Первые осторожные шаги Нила Армстронга и Юджина Олдрина по Луне, сделанные 21 июля 1969 г., стали кульминацией противостояния, начавшегося 12 лет назад – с первых «бипов» «Спутника». Луна стала самым желанным трофеем космической гонки. И все же триумф «Аполлона» не положил конец холодной войне – она продолжала бушевать еще десятилетия и на Земле, и за ее пределами. Просто мировой общественности космическая составляющая холодной войны казалась все менее и менее значимой.
С момента запуска первого «Спутника» в 1957 г. космические программы США и СССР служили всего лишь хорошим прикрытием для разработки межконтинентальных баллистических ракет. И пусть ракеты фон Брауна и Королева так и не унесли к цели ни одной ядерной боеголовки, свою демонстративную роль они сыграли в полной мере. Именно поэтому желание финансировать рискованные и дорогостоящие космические проекты постепенно угасало – пока не иссякло окончательно с возвращением «Аполлона–17» 19 декабря 1972 г. С тех пор нога человека не ступала на лунную поверхность.
На самом деле именно в те годы человечество заложило основу своего присутствия в космосе – присутствия, которому суждено было пережить первую лунную гонку и которое даже сейчас продолжает обретать новые формы. Если взглянуть на сегодняшний размах частных инвестиций, развитие космических технологий и масштабы международного сотрудничества, становится очевидным: 1950–1960-е гг., увенчанные грандиозной высадкой на Луне, были всего лишь первым рывком этого космического марафона человечества.
Подлинный золотой век космических исследований только начинается. Все, что мы имеем сегодня, – это итог того великолепного марафона, начавшегося полвека назад.
Прежде чем говорить о дне сегодняшнем, сделаем шаг в прошлое. Поступательное движение человечества в космос началось еще в те времена, когда Армстронг, Олдрин и Коллинз – главные герои и символы NASA – совершали кругосветное турне, рассказывая миру о высадке на Луну. Пока США сосредоточили все силы на лунной программе, Советский Союз начал осваивать ближний космос: размещать спутники и обитаемые станции с космонавтами на орбитах, максимально приближенных к Земле, – так называемых низких околоземных орбитах (НОО), которые располагаются на высоте от 300 до 1000 км.
История первой орбитальной станции началась с двух проектов, над которыми параллельно работали московские ОКБ № 1 и № 52: гражданских станций ДОС (долговременная обитаемая станция) и их военных собратьев – ОПС (орбитальная пилотируемая станция). Все они получили общее название «Салют», хотя правильнее так называть только гражданские станции, а военные версии – «Алмаз». При всех различиях – это две стороны единой программы. Цель заключалась в создании герметичного орбитального дома, где космонавты могли бы подолгу жить и работать на низкой околоземной орбите, решая как научные, так и военно-стратегические задачи. Станция была спроектирована в КБ Челомея, в дальнейшем на основе этого проекта был создан модуль (базовый блок, ББ), который в различных модификациях лег в основу всех последующих космических станций: от первого «Салюта» 1971 г. до «Мира», стартовавшего в 1986 г., российской части Международной космической станции и орбитальных станций Китая.
В страхе перед новыми угрозами с небес США радикально пересмотрели свою космическую стратегию. Теперь освоение космоса должно было служить целям не только обороны, но и внешней политики. Начавшаяся разрядка в отношениях с Советским Союзом открыла новую главу в этой истории. Ричард Никсон воплотил новый стратегический курс в жизнь, возродив в феврале 1969 г. Целевую космическую группу[74]. Во главе этого органа, призванного определять будущее американской космической программы, встал вице-президент Спиро Теодор Агню.
