Преодолев однажды силу земного тяготения, Гагарин по возвращении вновь, разумеется, оказался в его власти – и ощущал его так же, как все остальные. Однако его продлившаяся в реальности всего полтора часа уникальность удивительным образом пролонгировалась – в глазах едва ли не всего населения планеты он продолжал оставаться свободным от гравитации телом. Из просто гражданина СССР он превратился как бы в спутник СССР, в своего рода оторвавшуюся от Земли Луну – вызывающую, как известно, иррациональный интерес даже у самых далеких от проблем освоения космоса обывателей.

Непонятно, кто именно первый решил, что вечером, наступившим вслед за “утром космической эры”, Гагарину положено ездить куда-то с визитами, – однако так получилось, что все страны наперебой стали зазывать его на огонек. Чем, собственно, они руководствовались, отправляя эти приглашения? Может быть, тем, что раз уж он все равно пролетал над их территориями и мог видеть любые секретные объекты, – то почему бы теперь не позвать его в гости по-человечески? И чего они, собственно, от него хотели?

Наиболее внятный ответ на эти вопросы дал один экзальтированный кипрский джентльмен, принявшийся вдруг посреди лондонской пресс-конференции чуть не на коленях умолять русского майора об одолжении: “Мы будем целовать нашего Гагарина, если он приедет на Кипр”.

Да-да: именно этого они и хотели по большому счету – ничего больше: целовать “сына Земли”, совершившего “звездный рейс”. “Нашего Гагарина”. Вопрос в том, насколько это оправдывало риск выдачи выездной визы “нашему” – да-да, все-таки НАШЕМУ – 27-летнему майору, слетавшему к звездам, но политически неоперившемуся.

Нет ничего удивительного в том, что пропагандистская машина в полной мере использовала Гагарина в качестве представителя своих интересов внутри страны и в странах-сателлитах; что первой его поездкой, совершенной буквально через пару недель после приземления, была Чехословакия – и затем Куба, Польша, Венгрия и т. д.; то был хорошо спланированный “круг почета”, выездная агитационная кампания, организованная по понятной модели. Но допустить сход космонавта с запланированной дипломатической орбиты и попадание в очевидно опасный “метеоритный пояс”?

Те, кто разрешал, по существу, неалгоритмизированные, рассчитанные на удачу, первые выезды Гагарина в “настоящую”, “капиталистическую” заграницу, сами, по-видимому, не знали, каких дивидендов ожидать, – однако сочли оправданными риски выставить на торги подвергшийся редизайну идеологический продукт в момент, когда политические рынки Запада пребывали в состоянии волатильности: Британия теряет одну колонию за другой; США еще не вполне готовы принять на себя роль глобального полицейского, которую ранее выполняла Британия, – и не понимают даже, что им делать с пожаром практически у себя на заднем дворе (Куба).

По существу, с Гагариным советская пропаганда предложила переживающему глобальный политический кризис миру – и Западу, и своим, и третьим странам – своего рода открытую платформу. Не очень понятно, что конкретно означала для них способность СССР летать быстрее и выше всех прочих стран (скорее всего, некое военное преимущество), – но ясно, что к этому можно было присоединиться: жить плетень в плетень, дружить домами, заключать экономические контракты и т. д.

Эффект после запуска этой “платформы” превзошел самые смелые ожидания. “Гагарин” стал самым успешным проектом советской власти не только по части техники, но и в качестве “мягкой силы” – позволившей продолжить политическую экспансию из космоса на чужие территории. Впоследствии главной реакцией этих авантюристов было – тоже – не столько даже удовлетворение, сколько безмерное удивление. Каманин, советское официальное лицо, ошеломленно записывает в дневнике: “Наблюдая миллионные толпы людей, так горячо приветствующих Гагарина, я часто вспоминал свои юношеские впечатления от одной лубочной картинки, изображающей встречу Иисуса Христа с народом. Запомнился светлый лик Божества в центре и полтора-два десятка удивленных и вопрошающих лиц на заднем плане”{9}.

Несомненно, некоторые визиты Гагарина за границу были своего рода операциями прикрытия для выглядящей в глазах Запада неблаговидной деятельности СССР – строительство Берлинской стены, попытка установить ракеты на Кубе, недемократические выборы в ГДР. Однако что касается мая – июня 1961 года, то более правдоподобным выглядит “советское” – в данном случае речь идет о Бразилии – объяснение: “Крайне зависимая в политике и экономике от США страна хотела продемонстрировать свою значимость, принимая советского посла мира”{15}.

Первый раз[43] на чужом поле Гагарин сыграл в Праге, но Чехословакия была сателлитом СССР, поэтому у скептиков были основания списывать энтузиазм пражан либо на обычные гиперболы официальной прессы, либо на то, что он носил неестественный характер и был инспирирован желающими выслужиться перед СССР властями. Допустим (хотя есть основания полагать, что это не так – весной 1961-го в Чехословакии правда из каждого радиоприемника звучала песня “Dobry den, majore Gagarine”, да и заваливали его не гвоздиками с ленточками, а сиренью, которую чехи рвали просто так, от себя).

Дальше были Польша, Египет (с эскортом из мотоциклистов и бедуинов на верблюдах Гагарин прибыл в Гизу, поглядел “пляски на лошадях” и скоростное (7,5 минуты) восхождение подростка-рекордсмена на пирамиду Хеопса, сфотографировался между лап Сфинкса, съездил в Луксор посмотреть Карнак, пронесся мимо колоссов Мемнона, добрался до Асуана, где советские инженеры как раз помогали строить плотину на Ниле, слетал в Александрию, вернулся в Каир, согласился принять орден “Ожерелье Нила” и шикарной ручной камерой, в обществе президента Насера, заснял выступление гимнастов на стадионе и авиашоу: несколько эскадрилий египетских истребителей выстроились в небе так, чтобы образовать литеры Y и G), Греция (с посещением Акрополя, дегустацией кокореци, участием в массовом танце каламатьянос и попытками увернуться от севших к нему на хвост левых, которых преследовали власти – и которые назойливо преследовали Гагарина, умоляли его “Спаси Грецию! Спаси нас!”, уворачивались от полицейских дубинок – и ставили его в неловкое положение), Кипр, Финляндия, Афганистан, Бразилия, Куба, Австрия…

Модель организации гагаринских гастролей в странах первого и второго мира везде более или менее одна и та же: помпезная встреча в аэропорту, прием в ратуше, с вручением символического золотого ключа от города, пресс-конференция для журналистов из деловых и развлекательных изданий, митинг с рабочими на крупном, желательно металлургическом заводе, культурная программа – в идеале, классическая музыка, лекция для студентов университета, пресс-конференция в научном обществе, посещение памятников старины, кладбищ и воинских мемориалов, аудиенция у первого лица страны, турне по второстепенным городам – автограф-сессии на площадях, обеды с бургомистрами, торжественный прием в советском посольстве, финальный обед, отлет[44].

В странах третьего мира вариативность была шире.

Самой изматывающей и, по большому счету, кошмарной поездкой Гагарина была индийско-цейлонская: он выступал на 40-градусной жаре перед колоссальными аудиториями по 18 (восемнадцать!) раз в день, провел несколько дней в резиденции Неру и его дочери Индиры Ганди, заезжал в Хайдарабад (и дворец Голконду), Калькутту, Лакнау, Бомбей (где, впрочем, останавливался в райском “Taj Mahal Palace Hotel”: “как будто черно-белую пленку вдруг заменили на цветную”, скажет он своему переводчику{16}), в Болливуд (где его приветствовал Радж Капур и его партнерша по “Бродяге” Наргис: “Я желаю кинозвездам Индии светиться так же ярко, как звезды в просторах Вселенной!”), прикоснулся к Зубу Будды; где его “высосали” (его слово) – и минимизировали контакты с экзотическими феноменами (“Даже слонов в Индии не видели”, – жаловался он Каманину). Самой гротескной оказалась Западная Африка: Либерия и Гана[45].

