Озеро лежало перед ним во всём своём просторе, голубое, чистое, подёрнутое мелкой рябью от лёгкого ветра, залитое ярким солнцем. Он разделся и через проём в высоких зарослях осоки пошёл в воду. Вода обожгла ноги утренним холодом, в июне ещё не прогрелась, да и ключи тут подводные. Он охнул, обхватывая себя руками за плечи, вошёл по пояс – и бросился с размаху. Всё тело обожгло холодом.

Он поплыл сажёнками, часто взмахивая руками, сильно, энергично, а когда согрелся и перестал чувствовать холод, перевернулся и лёг на спину. Он лежал на спине в ста метрах от берега, из воды торчали его нос и живот, лежал на почти неподвижной, слабо покачивающейся воде и смотрел в высокое, необозримое, огромное небо. Голубизна снизу, голубизна сверху – тело лишалось веса, душа парила вне памяти, он ощущал себя потерянным между стихиями.

Тут издалека послышался гул. Сначала слабый, едва слышный в блаженной утренней тишине, он быстро усиливался, нарастал.

Ранним утром 22 июня, в воскресенье, многие люди в разных местах на западе страны вдруг услышали этот гул.

И все они – кто выжил – запомнили звук приближающихся самолётов, с него для них началась война.

Тревога всколыхнулась в его сердце раньше, чем пришло понимание. Странная безотчётная тревога на мгновение овладела им, немолодым полным человеком, неподвижно лежащим в прозрачной воде озера Нарочь; не переворачиваясь, он повернул голову, поднял к небу глаза – и увидел, как в вышине, там, где голубой становится выцветшим, почти белым, – проступают гудящие чёрные точки. А гул уже увеличился в размерах, заполнил пространство над озером, уже ничего не было, кроме этого ровного низкого гула двенадцати самолётов, в чётком строю шедших на восток.

Теперь он отчётливо видел самолёты – их длинные серые тела с большими чёрными крестами, их серые крылья, тоже с чёрными крестами, их сияющие на солнце застеклённые носовые кабины, в которых он различал фигуры людей. Или ему только казалось, что он видит в кабинах людей? Но кресты на крыльях он видел точно, огромные, чёрные с белой окантовкой кресты медленно проплывали над ним, и так же медленно проплывал над ним тягучий басовитый звук.

Он перевернулся в воде и быстро поплыл к берегу. Широкими движениями рук раздвинул тонкие острые листья осоки, не вытирался, хотя полотенце у него было с собой, прыгал на одной ноге, потому что не мог попасть в штанину другой, торопился.

Быстрым шагом прошёл мимо дощатых цветных павильонов пионерского лагеря, где спали дети, прямо к административному домику, перед которым была клумба с цветами и стенд с плакатом «Пионерский лагерь – ударный участок массового оздоровления социалистической смены».

Дёрнул дверь, вошёл:

– Вы видели? Вы слышали? Сейчас, только что…

Их лица повернулись к нему, тревожные, сосредоточенные, серьёзные молодые лица пионервожатых старшего отряда.

– Мы видели…

– Самолёты…

– Двенадцать прошли над озером…

– С крестами!

– Что это значит, Лев Маркович?

Он стоял перед ними, круглолицый, полный, с редкими мокрыми волосами, во влажной рубашке со шнуровкой на груди, в белых брюках и чёрных спортивных тапочках.

– Это значит – война!

Вчера было открытие пионерского лагеря, первые тридцать детей приехали автобусом во второй половине дня, для них были подготовлены новенькие, ещё пахнущие струганым деревом и свежей краской павильоны – дети, запомните, не путайте, первый отряд – красный павильон, второй отряд – синий, третий – зелёный! – потом детей вели в столовую на ужин, а после вечерней линейки, на которой торжественно подняли флаг лагеря, был отбой. Сейчас близилось время подъёма, на плацу у флагштока уже стоял мальчик-трубач в белой рубашке с пионерским галстуком, в чёрных шортах, с золотой трубой в руке. Лев Маркович и две пионервожатых, Лена и Рива, быстрым шагом прошли мимо него к столовой, взбежали по крыльцу – пуста была столовая, пусты длинные деревянные столы, и в окне кухни, откуда должны были подавать подносы с едой, никого не было.

Они зашли на кухню. Ни души. Стопки подносов, стопки тарелок, ряды чашек, стаканы, в ящиках алюминиевые ложки и вилки, холодные плиты, пустые кастрюли и баки. Как вчера вечером после ужина убрали кухню, такой она и осталась.

– Нет никого, Лев Маркович! – Девочки стояли растерянно посреди кухни.

– Вижу.

Неделю он ездил по окрестным деревням, приглашал местных на работу в лагерь, нанял девять человек, трёх женщин на кухню – и вот они не вышли на работу.

Не вышли на работу утром в воскресенье три женщины, которые казались ему добрыми и прилежными, он отвёл в административном домике им комнату с кроватями для отдыха и обещал в конце смены написать благодарность в правление колхоза.

В глазах его стояли длинные серые крылья с крестами, медленно двигавшиеся по небу, в них было дело, в них и в чём-то таком, что внезапно изменило жизнь, обрезало прошлое, делало настоящее зыбким, шатким. Не пришли, хотя знают, что тут дети…

Он подумал, что и у них дети и что они, наверное, уже знают то, что он узнал только что; но у него не было времени думать об этом.

Немецкие самолёты в небе летели так уверенно, так спокойно, словно небо принадлежало им.