В сентябре 1969 г., вскоре после исторической прогулки Армстронга и Олдрина по Луне, Целевая космическая группа представила детальный отчет о преимуществах, которые космическая программа принесла стране. Среди них – прорывные достижения в области вычислительной техники, твердотельной электроники и создании жестких стандартов контроля качества. Более того, победа в космической гонке обеспечила США мировое лидерство в передовых технологиях, что прямо и косвенно укрепляло национальную безопасность. «Достижение целей программы "Аполлон", – отмечалось в докладе Белому дому, – породило новое чувство единения между людьми по всему миру. <…> Оно вдохнуло общий дух победы, способный стать фундаментом для новых проектов международного сотрудничества»[75].
Надо сказать, что ничего случайного в этом нет. Семена космической дипломатии были посеяны еще Кеннеди – в самый разгар лунной гонки он уже представил эту концепцию Генеральной Ассамблее ООН. А 20 сентября 1963 г., всего за два месяца до своей гибели в Далласе, Кеннеди поразил мир беспрецедентным жестом доброй воли по отношению к Москве, обратившись к Хрущеву с такими словами:
В космической сфере, где и США, и Советский Союз достигли выдающихся успехов, открывается простор для нового сотрудничества, для объединения усилий в освоении и регулировании космического пространства. В том числе – для совместной экспедиции на Луну. Космос не знает проблем суверенитета: согласно резолюции Ассамблеи, страны – члены ООН отказались от любых территориальных претензий в космическом пространстве и на небесных телах, согласившись следовать международному праву и Уставу ООН. Так почему же первый полет человека на Луну должен стать ареной национального соперничества? Зачем США и Советскому Союзу при подготовке таких экспедиций дублировать исследования, разработки и связанные с ними расходы? Мы просто обязаны рассмотреть возможность того, чтобы ученые и астронавты этих стран – и не только – работали вместе над покорением космоса. И тогда уже в этом десятилетии мы сможем отправить на Луну не представителей одной нации, а посланников всего человечества[76].
Хрущев поначалу отверг предложение, но уже через несколько недель изменил свое решение[77]. Советский лидер, как и его военное руководство, прекрасно понимал: совместная работа даст американцам возможность больше узнать о советских ракетных программах. Но он также полагал, что это сработает и в обратную сторону – СССР сможет получить доступ к некоторым секретам более развитых американских технологий. Впрочем, всем планам сотрудничества суждено было рассыпаться в прах 22 ноября, когда в Далласе прогремели роковые выстрелы, оборвавшие жизнь Кеннеди.
После этих событий и новый американский президент Линдон Джонсон, и Хрущев отказались от идеи совместного развития космических программ. Лишь в 1972 г. сверхдержавы вновь пришли к согласию о сотрудничестве – теперь уже в рамках проекта «Союз-Аполлон». Этот исторический договор воплотился в жизнь 17 июля 1975 г., когда на орбите впервые встретились корабль «Аполлон» (неофициально именовавшийся «Аполлон–18») и «Союз–19». Конструкция кораблей, которая была изменена специально для данного полета, позволила экипажам свободно перемещаться между ними. Командир Том Стаффорд вместе с астронавтами Вэнсом Брандом и Дональдом Слейтоном стартовали с мыса Канаверал на ракете «Сатурн–1Б» 15 июля. Их целью была встреча с командиром Алексеем Архиповичем Леоновым и бортинженером Валерием Николаевичем Кубасовым, которые покинули Землю семью часами ранее. Их старт с космодрома Байконур стал первым запуском, который транслировался на весь мир.
Кульминационным моментом программы, получившей официальное название «Экспериментальный полет "Аполлон" – "Союз"» (ЭПАС), стало историческое рукопожатие на орбите. Два человека, протянувшие друг другу руки на орбите, олицетворяли целые эпохи в истории космонавтики. С одной стороны – Леонов, к тому времени уже ставший живой легендой: именно он первым в истории человечества шагнул в открытый космос в 1965 г. С другой – Дик Слейтон, один из «Великолепной семерки» астронавтов NASA, руководитель отряда астронавтов для программ «Меркурий», «Джемини» и «Аполлон». Судьба словно специально придержала для него этот полет: проблемы с сердцем долгие годы не пускали его в космос, но теперь он наконец-то оказался там, где всегда мечтал.