Для “полного погружения” мы выбрали короткую, но самую яркую в смысле драматургии, экземплярную – и наполненную анекдотическими ситуациями – поездку.

В Англию.

Во-первых, это путешествие лучше прочих документировано разными, не только просоветскими СМИ (советские газеты как раз почему-то особенно на нем не фокусировались; странным образом в “Дороге в космос” об Англии Гагарин рассказывает едва ли не сквозь зубы; большую часть этих удивительно скучных пяти страничек занимает его пересказ собственных ответов на пресс-конференции – тех, что показались ему удачными).

Во-вторых, в Англии были “боевые условия”. Британия любопытна тем, что никогда не была страной, проявлявшей излишний энтузиазм относительно чужаков, особенно если эти чужаки прибывают в униформе конкурирующего военного блока. Англию – которой свойствен скепсис относительно чьих-то еще технологических достижений (по сути, это иррациональное предубеждение против чужих идей, комплекс, известный в социальной психологии под названием NIH – NotInvented-Here[46]) – трудно было рассчитывать поразить космосом. Наконец, в Англии была Флит-стрит, чья манера добывать информацию и способ представления ее нередко характеризовались как отдающие желтизной. Вот, казалось бы, идеальные условия для наступления момента истины: здравомыслящая и недоверчивая публика, наглая, готовая облаять хоть черта, хоть дьявола пресса, прагматично настроенные политики. Сейчас они достанут свою самую крупную лупу, защипнут пинцетом – и расскажут, наконец, всю правду, кем на самом деле был этот самый “первый в космосе”.

Контекст этой поездки? 25 мая Кеннеди произнес в конгрессе свою историческую “Лунную речь”, в которой потребовал выделить на ближайший финансовый год 531 миллион долларов на подготовку высадки американского астронавта на Луну. Никто не сомневался, что обращение было внеплановым, – и ясно, кто на самом деле в тот момент диктовал повестку дня. Да и что там сомневаться-то: “На дворе крайне необычное время. И мы столкнулись с крайне необычным вызовом”. “Это самое важное решение из тех, что мы как нация должны принять. Однако все мы вместе видели, что происходило в последние четыре года, – и убедились в значимости космоса и покорения космоса человеком; и никто не может предсказать наверное, что в конечном счете будет означать владение космосом”.

Между прочим, до Англии Гагарин должен был посетить с визитом Францию – но тамошние власти (точнее, Синдикат воздухоплавательной индустрии) отозвали приглашение, сообразив, что космонавт окажется в Париже одновременно с Кеннеди, – и опасаясь не столько даже непредвиденных последствий подобного соседства, сколько гнева Америки (на что и указала, справедливо, газета “Известия”: чего они боятся – что внимание публики будет привлечено не к тому человеку?).

Поездка в Англию сразу пошла не так, как запланировано. Разумеется, можно было рассчитывать на что-то вроде теплого, с поправкой на традиционную ксенофобию и снобизм англичан, приема – но чтобы через три месяца после полета в чужой стране советского офицера встречали едва ли не с большим энтузиазмом, чем на родине? Чтобы по пути из Хитроу его забрасывали букетами толпы встречающих – как на Ленинском проспекте по пути из Внукова? Чтобы, увидев приехавшего с визитом представителя СССР, женщины падали от восторга в обморок?

Хваленая Флит-стрит, с ее априорным иммунитетом к чересчур теплым эмоциям, также проявила себя как организм, оказавшийся не в состоянии выработать политические антитела против гагаринской “инфекции”. Собственно, первый раунд был проигран еще в Москве. В начале июня 1961-го Гагарина выдернули из Сочи, чтобы он встретился с Берчеттом и Перди. Эти двое были австралийскими журналистами, которым дали добро на эксклюзивное интервью с “самым недоступным человеком в мире. Один московский ученый в шутку сказал им: «Ну, вот если б это был Хрущев, я уверен, никаких проблем бы у вас не возникло. Этот с журналистами каждый день разговаривает. А вот Юрий Гагарин…» – и он покачал головой”{57}.

Тем не менее им повезло: Гагарин собирался с визитом в Британию, и было сочтено политически целесообразным позволить ему пообщаться с журналистами; на основании беседы и других собранных материалов те обещали издать в Лондоне целую книгу, которая должна была дополнить не выглядящую надежной гагаринско-борзенковско-денисовскую “автобиографию”.

“Это была его первая и единственная встреча с западными журналистами – так, чтобы с глазу на глаз. Единственное, что их разделяло, – стол”{57}. Антураж этой встречи выглядел очень многообещающе, однако иначе как журналистским фиаско ее не назовешь. Австралийцам так и не удалось добиться от Гагарина ничего внятного – ну или хотя бы каких-то живых, никем ранее не зафиксированных реакций. Оставшись с носом, Берчетт и Перди, как и все остальные их коллеги, блеют про невероятно ярко-синие глаза, обезоруживающую улыбку и – барабанная дробь, потрясающая интимная подробность – родинку на левой щеке майора, вместо того, чтобы выяснить то, о чем спросил бы любой западный журналист: почему он солгал о том, как именно приземлялся, как он относится к разоблачению культа личности Сталина и что он думает о возможности секса в космосе?

То же самое, по существу, произошло и с самой Флит-стрит: она впала в ту же истерию, что и покупатели газет. Нет, разумеется, английская пресса очень пристально наблюдала за космонавтом и изо всех сил пыталась обнаружить в его поведении какой-либо аспект, не соответствующий официальному досье. Да, они подметили, что Гагарин очень маленького роста, что он чересчур коротко стрижен (зачем-то прямо перед поездкой ему почти выбрили виски), что он, загадочным образом, все время аплодирует самому себе; однако ничего более криминального, чем жалобы на боль в руке после тысяч рукопожатий, выискать не удалось. Еще менее впечатляющими оказались попытки проникнуть вглубь психологии, в “душу” космонавта – скрывающуюся за фасадом официальной риторики. В лучшем случае все ссылаются на таинственный блеск бездонных синих глаз – и “космическую” улыбку; вывод, который можно сделать из этих пристальных наблюдений, сложно назвать оригинальным: он человек не земной, а небесный. И правда: такое ощущение, что они воспринимают его как пришельца – гуманоида, но не вполне человека.

О том, что творилось во время этих встреч в голове у самого Юрия Алексеевича, остается только догадываться. Постороннему может показаться, что “работа”, которую он выполнял на “второй орбите”, по своей незатейливости очень напоминала его “деятельность” на первой. Что от него требовалось – так это кататься в открытом автомобиле хоть в дождь хоть в вёдро, поэнергичнее махать рукой, пошире улыбаться в камеру, проявлять аппетит (ведь кормили не просто от души – кормили с выдумкой: салатом “Восток”, супом “Ракетным”, жарким “Орбита”, тортом “Гагарин” и мороженым “Юрий”; это подлинное меню в Сан-Паулу), иногда переодеваться в национальную одежду (в Японии в кимоно, в Либерии туземцы напялили на него полосатый халат, водрузили на голову головной убор из перьев, а в руки сунули копье, которое велели держать покрепче), механически, но с чувством воспроизводить один и тот же рассказ о своем полете, минимально поддерживать светскую беседу – ну и вовремя брить щеки, чтобы не слишком много людей поцарапались при поцелуях.

На самом деле от него требовалось кое-что другое: быть иконой.

Надо понять, что он не был готов для этой работы. Одно дело быть предметом внутреннего, автохтонного культа; особенности этой ситуации он мог обсудить с Буденным, Ворошиловым, Маресьевым, Каманиным, наконец; и совсем другое – подвергнуться конвертации; стать воплощением карго-культа для настороженной и склонной к скептицизму западной общественности.

