесно вниз на крыло туполевского гиганта. Но его молодая, сильная, здоровая психика была так устроена, что этот ужас обратила себе на пользу; он понял урок. Катастрофа, случившаяся на его глазах – на глазах человека, тогда ещё ни разу не сидевшего в кабине самолёта, – научила его страху.

Яд в малых дозах полезен, он защищает от болезни. Так и страх. Страх – не тот огромный, который мгновенно ввергает в панику, отключает мозг, заставляет дрожать руки, а небольшой, контролируемый, осознанный – полезен лётчику, потому что заставляет его всё время быть начеку. С тех пор каждый раз, садясь в кресло пилота, Курносов ощущал напряжение нервов и лёгкий холодок вдоль спины; память об ужасной ошибке лётчика Благина растворилась в нём, стала частью его сознания. В каждом своём полёте – на Ходынском поле на планере, или в Качинской авиашколе на Р–5, или в отряде связи при штабе округа на У–2, на котором вообще-то мудрено разбиться, – он помнил, что может случиться с ним и с самолётом, если он допустит ошибку, забудется на миг или позволит себе глупость, как это случилось с Благиным.

В авиашколе были курсанты, которые после первых полётов впадали в некий вид опьянения – пьянели от неба, от воздуха, от самолёта. Курносов всегда оставался трезвым. Если он что-то делал в небе, то делал надёжно и с запасом по скорости и высоте. Он, летавший так хорошо и так правильно, что после окончания школы ему даже предлагали остаться в ней инструктором, всегда старался держаться на шаг или на два от опасности; никаких вольностей с креном и тангажем, никакого лихачества ради лихачества. Он точно знал, когда самолёт входит в опасную зону, чреватую штопором, знал, где заканчивается надёжный, безопасный полёт и начинается риск; он знал, что, если понадобится в бою или при выполнении задания, он пойдёт на риск, но пойдёт с холодным и точным расчетом, с открытыми глазами, а не в адреналиновом слепом опьянении.

У крестьянского внука Курносова, выросшего во дворах Замоскворечья, был идеальный вестибулярный аппарат, что позволяло ему без труда выполнять фигуры высшего пилотажа. Но он этим не ограничивался, крутить бочки и петли ему было мало. Он знал, что герой испанской войны Рычагов, который был на семь лет старше него, летал на самолёте, в кабине которого не было навигационных приборов; лётчик Рычагов полагался на своё идеальное чувство равновесия, на своё зрение, свой слух и внутренний компас. Рычагов даже ночью летал без приборов и никогда не ошибался, ведя самолёт в ночном небе и в кромешной темноте. Курносов тоже научился летать без навигационных приборов, по ощущениям, и тоже никогда не ошибался.