Этот исторический момент, запечатленный на фотографиях, мгновенно разлетевшихся по всему миру, стал вершиной двухлетней работы по координации технических и логистических усилий. И конечно же, сразу превратился в символ набирающей силу разрядки международной напряженности. Подтверждением нового курса стал первый шаг в сотрудничестве по лунной программе: в декабре следующего года США и СССР провели символический обмен – по грамму лунного грунта, доставленного каждой стороной.
Новый курс встретил немало критики – особенно в конгрессе США, где многие законодатели противились стратегии «сотрудничества ради лидерства». Однако Белый дом твердо держался избранного пути. Американцы сохраняли за собой ведущую роль в космической программе, но теперь приглашали другие страны присоединиться к этому грандиозному проекту. Соединенные Штаты стремились явить миру новый образ сверхдержавы: не только технологического лидера, но и надежного партнера, открытого к диалогу.
Во всяком случае именно таким было послание Вашингтона миру. Но за этим едва замаскированным и тщательно просчитанным политическим ходом скрывался холодный политический расчет: используя космос как инструмент, США стремились создать программу, которая стала бы локомотивом промышленного развития и гарантом национальной безопасности. Неудивительно, что именно в эти годы начали проявляться космические амбиции Европы, Канады и Японии, запустивших собственные программы. США немедленно взяли курс на то, чтобы подключить эти страны к совместным проектам – разумеется, под собственным контролем.
За всеми американскими космическими проектами стояла удивительная двойственность: жажда мира, переплетенная со стратегическими расчетами. Именно она определила путь, который десятилетия спустя привел к созданию Международной космической станции – самому грандиозному и долгоживущему проекту мирного сотрудничества за пределами Земли. Целевая космическая группа предложила амбициозный план: разместить на низкой околоземной орбите космические станции, для доступа к которым создавалась революционная многоразовая транспортная система STS. Этот корабль, позже прославившийся как шаттл, должен курсировать между Землей и космосом, словно космический автобус, доставляя на орбиту людей и грузы. А после освоения этой технологии замышлялся еще более дерзкий прорыв – экспедиция к Марсу на ракетах с ядерными двигателями. Предполагалось, что первые астронавты оставят свои следы на поверхности Красной планеты уже в 1980-е гг.
В разгар глобального нефтяного кризиса, когда страна уже несла огромные расходы на войну во Вьетнаме, администрация Никсона не могла объяснить налогоплательщикам, зачем им финансировать проект стоимостью сотни миллиардов долларов. Мечты о Марсе пришлось отложить. И хотя после звездного часа программы «Аполлон» американская космическая индустрия переживала спад – за 10 лет число работников сократилось с 800 000 до 400 000 человек, а штат NASA уменьшился с 394 000 до 144 000, – от проекта STS решено было не отказываться. Во многом потому, что его активно поддерживал Пентагон, давно мечтавший о космическом челноке для обслуживания орбитальных форпостов.
Еще в 1957 г. ВВС США совместно с крупнейшими оборонными подрядчиками приступили к разработке космоплана Boeing X–20 Dynamic Soarer, известного как Dyna-Soar, и орбитальной станции MOL – пилотируемой орбитальной лаборатории. Хотя эти проекты, почти неизвестные широкой публике, так и остались на бумаге, они заложили основу национальной космической стратегии и, как показало время, всех исследований космоса. Их конструкторские решения можно обнаружить и в шаттле, и в Международной космической станции. Без преувеличения можно сказать, что Dyna-Soar и MOL стали предтечами этих легендарных космических[78] проектов.
Dyna-Soar задумывался как одноместный многоцелевой космоплан. Ракета-носитель «Титан–3м» должна была вывести его за линию Кармана (выше 100 км). Прообразом для космоплана послужил нацистский Silbervogel – суборбитальный бомбардировщик, спроектированный в 1930-е гг., но так и оставшийся на чертежах. Космоплан предназначался для разведки, ремонта или выведения из строя спутников, но главная задача – войти в атмосферу, пронестись над Москвой на гиперзвуковой скорости, сбросить ядерный заряд и, как обычный самолет, приземлиться в Калифорнии.