Возможно, его готовили быть героем; возможно, он даже проходил инструктаж по улучшению своих манер у некоего московского профессора Хиггинса – но никто не объяснял ему, как быть поп-звездой, голливудским селебрити; да и кто, спрашивается, в Советском Союзе мог объяснить ему это; генерал Каманин, что ли? Одно дело махать рукой с мавзолея, стоя рядом со Сталиным или Хрущевым, – и совсем другое вести беседы с английской королевой и Джиной Лоллобриджидой. Кого они могли нанять консультантом, который объяснил бы Гагарину, как отвечать, когда тебе говорят, что месяц назад здесь был американский президент и посмотреть на него пришло вдесятеро меньше людей, чем на тебя? Когда девушка показывает на тебя пальцем и визжит от восторга: “Ой, у него же на щеке порез от бритвы!” Кого? Элвиса Пресли? Марлона Брандо?

Вся эта жизнь рок-звезды тоже была невесомостью – средой, такой же неприспособленной для советского гражданина, как космос; и разумеется, Гагарину приходилось кувыркаться в ней и застывать иногда в очень нелепых позах. Что его выручало, так это высокая – выше, чем у среднестатистического человека – стрессоустойчивость, позволявшая ему не слишком явно шарахаться от магниевых вспышек. Стрессоустойчивость – и способность к адаптации к сложным условиям. Он мог компенсировать незнание языков постоянной улыбкой, отсутствие светских навыков – осторожной галантностью; неловкость от попадания в незнакомую ситуацию обычно сглаживалась незатейливым политическим юмором (“Берясь за гладко выструганные небольшие деревянные палочки для еды, которые заменяют японцам и ложку, и ножик, и вилку, Юрий Алексеевич пошутил: «Самое лучшее оружие в мире!»”[47]{13}).

В чем он не всегда был силен – так это в ответах на вопросы. Его пресс-конференции – о которых мы еще расскажем отдельно – производят удручающее, а иногда и комичное впечатление. Он худо-бедно мог сделать доклад на заданную тему (как правило: мой полет и его значение для партии и правительства) или произнести пятиминутную приветственную речь, уснащенную нечеловеческим количеством идеологических и псевдофутурологических клише (“Недалек тот час, когда в космос и на другие планеты Вселенной полетят обитаемые корабли и лаборатории и в одних экипажах с русскими будут также…” – далее текст в зависимости от того, в какой столице он в данный момент находился). Но на пресс-конференциях приходилось отвечать экспромтом на конкретные, часто нарочно неудобные вопросы – и вот с этим Гагарин не справлялся катастрофически.

И тем не менее он не смущается и прет как на буфет, даже если очевидно проигрывает противникам по технике.

– Мистер Гагарин, скажите: какие марки вин и коньяков вы предпочитаете?

– На дегустацию вин и коньяков у меня нет времени.

– Танцуете ли вы твист?

– К сожалению, не располагал временем, чтобы научиться.

– Американские источники сообщают, что их новейшая ракета “Сатурн” гораздо мощнее советской и сможет закинуть на Луну целый локомотив.

– А зачем на Луне локомотив?{70}

– Что бы вы почувствовали, если бы вас поцеловала Софи Лорен?

– То же самое, что и вы, если она, конечно, поцелует{27}.

Стрессоустойчивость, да; но ведь и факторов стресса было гораздо больше, чем можно себе представить. Что ему запоминается из чудовищной круговерти первого дня в Лондоне? “Женщина с розовыми волосами”. Боже правый.

С другой стороны, следует осознавать, что окружение было далеко не столь враждебное, как мы предполагаем сейчас, экстраполируя на ту эпоху нынешнюю ситуацию. У Кингсли Эмиса был – мало кем ныне читаемый – роман “Русские прятки”, в котором описана оккупированная русскими Англия – полностью деградировавшая, впавшая в дикость и невежество, вплоть до того, что англичане забывают свой язык. Странным образом, единственными, кто пытается удержать их в цивилизованном состоянии, оказываются офицеры русских оккупационных войск – напоминающие скорее благородных офицеров из “Войны и мира”, чем варваров. Разумеется, это гротеск и сатира, в которых все наоборот, – однако еще и роман, свидетельствующий о том психологическом контексте, в котором очутился Гагарин.

Гагарин приезжал на Запад вовсе не в статусе бедного родственника, которому повезло, что вот и его позвали на этот праздник жизни, а как представитель державы-победительницы – во-первых, со своей, вполне конкурентоспособной культурой; во-вторых, державы, в зоне досягаемости ядерного оружия которой находились слишком многие. При этом в начале 1960-х СССР не казался Западу всего лишь “Верхней Вольтой с ракетами” – скорее уж речь шла о “советском Джаггернауте”{59}. Это была “модная” страна, страна-opinion-maker[48]; чего нельзя было сказать о самой Британии. Британии, которая находилась в жесточайшем кризисе самоидентификации. Которая осознала, что колониальная система на глазах терпит крах – и, соответственно, привычная модель развития – и экономического роста – больше не годится. Которая не прочь была насолить своей союзнице Америке – казавшейся слишком богатой, слишком вульгарной, слишком пресыщенной, слишком самоуверенной и слишком надменной.

Приезд Гагарина был отличным поводом дать понять, что при желании у Британии найдутся другие партнеры – посговорчивее и повежливее. И у русских был хороший фронт-мен – поярче, чем у американцев, с их занудой космонавтом Шепардом и смазливым, но склизким, ассоциирующимся с мафией, ФБР и ЦРУ Кеннеди.

Надо сказать, официальные лица, британский истеблишмент, допустив саму возможность визита, по мере его протекания испытывали все более возрастающий дискомфорт и растерянность. И немудрено, – представьте, если бы в 1961 году в Москву приехал бы американский натовский офицер – и его вдруг стали встречать толпы с цветами. Запрещать ажиотаж? Спрашивать “кто последний” и тренироваться перед зеркалом улыбаться повежливее? В этом смысле поступок королевы – которая, в обход любого регламента, приглашает советского офицера к себе во дворец на ланч – выглядит исключительно дальновидным.

“Гагарин в Англии” – это пьеса, главный герой которой – Гагарин, но вообще-то она еще и про саму Британию, которая вдруг оказалась в очень нестандартных обстоятельствах; про очень странное для обоих контрагентов ощущение.

* * *

The Herald Journal, 19 июля 1961 года:

На прошлой неделе газеты всего мира заполонили отчеты о тошнотворном спектакле, который устроила Великобритания – публично проституировавшая себя ради нового героя коммунизма, космонавта Юрия Гагарина. Этот спектакль был пощечиной Дяде Сэму и всем тем людям на планете, которые посвятили себя борьбе за свободу{20}.

Daily Mirror писала:

“Сегодня утром в 10 часов 30 минут майор Юрий Гагарин прибывает в Лондон. Гагарин храбрый человек. Он символ величайшей победы науки, которая когда-либо была достигнута”{2}.

Francis Spufford (“The Red Plenty”):

То был “советский момент”. Он начался, когда запустили спутник, в 1957-м, апофеозом его был 1961-й – когда Юрий Гагарин совершил первый в мире космический полет, но затем, после кубинского ракетного кризиса в 1962-м, года за два, он рассеялся в воздухе – вместе со страхом. Однако пока этот момент длился, у СССР была репутация, восстановить которую теперь практически невозможно{1}.

Стало известно еще в пятницу, что он приедет в Англию. Вчера, после сомнений о том, какой должна быть процедура встречи, британское правительство наконец решило, кто будет приветствовать героя с мировым именем, кого мы пошлем приветствовать от имени всего британского народа Гагарина, когда он сойдет с самолета. Его встретит не премьер-министр Макмиллан, не министр иностранных дел лорд Хьюм, не министр по вопросам науки лорд Хейлшем, а Френсис Ф. Тэрнбулл <секретарь канцелярии министра>. Объяснения, которые дают этому, заключаются в том, что Юрий Гагарин не глава государства. Но никто не считал, что Гагарин является главой государства. Однако остается фактом, что он совершил подвиг, перед которым меркнет все, что когда-либо сделали Макмиллан или кто-нибудь из его министров…{2}.