Он тут же решил: сесть на телефон, звонить, прояснять обстановку, отменять заезд детей в лагерь, а уже приехавших вывозить, договориться об автобусе, договариваться с железной дорогой, эвакуировать детей.

По посыпанному свежим жёлтым песком плацу с флагштоком для подъёма флага он шагал с девочками к продуктовому складу. Снял с двери замок. Были там на полках сухпайки для турпохода, банки тушёнки, банки сгущённого молока, сухари, галеты. Объяснил, что брать, что давать детям с собой. И сказал мальчику-горнисту, маявшемуся с горном у флагштока, видевшему, что происходит что-то непонятное и тревожное и не знавшему, что делать:

– Труби подъём, горнист!

Двое пионервожатых, Иван и Борис, на велосипедах приехали на станцию и по перрону пошли к зданию вокзала. На перроне было необычно много людей. По их виду было понятно, что они тут давно, наверное с раннего утра, все скамейки были заняты женщинами с детьми, дети плакали, и женщины давали им пить воду из бутылок; дети постарше с криками и смехом бегали по перрону между сидящими на чемоданах. У больших окон вокзала стоял парень в кепке и, поднимаясь на мысках и вытягивая руку, клеил на стёкла крест-накрест бумажные ленты.

Иван и Борис были одногодки, им было по шестнадцать лет, оба коротко стриженные, загорелые, худые; на тёмных лицах выделялись глаза, худоба их была худобой спортсменов, не имеющих ни грамма лишнего веса, а въевшийся в кожу загар они получили на гаревых футбольных и волейбольных площадках, где летом проводили целые дни; в лагере, у Льва Марковича, они отвечали за организацию соревнований для детей.

Зал ожидания тоже был полон людей, тут все скамейки были заняты. Они прошли в дверь в глубине зала и там, за другой, приоткрытой дверью, увидели в кабинете за столом толстого человека в рубашке-вышиванке, с лысиной и венчиком волос вокруг неё; он плечом прижимал трубку телефона к уху и одновременно промокал мокрый лоб носовым платком.

– Да, да, – взволнованно говорил он, – говорю вам, да, нет, нас не бомбили. – Он помолчал. – Самолёты были, утром, потом ещё раз, я не считал сколько, много, летели к Минску… – Он опять молчал, слушая, что ему говорят в трубку. – Да, я вас понял, изменение расписания, отмена пассажирских поездов…

Он положил трубку, усталыми глазами посмотрел на двух мальчиков, стоявших в дверях кабинета, и снова приложил носовой платок ко лбу.

– Что вам, молодые люди?

– Мы из пионерлагеря, от Льва Марковича.

Он молча смотрел на них.

– Пионерлагерь эвакуируется, вам будут звонить из горкома.

– Уже звонили, – обречённо сказал начальник вокзала.

Они стояли перед его столом с разбросанными по нему бумагами – телеграммами, срочными телеграммами, воинскими телеграммами, телефонограммами – и молча и строго смотрели на него. Он ответил им страдальческим взглядом. Но их худые загорелые мальчишеские лица были строги и безжалостны.

– Я знаю, я должен вам вагон, – обречённо сказал начальник вокзала. – Я должен организовать отъезд детей. Я всё сделаю. Ждите, я вас позову.

Они вышли в зал ожидания. Несмотря на то что двери всё время открывались, в зале было жарко и душно. У касс стояла очередь с чемоданами, сумками, мешками, тут были мужчины в чёрных пиджаках и сапогах, женщины в ситцевых платьях держали детей за руки. Очередь увеличивалась, к кассе подходили всё новые и новые, и стоял неумолчный шум десятков голосов. Вдруг девушка в кассе, ничего не объясняя, со стуком закрыла окошко; никто ничего не сказал, никто не ушёл из очереди, все продолжали стоять.

– Обкомовские на машинах уезжают, – сказал мужчина в белой соломенной шляпе с дырочками и в голубой рубашке. Обширный его живот едва умещался в широких белых брюках. Он был в больших коричневых сандалиях.

– Для них поезд на пятом пути, – сказала женщина в платье с короткими рукавами, – отдельный, особый. У них всё своё, особое. Им грузчики вещи грузят…

Иван и Борис стояли, спинами прислонившись к стене, и молча слушали разговор в очереди.

Лев Маркович велел им быть на вокзале и не уходить до тех пор, пока начальник не даст письменное предписание о выделенном для детей вагоне и не сообщит о времени эвакуации. И они прочно расположились у стены, готовые стоять тут хоть целый день, до ночи.

– Ты что будешь делать, когда эвакуируемся? – спросил Иван.

– Добровольцем пойду, – сказал Борис. – В десант.

Они говорили, не глядя друг на друга.

– Морской или воздушный?

– Воздушный, – ответил Борис. По тому, как быстро он ответил, было понятно, что он уже обдумал этот вопрос и принял твёрдое, окончательное решение. – А ты?

– Лев Маркович просил остаться с ним и с детьми, он сделает нас воспитателями.

Борис пожал плечами:

– Как остаться? Надо идти. Война же.

– Я знаю. Я пойду. Куда в военкомате решат, туда и пойду.

– Зоя сказала, она в медсёстры.

– Ты думаешь, война надолго?

– Быстро кончится, наши их за месяц разгромят, надо скорее идти, а то пропустим.

– Да, все пойдут, потом вернутся и спросят, а вы где были, что тогда ответишь?