Опыт разработки этого проекта, поглотившего 660 млн долл. с 1957 по 1963 г., позже пригодился при создании шаттла. А также был полезен и в программе MOL – по разработке орбитальной станции-разведчика. MOL – это герметичный цилиндр длиной 22 м и диаметром 3 м, откуда военные астронавты должны были вести наблюдение за Землей, выискивая с помощью радаров и оптических телескопов пусковые шахты советских ядерных ракет. Для работы на станции уже отобрали 17 астронавтов, включая первого афроамериканца – майора Роберта Генри Лоуренса-младшего. Они должны были сменять друг друга каждые 30 дней, прибывая на станцию в конических капсулах Gemini B – модифицированной версии корабля, который NASA использовало в программе «Джемини», предшественнице «Аполлона». Это лишь один из многих примеров того, как тесно в космических программах переплетались военные амбиции и научный интерес.
Программу MOL свернули в июне 1969 г., проведя лишь один испытательный полет – и тот беспилотный. Тут сыграли свою роль как растущие расходы на войну во Вьетнаме, так и появление шпионских спутников Key Hole, которые делали станцию попросту ненужной. Однако Пентагон успел извлечь пользу даже из закрытого проекта: по запросу военных находившийся еще в разработке шаттл получил увеличенный грузовой отсек, способный вместить спутник Key Hole, и механический манипулятор для работы с ним.
Военные цели наложили отпечаток даже на схему его сведения с орбиты – самый опасный этап полета. Военные настояли на запусках с базы Ванденберг в Калифорнии – они не могли допустить, чтобы в случае нештатной ситуации секретные спутники ЦРУ оказались на чужой территории. Для возвращения на базу шаттлу приходилось совершать полный оборот вокруг Земли, чтобы снова оказаться над Калифорнией. При этом требовалось компенсировать вращение планеты, из-за которого точка посадки смещалась на 1600 км к востоку от траектории корабля. Этот сложный маневр входа в атмосферу приводил к нагреву обшивки челнока до 1600 °C. Поэтому корабль защитили особым термическим щитом из керамических плиток, причем у каждой свой уникальный номер. Эти плитки были настолько важны, что после каждого полета их очень внимательно изучали и заменяли в случае необходимости.
Именно эта хрупкая система термозащиты десятилетия спустя сыграла роковую роль в катастрофе шаттла «Колумбия». И это, как пишет Марчелло Спаньуло, неслучайно: «Шаттл, корабль, ставший мечтой нескольких поколений, родился как военный проект»[79].
В отличие от проекта MOL, который, несмотря на важность своих технических решений, оставался засекреченным и не влиял на общественное мнение, шаттл вернул людям мечту о космосе, угасшую после лунных триумфов. И стал символом нового этапа американской космической эпопеи. Первый полет шаттла состоялся 12 апреля 1981 г. – ровно через 20 лет после старта Юрия Гагарина. Словно воплощая провозглашенную десятилетием ранее стратегию «сотрудничества ради лидерства», программа STS позволила США вновь утвердить свое превосходство над СССР и его орбитальными станциями, а также продемонстрировать готовность превратить космос в арену мирного взаимодействия.
Москва, обеспокоенная тем, что роботизированная рука шаттла могла забирать в свой грузовой отсек советские спутники, попыталась дать свой ответ. Им стал «Буран» – космический корабль, внешне похожий на американский челнок. Однако его судьба оказалась печальной: всего один беспилотный полет 15 ноября 1988 г. – и больше ни одного старта. Этот самый дорогостоящий проект советской космической программы, поглотивший 16 млрд руб., стал одновременно ее вершиной и последним вздохом. «Буран» так и остался на земле. В 2015 г. фотограф Ральф Миребс, исследуя заброшенные объекты Байконура, обнаружил там полноразмерный макет советского челнока.