Во вторник 11 июля самолет с Юрием Гагариным прибывал на лондонский аэродром Сентрал{2}.

Park City Daily News, 15 июля 1961 года:

Это был второй визит Гагарина на Запад – первый состоялся в прошлом месяце, в Финляндию, – и один из немногих после его полета, когда перед ним не раскатывали красную ковровую дорожку. “Никаких указаний на этот счет мы не получали”, – заявил служащий аэропорта{4}.

Александр Солдатов (посол СССР в Великобритании):

Когда до приземления советского самолета оставалось около одного часа и мы сели в машину, чтобы ехать в аэропорт встречать Юрия Алексеевича, главный секретарь английской королевы позвонил по телефону и спросил меня по поручению королевы, сможет ли, по нашему мнению, майор Гагарин принять приглашение на обед в Букингемский дворец 14 июля, в пятницу. Мы ответили, что, по нашему мнению, сможет, но окончательный ответ мы дадим сразу по прибытии Юрия Алексеевича в Лондон{61}.

Time, 12 июля 1961 года:

Улыбающийся, одетый в новенькую, с иголочки серо-оливковую униформу советских ВВС, Юрий Гагарин выпрыгнул из турбореактивного аэрофлотовского Ту–104 в аэропорту города Лондона, куда он прилетел, чтобы поспособствовать продвижению московской торгово-промышленной ярмарки. Великобритания устроила ему пышный прием. Тысячи людей выстроились вдоль 14-мильной дороги в Лондон – чтобы взглянуть на первого в мире космонавта{5}.

Поскольку друзья Советского Союза в течение нескольких дней помещали в газете Daily Mirror схему маршрута Юрия Гагарина от аэропорта до советского посольства, то население Лондона имело возможность заранее выстроиться по пути следования наших машин{61}.

Они махали ему руками и скандировали “Гагарин” – так что его кортежу, состоявшему из автомобиля и сопровождавшего его мотоэскорта, приходилось прилагать определенные усилия, чтобы протиснуться сквозь толпу. Стоя в открытом серебристом “роллс-ройсе” со специально отчеканенным номерным знаком YG 1, Юрий махал в ответ и улыбался изо всех сил{5}.

Олег Куденко (“Орбита жизни”):

Знакомые журналисты говорили мне потом, что специальный номерной знак отбивался только один раз – по случаю приезда в Лондон нового американского президента Кеннеди{6}.

Этот номерной знак с поразительной поспешностью был заказан организаторами выставки – Industrial and Trade Fairs Limited, несмотря на совет Форин-офиса отказаться от этой идеи, – на том основании, что даже президент Кеннеди и его жена, которые были в Лондоне с визитом за месяц до того, не удостоились подобной чести. Несмотря на то, что номер YG 1 уже был продан некой знаменитости за пять фунтов стерлингов, сотрудники Industrial Trade Fairs Limited связались с дежурным сотрудником Министерства транспорта и получили ответ, который сочли утвердительным. Так Минтранс и Форин-офис, к своему удивлению и разочарованию, впервые обнаружили этот номерной знак уже по дороге в аэропорт, когда было слишком поздно вмешиваться{67}.

Том Вулф (“Нужная вещь”):

В течение трех недель после нового триумфа Советов – полета Гагарина – одно ужасное событие следовало за другим. Соединенные Штаты направили марионеточную армию кубинских беженцев свергнуть просоветский марионеточный режим на Кубе, а вместо этого последовало унижение, известное как залив Свиней. Конечно, это событие не имело непосредственного отношения к космическому полету, но оно усилило ощущение того, что сейчас не время совершать храбрые и отчаянные поступки, соревнуясь с Советами. Печальная истина была такова: наши парни всегда все портят{55}.

Glasgow Herald, 12 июля 1961 года:

Пышногрудая блондинка хвастается номером Юрия.

Пышногрудая блондинка-певица объявила сегодня, что советский космонавт Юрий Гагарин перемещался по Лондону в автомобиле с ее номером.

Вчера советский космонавт разъезжал в “роллс-ройсе” с уникальным номерным знаком – YG 1. YG 1 – Юрий Гагарин, первый человек в космосе. Однако номер YG уже зарегистрирован на имя Яны Гард, пышногрудой блондинки, исполняющей песни под творческим псевдонимом Яна. Она приобрела регистрацию на YG 1 пять лет назад за пять фунтов у предыдущего владельца – из соображений саморекламы, чтобы сделать свою персону более узнаваемой. Увидев фотографии Гагарина, на которых его приветствуют на автомобиле с известным ей номером, она обратилась к репортерам и задала вопрос: “А что он делает с моим номером?”

Официальная цель приезда Гагарина в Лондон – участие в Советской торгово-промышленной выставке-ярмарке; идея возить его с номером YG 1 возникла у Джеймса Брюстера, чья фирма занимается обеспечением положительного образа ярмарки в медиа. <…> Отделение Лондонского совета – органа, занимающегося регистрацией автомобилей и одобрившего номер Гагарина, выразило свое замешательство. “Понимаете, все делалось в такой спешке, – говорит представитель ведомства. – Этот номер – он даже вообще не лондонский. Он из графства Йоркшир. Похоже, тут мы дали маху”. Яна, ранее использовавшая данный номер на трех своих предыдущих автомобилях, сейчас ездит с ним на спортивном “мерседесе” стоимостью 11 тысяч долларов.

“Мне кажется, он красивый и храбрый мужчина, – говорит она. – Я бы с удовольствием с ним повстречалась. И уж мы бы смогли с ним договориться, у кого больше прав на этот номер. Надеюсь только, что полиция не отберет этот номер и он не совершит чего-то такого, после чего они начнут разыскивать меня”{8}.

В тот момент, когда он поворачивал на Кенсингтон-Хайстрит, толпа прорвалась через полицейские заграждения и выплеснулась на мостовую. В 100 ярдах от места происшествия одинокая фигура за забором Кенсингтонского дворца помахала космонавту рукой: то была принцесса Маргарет, которая прождала полчаса, чтобы хотя бы одним глазком увидеть Юрия{5}.

Николай Каманин:

Первый космонавт даже не предполагал, что своим поворотом в сторону ликующей массы народа он окажется “не совсем” джентльменом. Принцесса Маргарита с двумя своими приближенными 40 минут ждала появления героя под неперестающим дождем, а он не обратил на нее внимания. Ведь она была на той стороне, где возвышались особняки и дворцы{9}.

Надо сказать, что принцесса Маргарет была не чужда космонавтики, например, 18 марта 1960 года она посетила британскую обсерваторию Джодрелл-Бэнк и передала по командной радиолинии сигнал на борт межпланетной станции Pioneer–5{10}.

Весь день… шла пресс-конференция на советской торгово-промышленной выставке в Эрлс-Корт…{2}

Эта ярмарка – ответ на недавнюю успешную британскую выставку в Москве; главная ее цель – собрать как можно больше немедленных заказов прямо на месте{11}.

Цель выставки – продвигать торговлю Британии и России{8}.

Ottawa Citizen, 12 июля 1961 года:

Русские демонстрируют свои товары. Похоже, модели – живые и пластмассовые – последняя советская уловка, применение которой должно помочь выиграть соревнование по мирному сосуществованию.

Две фигуристые блондинки, облаченные в последние наряды от Центрального дома моды в Москве, дважды в день элегантно прогуливаются вдоль подиума в холле Эрлс-Корт – и уже очевидно, что это главный хит советской торговой ярмарки…{11}.

Ottawa Citizen:

Совсем ку-ку из-за Гага[49]

Любимец дам Юрий Гагарин, совершивший одиночный полет в космос для Советского Союза, оказался в окружении советских девушек-моделей на русской ярмарке-выставке в Лондоне{11}.

Эта выставка – самая большая из тех, что Советский Союз когда-либо проводил за границей.