Несмотря на определенные – и вполне обоснованные – сомнения в Европе, Японии и Канаде, программа STS в итоге получила широкую международную поддержку. С появлением шаттла космос переставал быть делом только двух держав: теперь и другие страны могли участвовать в совместных научных проектах и отправлять на орбиту своих космонавтов.
При запуске системы «Спейс Шаттл» у Соединенных Штатов имелась и другая, менее афишируемая цель, вызвавшая неоднозначную реакцию будущих партнеров. Внушительный взнос 1 млрд долл. – целых 10% от предполагаемой стоимости программы STS – должен связать Европе руки: после такого участия она точно не смогла бы самостоятельно создать ни собственную космическую систему, ни разгонный блок для перевода спутников с низких орбит на высокие. Именно эти два проекта вызывали особую тревогу по ту сторону Атлантики. Неудивительно, что осенью 1969 г., едва отгремели фанфары после высадки на Луну, в Европу лично прибыл глава NASA Томас Оттен Пейн, стремившийся обеспечить европейское участие в будущих программах агентства.
Дипломатическое давление не ослабевало, и в итоге Германия и Италия подписали соглашения о сотрудничестве с NASA[80]. Этот маневр позволил странам решить сразу две задачи: развить собственную космическую индустрию и ослабить чрезмерное влияние Франции, которая с момента создания Европейского космического агентства в 1975 г. стремилась играть в нем первую скрипку.
Франция, уже прославившаяся созданием сверхзвукового лайнера «Конкорд» совместно с Великобританией (этот проект стал для европейцев символом реванша в соперничестве с СССР и США), имела свой ядерный арсенал и проявляла острый интерес к ракетно-космическим технологиям. Еще при президенте Шарле де Голле страна начала планомерно наращивать компетенции в области ядерного оружия и ракетостроения. Этот курс наметился еще в ноябре 1960 г., когда представители 11 европейских стран поставили подписи под так называемым Мейранским соглашением. Документ предусматривал создание особой комиссии – COPERS (Европейская подготовительная комиссия по изучению космоса), которой предстояло оценить перспективы общеевропейских космических исследований.
В основе COPERS лежала идея, которая не на шутку тревожила Вашингтон, – создать собственную европейскую космическую программу, независимую от сверхдержав. Первый серьезный шаг сделали 30 апреля 1962 г.: Бельгия, Франция, Италия, ФРГ, Нидерланды и Великобритания объединились в Европейскую организацию по разработке ракет-носителей (ELDO) для создания своей тяжелой ракеты «Европа–1». Не прошло и двух месяцев, как эти же страны, заручившись поддержкой Дании, Испании, Швеции и Швейцарии, основали еще одну структуру – Европейскую организацию космических исследований (ESRO). Опираясь на опыт COPERS, новая организация взяла курс на развитие научных спутниковых программ.
К 1975 г. стало ясно: существование двух отдельных космических организаций создает немало проблем. Чтобы разобраться с этим вопросом, в Брюсселе собрались дипломаты и министры и подготовили новую конвенцию. Разрозненные структуры объединялись в единое Европейское космическое агентство, существенно расширяя его полномочия. Теперь европейцы могли взяться и за прикладные проекты – например, за создание спутников связи.
На этом история ESRO и ELDO подошла к концу. Программы ESRO перешли по наследству новой организации – Европейскому космическому агентству (ЕКА), официально начавшему работу 15 апреля. А вот ELDO, завершив свои проекты, просто прекратила существование.
Итак, получается, что предложенное США международное сотрудничество в будущих космических программах выглядит попыткой обуздать – или хотя бы направить в нужное русло – амбиции европейцев. Вот что интересно: отказавшись допускать кого бы то ни было к разработке и созданию шаттла (все же он предназначался и для военных целей), американцы вдруг заговорили о совместной работе над обитаемым модулем.