По словам представителей советской стороны, выставка дает полное представление о повседневной жизни в новой России – стране будущего.

По сравнению с ВДНХ лондонскую ярмарку отличают почти капиталистическая чрезмерность в расходовании средств и прямо-таки бросающийся в глаза буржуазный флер в дизайне.

Главный зал – “Космос”: здесь посетитель попадает в открытый космос. Мало того что здесь присутствует сам майор Гагарин – здесь же стоит и его космический корабль “Восток”, который кажется Солнцем, вокруг которого вращается Вселенная – и закручиваясь, сворачивается в соборную крышу Эрлс-Корт{12}.

Times, 12 июля 1961 года:

За ним, словно Ковчег Завета, предназначенный для того, чтобы молиться космосу, стояла модель спутника, опасно балансирующая на подставке, и полдюжине людей приходилось удерживать ее от падения{53}.

Среди выставленных экспонатов – новая малолитражка “Запорожец” – заднемоторный автомобиль, напоминающий гоггомобиль. Также выставлены модели “москвича” и “Волги”{12}.

Francis Spufford (“The Red Plenty”):

Не поленитесь представить себе некоторые выглядящие маловероятными, однако ж факты: в 1950-х СССР был одной из самых быстрорастущих экономик в мире, уступающей по скорости преодоления послевоенной разрухи только Японии. И данные эти взяты не из официальной советской статистики того времени – и даже не из алармистских приписок ЦРУ, а вычислены получившими доступ к архивам историками-скептиками. На протяжении второй половины 1950-х советская экономика росла на 5, 6, 7% в год. Как не без иронии указал Пол Кругман, показатели роста СССР в 1950-х вызывали точно такие же тревожные комментарии, как сегодня – рост экономики Индии и Китая. Понятно, что “рост” не означал в советском контексте в точности то же самое, что, скажем, в Америке (в среднем 3,3% в год за тот же период) или в Британии (в среднем 1,9%). Советский рост рассчитывался по-другому, он в большей степени проявлялся в тяжелой промышленности и не обязательно подразумевал соответствующее увеличение жизненного уровня{1}.

…Секции, посвященные атомной энергетике, синтетическим тканям и резинам…

Фэшн-шоу. Не то чтобы Диору или Бальману пора нервно грызть ногти, однако ярмарка неопровержимо свидетельствует о том, что советская модная индустрия сильно выросла за последние годы{11}.

На пресс-конференции в холле моды ярмарки очень многие поклонники Юрия натолкнулись на газетчиков Флит-стрит – самых матерых, проворных и агрессивных в мире, – которые, однако, насилу сподобились задать хоть сколько-нибудь профессиональные вопросы{5}.

Британские ученые после обстоятельного рассказа Гагарина о полете “Востока” и решенных при этом проблемах подарили ему два тома научной переписки Исаака Ньютона и фотографию радиотелескопа в Джодрелл-Бэнк, который следил за полетом советского космического корабля по орбите{13}.

Пока Юрий Гагарин осматривал выставку, у выставочного здания толпились тысячи лондонцев. Попасть же сюда смогли лишь те немногие счастливчики, которым удалось достать билет еще накануне. Рвение англичан понятно. Попав на выставку в Эрлс-Корт, они как бы окунулись в советскую действительность. Разумеется, особым интересом пользовался зал космических исследований с макетом звездного неба под куполом. Напряженно вслушивались и молодежь, и люди старшего поколения в голос диктора, рассказывающего о том, как советский человек проникает в космос. А сколько вопросов было задано первому космонавту, когда он выступал на пресс-конференции!{2}

Сам Юрий тактично уклонялся от разного рода нелепых вопросов – вроде того, снятся ли ему кошмары (ответ: нет, не снятся){5}.

Нет, ничего подобного никогда с ним не было. Спал он вполне нормально, и вообще ему ничего такого особенного не снится{14}.

Одна женщина спросила его, можно ли использовать для исследования космоса женщин. Юрий – обладатель блестящих ярко-синих глаз – был сама галантность: “Это могло бы быть очень кстати, так как у женщин более развито чувство прекрасного, чем у мужчин. Соответственно, если уж мужчине полет показался прекрасным, то женщине, надо полагать, он покажется еще более прекрасным”{5}.

Как он себя чувствовал, когда стал знаменитостью? “Я по-прежнему обычный смертный. Моя «Золотая Звезда», звезда Героя Советского Союза, имеет номер 11 175. Это означает, что 11 174 человека сделали нечто очень достойное передо мной”{5}.

Например, у мистера Хрущева – три “Золотых Звезды” и еще он Герой Социалистического Труда{14}.

Николай Денисов (“Хорошо, хорошо, Гагарин!”):

Среди многих вопросов, заданных на пресс-конференции… был и такой: “Кто в СССР является главным руководителем всех работ по изучению космоса?” – “Никита Сергеевич Хрущев, – под всеобщие аплодисменты четко произнес Гагарин. – Мы, советские космонавты, называем его первооткрывателем космической эры”{13}.

Хрущев его просто обожал. Как-то, помню, Юра позвал меня с собой на одно мероприятие, где все “шишки” собрались. Один Никита Сергеевич запаздывал. И вот входит он, шляпу кому-то отдал и первым делом, не замечая никого из членов политбюро, бросается к Гагарину обниматься{17}.

На выходе из Эрлс-Корт он появился с букетом гладиолусов.

Толпа скандировала: “Юрий, Юрий!” Майор обезоруживающе улыбался, а одна женщина, в восторге от того, что смогла разглядеть в герое космоса хоть какую-то человеческую слабость, выкрикнула: “Он порезался, когда брился!”{53}

Еще до того, как массовая сцена была закончена, дюжина женщин упала в обморок – и из-за давки, и испытав на себе воздействие сексуальной привлекательности Юрия{5}.

Одна из девушек, посмелее прочих, пробилась сквозь толпу охотниц за автографами – и запечатлела на загорелой щеке Гагарина поцелуй. Это была 23-летняя Оливия Брайден: “Теперь я вошла в историю – я первая английская девушка, которая его поцеловала. Я решилась на это сразу, как только его увидела – он стал самым первым из тех, кто заставил затрепетать мое сердце”{18}.

The Southeast Missourian, 13 июля 1961 года:

В среду вечером миловидная британская медсестра, работница стоматологической клиники, поцеловала советского космонавта Юрия Гагарина – после чего объявила его “самым целуемым человеком во вселенной”. “О, до чего же это было прекрасно, невероятно! – сказала 23-летняя Оливия Брайден. – Я без ума от него. Я запомню это на всю жизнь”. Оливия выпрыгнула из засады на русского (рост пять футов пять дюймов) в тот момент, когда тот, намереваясь покинуть советское посольство, направлялся к стойке ресепшна. Она обвила руки вокруг его шеи и звонко, с оттяжкой, чмокнула его в щеку. Юрий, женатый мужчина, чья супруга осталась в Москве, выглядел смущенным. И не только он – но и советские телохранители. Они сграбастали девушку в охапку и оттолкнули ее обратно в толпу, собравшуюся, чтобы поглазеть на космонавта. Гагарин – которого советский премьер Хрущев целовал после полета как в щеки, так и в рот – быстро восстановил потерянное было самообладание. Он улыбнулся, залез в автомобиль и стер со щеки помаду носовым платком.

“Да, у меня есть бойфренд, – сказала Оливия репортерам, – и я сомневаюсь, что он будет в восторге от этого”{19}.

The Herald Journal, 12 июля 1961 года:

Гагарин не кто иной, как солдат коммунизма. А вот для британцев, похоже, не имеет значения то, что он за честь почтет сбросить на свободный мир водородную бомбу. Нет, им нет дела до того, что он обратит в рабство даже ту молоденькую британскую медсестру, которая в порыве инфантильного энтузиазма поцеловала его{20}.

Колумнистка “Дейли телеграф” Уинифред Карр написала: “Его отношение к нам – наиболее приятное в майоре Гагарине. Раз уж мы делаем из мужчины кумира – ему недостаточно быть храбрым, красивым и хорошо воспитанным. Раз уж мы женщины, то нам хотелось бы думать, что и мы ему нравимся”.

“Он не только рад был встретиться с нами, – написала Ольга Франклин, русскоговорящий репортер Daily Mail, – он по-настоящему демонстрировал это”. Также она сообщила, что Гагарин заставил ее почувствовать себя “королевой”{18}.

Майор Гагарин – космонавт с сексапилом. Девушки, с которыми побеседовали наши фотографы, выглядели романтично-счастливыми и демонстрировали воодушевление не меньшее, чем если бы им удалось встретиться с Элвисом Пресли или Марлоном Брандо{8}.

Гагарин похож на Линдберга. Как и у Гагарина, у того были свежее лицо, мальчишеская фигура и скромная, обезоруживающая улыбка. <…> Однако учитывая то, что русский успех был чрезвычайно существенной частью пропагандистской войны, Юрий Алексеевич умудряется вносить свой вклад в эту победу с чрезвычайно линдбергианской светскостью и грациозностью{18}.

Go gaga over Gaga?

За три дня своего визита в Лондон русский космонавт Юрий Гагарин очаровал больше сердец, чем Чарлз Линдберг в 1927 году.

Домохозяйки и школьницы осаждали его на улицах{18}.

…Буквально покорили англичан, уж не говоря об англичанках, которые даже выбегали в бигудях из парикмахерских и радостно приветствовали: Юрий! Юрий!{61}

Главным сувениром-бестселлером советской торговой ярмарки в Эрлс-Корт была цветная открытка с изображением космонавта. Первое, о чем спрашивали знакомые всякую журналистку, которой удалось прорваться на его пресс-конференцию, было: “Ну как он? В самом деле такой хорошенький?”{18}

Джонатан Коу:

Когда я писал роман “Какое надувательство!”, мне нужно было найти какое-то важное событие для мальчика, который родился в начале 1950-х. И мне показалось, что самое очевидное – сделать так, чтобы его героем был Гагарин{22}.

Вчера вечером 27-летний космонавт страдал от болей в правой руке, которой он поприветствовал более двух тысяч человек. После семидесяти минут непрерывных рукопожатий на приеме в русском посольстве он был таким уставшим, что вынужден был удалиться для отдыха непосредственно перед началом второго приема.

К тому моменту, когда он доехал до русского посольства, герой космоса был практически погребен под цветами{23}.

Он ускользнул от последней назначенной встречи – обеда в роскошном отеле “Дорчестер” с бизнесменами, торгующими с Россией. Представитель советского посольства сказал: “Майор Гагарин устал и отправился спать”.

Однако же вскоре после десяти часов вечера космонавт отбыл в официальном автомобиле в сопровождении трех человек, причем за ним следовал еще один посольский автомобиль, внутри которого находилась группа модно одетых женщин. Было объявлено: “Майор Гагарин и дамы после прогулки по Вест-Энду отправятся танцевать”.

Источник добавил: “Боюсь, если я сообщу вам, с кем и куда он едет танцевать, самое малое, что случится со мной, – это потеря работы”{24}.

Майор Гагарин примерно час колесил по центральному Лондону… Ему удалось остаться неузнанным. В 23:15 машина подкатила обратно к русскому посольству. Тамошний источник сообщил: “Майор Гагарин очарован вечерним Лондоном”.

Daily Sketch процитировала космонавта, который, принимая ключ от номера, сказал у стойки регистрации: “Проклятая рука меня добьет” (“Оh, my hands are killing me”){24}.

Times, 13 июля 1961 года:

…Гостеприимство, граничащее с истерией…{53}

Николай Каманин (“Летчики и космонавты”):

…Позволю себе так выразиться, “погружение в океан всечеловеческого преклонения”. Напомню: в начале 60-х годов XX века на планете не было человека популярнее Гагарина{56}.

Вот возле него появился какой-то высокий, сухопарый, с засученными до локтя рукавами рубашки человек средних лет. Протянув Юрию Алексеевичу какую-то бумагу, он попросил:

– Плиз, мистер Гагарин… Плиз, автограф…

Движением, ставшим привычным, Юрий Алексеевич достал из внутреннего кармана кителя авторучку, чтобы поставить свою подпись. Но тут же, попристальнее вглядевшись в поданный ему зеленоватый листок, отрицательно покачал головой.

– Nou, – сказал он. – It is dollars… nou автограф.

Человек в рубашке с засученными рукавами оказался американцем, остановившимся в отеле “Британия”, а протянутый им листок для автографа – стодолларовой купюрой. Многие иностранцы и раньше просили Гагарина расписываться на их документах, на деньгах. Но Юрий Алексеевич, верный своему принципу, никогда этого не делал.

– Yes! It is hundred dollars… – обрадованно забормотал американец, услышав от Гагарина английскую речь. – Please autograph… It is verry good!..

– Nou, nou, – еще более настойчиво ответил Юрий Алексеевич. – It is verry bad!.. – и, вырвав из записной книжки чистый листочек, он расписался на нем, поставил дату и вместе со стодолларовой купюрой отдал американцу.

Тот остался недоволен таким оборотом дела. С сожалением посмотрев на Гагарина, который, по его мнению, не понимал, что представляют для их владельца 100 долларов с гагаринским автографом, он спрятал деньги в бумажник и, принужденно поклонившись, направился к выходу[50]{13}.

Дневник Юрия Гагарина:

Летим в Англию. Посадка в Лондоне. Теплая встреча в аэропорту… Далее как в карусели. Пресс-конференция, вручение золотой медали космического общества, разговор с лордом Дройдом о пользе грудного молока в воспитании ребенка… Все хотят видеть, потрогать, похлопать. Даже рука устала от приветствий… Ha приеме видел женщину с розовыми волосами…{26}

Ю. А. Гагарина пригласил в гости профсоюз литейщиков Англии{27}.

По дороге в Манчестер майор Гагарин в течение шести минут управлял самолетом Viscount компании British European Airways “Сэр Исаак Ньютон”{23}.

Ровно через три месяца после полета на корабле “Восток” стройная фигура Юрия Гагарина показалась на трапе британского авиалайнера Viscount. Взлетно-посадочная полоса манчестерского аэродрома была заполнена толпами встречающих; то и дело срабатывали вспышки фотокамер… Самолет вынужден был заходить на посадку сквозь плотные облака; свирепый ливень хлестал асфальтированную дорогу; цилиндры и фраки ожидающих появления космонавта чиновников насквозь промокли. Однако чего дождь так и не смог охладить – так это теплоту улыбки Гагарина и неподдельный энтузиазм сотен людей, которые собрались в зале прилета: люди напирали на ограждения и пытались любой ценой занять место, откуда хотя бы одним глазком можно было разглядеть их кумира{3}.

Юрия Гагарина приветствовали жители Манчестера – крупнейшего порта и промышленного города Англии. На летном поле аэродрома собралось множество людей во главе с лорд-мэром города мистером Биггсом. Несмотря на дождь, а он назойливо нас преследовал в ходе почти всей поездки, толпы манчестерцев стояли плотными шпалерами на протяжении нескольких миль пути к штаб-квартире профсоюза литейщиков{9}.

Приехав в Манчестер в проливной дождь, Юрий увидел толпу встречавших его людей и настоял, чтобы на пути в город крыша его кабриолета Bentley была опущена.

“Раз они могут стоять под дождем, – сказал он, – значит, и я могу”{5}.

“Наименьшее из того, что я могу сделать для этих людей, – промокнуть вместе с ними!” Мы приехали в профсоюз литейщиков насквозь промокшими – “продрогшими до костей”, как в таких случаях говорят русские. Однако тот феноменальный энтузиазм, с которым британцы приветствовали первого человека в космосе, быстро согрел нас{28}.