Еще в 1972 г., за три года до появления ЕКА, модуль окрестили «Спейслэб». Ему предстояло отправиться на орбиту в грузовом отсеке шаттла. NASA взяло на себя общее руководство разработкой, оставив за собой право последнего слова во всех вопросах, а европейцам доверили производство. Со стороны Старого Света проект возглавила Германия, за ней шли Италия и Франция. Впрочем, французы смотрели в другую сторону: все их внимание (и немалые деньги) поглотила разработка новой ракеты-носителя «Европа–3», которой вскоре предстояло превратиться в знаменитый «Ариан».
«Спейслэб» представлял собой цилиндр длиной около 7 м и диаметром чуть больше 4 м. Внутри поддерживалась комфортная герметичная среда с заданной температурой и влажностью – ученые могли работать в обычной одежде, как в земной лаборатории[81]. Для научного оборудования предусматривались специальные металлические стойки. Снаружи станции могла быть закреплена особая платформа для экспериментов, которым требовался космический вакуум. По договору ЕКА обязалось изготовить два летных образца лаборатории, а NASA взамен предоставляло технологии и специалистов. У американцев за плечами богатый опыт: их первая (и единственная) космическая лаборатория «Скайлэб» отработала на орбите 171 день – с 25 мая 1973 г. по 8 февраля 1974 г. – и успела принять три экипажа.
Однако сделка между NASA и ЕКА далеко не всем пришлась по вкусу. Вольфганг Финке, статс-секретарь по науке ФРГ, окрестил «Спейслэб» самым дорогим подарком американскому народу после статуи Свободы.
Впрочем, сотрудничество между Европой и США сулило нечто более захватывающее, чем просто обмен технологиями. По соглашению европейские астронавты получали право работать на орбите – причем уже с первого запуска. Европейское космическое агентство тут же объявило первый набор среди стран-участниц: откликнулись 2000 человек, из них 248 – из Италии. Каждой стране предстояло выбрать пять кандидатов (от Италии это были Франко Малерба, Франко Росситто, Андреа Лоренцони, Кристиано Баталли Космовичи и Стефано Сантонико). Затем из общего списка должны были отобрать сначала полсотни претендентов, а затем для представления в NASA – пятерых. ЕКА остановилось на четверых, среди них оказался и итальянец Малерба. Правда, вскоре его исключили – как он сам объяснял, из-за полного отсутствия поддержки со стороны итальянских властей[82].
Впрочем, в то время у Рима хватало других неотложных проблем. «Таким пионерам космических полетов, как я и Росситто, приходилось ждать», – вспоминал позже Малерба, в то время работавший физиком и инженером-электронщиком в Digital Equipment. По крайней мере для него самого ожидание окупилось сторицей.
Тем временем ЕКА сформировало свой первый отряд космонавтов. Представлять Европу в космосе предстояло трем ученым: немцу Ульфу Мербольду, физику из Института Макса Планка в Штутгарте, швейцарцу Клоду Николье, астрофизику и пилоту Swissair, и голландцу Вуббо Оккелсу, специалисту по ядерной физике из Университета Гронингена. От идеи отправить пятерых в итоге отказались, остановившись на трех кандидатах. Официальная версия гласила: для выполнения намеченных задач хватит и троих, к тому же так дешевле.
Приоритеты американцев в те годы постоянно менялись. Поначалу они призывали к сотрудничеству европейцев, но затем Никсон охладел к этой идее. Его внимание переключилось на Москву – в 1975 г. договоренность с Леонидом Брежневым увенчалась совместным полетом «Союз-Аполлон».
А потом все снова изменилось. Незадолго до первого старта шаттла «Колумбия» в Белый дом въехал Рональд Рейган – бывший спортивный комментатор, звезда Голливуда и экс-губернатор Калифорнии[83]. При новом президенте Советский Союз превратился в «империю зла», а нового генсека Юрия Андропова стали сравнивать с Дартом Вейдером[84].
Отсылка к «Звездным войнам» была отнюдь не случайной – в те годы советский ядерный арсенал пополнился 1016 новыми боеголовками, увеличившись на 17% всего за два года, с 1981 по 1983 г.