Прибытие советского офицера ВВС вызвало в Манчестере настоящий ажиотаж – такого здесь уже много лет не было. Толпа сбила с ног переводчика Гагарина и едва не опрокинула самого космонавта{29}.

Маленькие дети наряжались в самодельные космические скафандры и сбегали с уроков, чтобы помахать ему с тротуара. Девочки-подростки заполнили платформу, построенную для него в Траффорд-парке, и высовывались за полицейские ограждения, которые окружили аэропорт Рингуэй и офисы в Брукс Бар – чтобы получить автограф, подарить букет цветов или сорвать поцелуй. Матерые фабричные рабочие сломя голову мчались, чтобы пожать ему руку или похлопать его по спине, пробормотать неумелые слова восхищения, а команда “Манчестер Юнайтед” прервала тренировку, чтобы выйти с тренировочной базы и помахать “Магеллану Космоса”. После серых лет послевоенной суровости это казалось почти волшебством – появление первого человека, который преодолел границы Земли и рассмотрел “сквозь иллюминаторы <своего космического корабля>… бриллиантовую россыпь ярких, ярких, холодных звезд”. Мэри Макклеллан, ехавшая на митинг на заводе Metrovickers тем утром, думала, что по контрасту с одетыми в серое бизнесменами и одетыми в темные комбинезоны рабочими Гагарин, в своей ярко-зеленой униформе, производил невероятное впечатление; и выглядело это так, будто его сняли на цветную пленку – настолько резко контрастировал он с той монохромностью, которая его окружала{3}.

Узнав об этом, многие англичане отказались от различных поездок, чтобы остаться дома и увидеть первого космонавта.

Потом состоялась многотысячная встреча с рабочими машиностроительного завода “Метрополитен-Викерс”. Рассказывают, что до начала митинга Юрия Алексеевича привели к литейщикам и он, в нарушение программы встречи, попросил у них разрешения провести плавку. Английские литейщики с недоверием отнеслись к этой затее космонавта. Но Гагарин успешно справился с плавкой, вызвав одобрение признанных мастеров своего дела{27}.

Будучи и продуктом, и выражением всего лучшего, что было в зрелой советской системе, он, казалось, воплощал собой нового “Социалистического Человека” и восхищал свою аудиторию в профсоюзных офисах своими словами о том, что “в глубине души так и остался литейщиком”. Получив в дар почетное членство союза рабочих литейного завода и медаль, украшенную обнадеживающей надписью “Вместе отольем лучший мир”, Гагарин отдал дань “союзу, который является одним из самых старых в мире и имеет такие прекрасные традиции”, после чего пожелал его участникам всевозможных успехов в “отстаивании прав рабочего класса и работы во имя мира во всем мире”.

Он подробнее рассказал об этих своих чувствах в тот же день, но позже, в речи, обращенной к рабочим на заводе “Метро-Викерс” – на тот момент это было крупнейшее промышленное предприятие в Западной Европе, – умело обходя большинство не имеющих компромиссного решения проблем холодной войны, Юрий подчеркнул потребность в сокращении вооружений и мирном сотрудничестве в продвижении границ науки и техники и в преследовании политики понимания разрядки. Он объяснил, что, “хотя на борту космического корабля находился только один человек, потребовались десятки тысяч людей, чтобы полет оказался успешным. Более семи тысяч ученых, рабочих и инженеров точно так же, как вы, нарядились для того, чтобы отпраздновать успех полета”. И под громовые аплодисменты заключил: “В космосе хватит места всем… Я предвижу великий день, когда советский космический корабль сядет на Луну и из него выйдет группа ученых, которые присоединятся к британским и американским ученым, работающим в обсерваториях в духе мирного сотрудничества и соревнования – вместо того, чтобы думать о войне”{5}.

Пятьдесят лет спустя после встречи с Гагариным Стэнли Нельсон, работавший чертежником в КБ на Metrovicks, вспоминал, что Гагарин был единственным русским, которого он когда-либо видел. Несмотря на то, что тот был представителем страны, с которой в любой момент могла разразиться война, улыбающееся лицо Гагарина вызвало ответную улыбку у тысяч работников манчестерского Metrovicks, пришедших на встречу с ним в Траффорд-парк. Нельсон вспоминал, что “русскость” Гагарина в тот момент не имела никакого значения. “Обычному человеку все это неважно, пропаганда не пропаганда, он принимает людей такими, какие они есть на самом деле”{67}.

В Манчестере митинг закончился тем, что толпа грянула “For he’s a jolly good fellow” – “Ему, веселому славному парню”. После церемонии небо прояснилось и несколько тысяч человек принялись скандировать: “Хотим Юрия!” – пока он не появился на пороге офиса{23}.

…Советский культ космонавтов пользовался успехом не только внутри страны, но и на международной арене. <…> Они были реактивными посланцами глобальной советской кампании обаяния и как носители симпатий своей страны привлекали к себе внимание всего мира{54}.

Николай Каманин (“Летчики и космонавты”):

После митинга майора Гагарина пригласили в мэрию Манчестера. Машины продвигались медленно. Десятки тысяч людей стояли на всех тротуарах. У центрального подъезда здания мэрии военный оркестр исполнил гимн Советского Союза. Мистер Биггс, надевший по такому случаю золотую цепь, пригласил гостей на ланч. Даже и здесь манчестерцы решили отличиться. Ланч был сервирован на “коронационном сервизе”{52}.

Николай Каманин (“Гражданин Советского Союза”):

…Стоимостью в пять тысяч фунтов стерлингов{2}.

Тогда как Уайтхолл пытался продемонстрировать свою отстраненность, ситуация в Манчестере была в корне иной. Визит Гагарина был организован заранее, в его организации принимали участие местные гильдии, и его приветствовали гражданские лидеры, которые были вне себя от счастья; именно они и устроили космонавту щедрый прием в городском совете. Шел дождь, красный флаг развевался рядом с Юнион Джеком[51] над Альберт-сквер, и духовой оркестр принялся играть государственный гимн СССР – в честь первого космонавта.

В эпоху до “Битлз”, когда рок-музыка еще не заняла в культуре нынешнее прочное положение и, соответственно, амплуа рок-звезды еще не было вполне точно очерченным, первому человеку в космосе был гарантирован статус, обычно зарезервированный для визитов королевских особ и голливудских звезд.

Молодой Мартин Кеттл <будущее золотое перо газеты The Guardian> приклеивал постеры с Гагариным на стены своей спальни, в то время как на страницах The Times один корреспондент точно передал чувства многих, для кого “все эти космонавты были фантастической ахинеей”, трешем из пальп-фикшна, комиксов и радиопередач – пока вдруг “однажды утром вся эта белиберда” не сделалась научным фактом. Так кто же, вопрошал он, “откажется пройти несколько сот ярдов, чтобы увидеть этого невероятного человека, который явился к нам и говорит с нами”{3}?

Позднее известный английский общественный деятель К. Зиллиакус скажет: “Тем, кто считает, что в нашей стране живут сдержанные, холодные, несклонные выставлять свои чувства напоказ люди, нужно было бы побывать у нас, когда Англию посетил Юрий Гагарин. Вслед за Юлием Цезарем он мог бы сказать: «Пришел, увидел, победил»”{30}.

Если популярность Гагарина среди манчестерцев была бесспорна, то природа и долгосрочное политическое значение его визита по-прежнему вызывали сомнение, и их пришлось горячо обсуждать в течение следующих нескольких недель на страницах местной и центральной прессы. Комментаторы, и слева и справа, были единодушны в том, что этот визит не слишком изменил внутренний политический ландшафт и вряд ли смог стереть глубоко укоренившиеся предубеждения – или вызвать серьезную переоценку позиции Британии в холодной войне. Однако престиж рабочего движения в целом и Союза рабочих-литейщиков в частности очень сильно поднялся после визита молодого космонавта. Гагарин был мощным символом силы организованного труда и социалистической мысли{3}.

…Непродолжительный полет, и Юрий Гагарин снова в Лондоне{9}.

Тем временем британская желтая пресса, весь понедельник устраивавшая истерики на тему “должно ли британское правительство обеспечить Гагарину прием в качестве VIP-гостя”, сама устроила ему прием, достойный “Героя Соединенного Королевства”{51}.

Александр Солдатов (посол СССР в Великобритании):

…факт, довольно интересный и довольно характерный для атмосферы, которая была тогда в Англии. Однажды поздно вечером мне сообщили, что в посольстве ожидает т. Гагарина одна пожилая женщина, уже бабушка, которая приехала из Уэльса со своим внуком для того, чтобы вручить Юрию узелок со своими семейными драгоценностями, так как она не хочет, чтобы эти ценности попали во время будущей войны фашистам! Она хочет, чтобы эти драгоценности были использованы для дела укрепления мира. Мы напоили и накормили старушку и внука и постарались убедить вернуться со своими драгоценностями домой{61}.

The Palm Beach Post, 14 июля 1961 года:

11-летний мальчик кокни, одетый в космический костюм, поджидал его у дверей советского посольства. Когда русский спросил мальчика, как того зовут, паренек ответил: “Лучше я не буду говорить, а то, знаете, я сачкую. Прогуливаю школу, чтобы посмотреть на вас”. Рассмеявшись, Гагарин подписывает ему свою книгу{29}.

В нашем распоряжении было мало времени. Решили его посвятить осмотру города{9}.

Все интересовало Юрия Алексеевича, и он использовал каждую минуту, чтобы увидеть и узнать как можно больше…

В Музее истории Лондона среди витрин со множеством коронационных одежд королей Великобритании он обратил внимание на скромную витрину, где за стеклом лежали вещи русской балерины Анны Павловой… слепок ее ноги и белую балетную пачку с крупным драгоценным камнем.

Он посетил Гайд-парк, Кенсингтонский сад. Вспомнив понравившийся ему фильм “Мост Ватерлоо”, ездил на этот ветхий, ничем не примечательный мост{32}.

Предполагалось, что рано утром, еще до того как нахлынут туристы, экскурсия пройдет относительно спокойно. Но не тут-то было! Исторический лондонский Тауэр, этот древнейший замок, ставший лишь недавно своеобразным музеем, был буквально захвачен молодежью и школьниками{9}.

Расчет на тишину не оправдался. Громовой возглас “Едет!” потряс воздух, как только показалась машина с красным флажком. Попасть в крепость удалось не сразу. Пробиться сквозь ряды возбужденных, кричащих людей был бессилен даже фельдмаршал лорд Александер, который должен был встретить гостя у “Дома королевы”. Не помогла и конная полиция{2}.

На десять минут оказался из-за толпы узником тауэрского замка{31}.

Потом поездка в мэрию. Лорд-мэр Лондона сэр Уэли Коэн торжественно встретил советского героя у здания “Меншен-хауз”, расположенного в северном квартале Сити{2}.

По распоряжению лорда-мэра Лондона вся работа в офисах Сити была приостановлена – потому что все выбежали встречать гостя. “Для лондонского Сити это огромная честь, – сказал лорд-мэр, – встретиться с одним из величайших первопроходцев человечества”{28}.

Перед встречей с Макмилланом астронавт стал почетным гостем на приеме, устроенном в его честь членами Королевского космического общества.

“Он с охотой ответил на все наши вопросы, – сказал профессор У. Маккри, президент Королевского астрономического общества. – Он не стоял как истукан и говорил экспромтом. Он в состоянии был отвечать на вопросы так, как может только тот, кто знает свою тему. Он отличный наблюдатель”.

На вопрос, какой вопрос он задал космонавту, Маккри ответил: “Я спросил его об облаках, которые он видел в космосе”{31}.

Профессор Бернард Ловелл, радиоастроном, директор Джодрелл-Бэнкской обсерватории и радиотелескопа, заявил:

“Майор обсуждал технические вопросы техническим языком. Можно сказать, что он – продукт масштабных образовательных программ в России”{31}.

Реальный масштаб общественного энтузиазма по поводу визита, который состоялся в разгар холодной войны, в любом случае застал правительство врасплох. Правительство Макмиллана, которое первоначально отказалось пригласить космонавта в Великобританию, спешно прибавило дополнительный день к его графику и предложило сдержанную официальную санкцию тому, что первоначально воспринималось как спонсируемый тред-юнионами тур, целью которого было продвижение экономического сотрудничества между Востоком и Западом{3}.

Несколько позже Гагарина принял премьер-министр Англии Гарольд Макмиллан. Эта встреча не могла не состояться, поскольку английский народ уже высказал свое уважение и восхищение первым советским космонавтом{2}.

…Гагарина провезли по Моллу – чтобы встретиться с Макмилланом в Доме Адмиралтейства, где в тот момент находилась резиденция премьер-министра – Даунинг-стрит была на реконструкции. <…> Появление Гагарина привлекало огромные толпы людей, машущих британскими и русскими флагами – так что его кавалькада с мотоэскортом насилу смогла пробраться сквозь толпы приветствующих. Лондон находился в праздничном настроении. Макмиллан наблюдал этот шумный спектакль из верхнего окна в арке Адмиралтейства. “Да уж, – обернулся он к Джону Виндэму, – было бы гораздо хуже, если бы они послали собаку!”{34}

Макмиллан задал космонавту несколько общих вопросов, поинтересовался самочувствием, пригласил осмотреть кабинет и виды из окон квартиры.

Юрий Алексеевич преподнес в подарок английскому премьер-министру экземпляр своей книги “Дорога в космос” с автографом. Гарольд Макмиллан от имени правительства Великобритании подарил советскому космонавту серебряный поднос работы английских мастеров. Шестидесятисемилетний глава английского правительства проводил двадцатисемилетнего космонавта до машины и тепло с ним попрощался{2}.

“Юрий – чудесный парень”, – говорит Макмиллан.

Макмиллан охарактеризовал советского космонавта майора Гагарина как “чудесного парня”{35}.

Ему свойственна советская манера самому аплодировать в ответ на наши аплодисменты{14}.

…Гагарин, испытавший травматические переживания войны в детском возрасте, вызывал доверие как “посол мира”. Его дружелюбное выражение лица противоречило стереотипному образу свирепых и злых русских. Своим юношеским весельем и наглядным способом изложения ему удалось очаровать и расположить к себе людей во всех странах{54}.

Гагарин был приглашен на прием, устроенный в его честь Министерством авиации Англии. Государственный министр Дж. Эмери, маршал авиации Роналд Лиз и другие высшие чины Королевских военно-воздушных сил поздравили Ю. Гагарина. Здесь присутствовали многие известные английские летчики, авиационные командиры, деятели авиации. В общей беседе, которая проходила в дружественной обстановке, назывались имена наших пилотов-рекордсменов, отдавалось должное достижениям советской авиации. Ход всего разговора показал, что слава о наших Ту, Илах, Анах и других замечательных машинах, показанных на воздушном параде в Тушине 9 июля 1961 года, докатилась до Англии.

Разговор шел об авиации, покорении космоса. Но не только об этом. Нет-нет да и переходил на самую важную, самую злободневную тему – о мирном сосуществовании.

Выступление Н. С. Хрущева на приеме в Кремле 9 августа 1961 года:

Toт, кто так думает, он, видимо, сам боится, а мы войны не хотим. Мы все прошли. He склонились мы, когда немцы были под Москвой, когда были под Сталинградом, не склонились. Так что же вы думаете, если Аденауэр хочет нас напугать своим бундесвером, что мы можем поднять руки, мы можем сказать ему – если организуешь нападение на нас, немецкой нации не будет в этой термоядерной войне. Разрядка этих бомб будет на немецкой земле. Мы всё сделаем для того, чтобы защитить себя. Мы их постараемся пустить в дело, держать не будем{58}.

Николай Каманин:

Наивными выглядели попытки тех, кто пытался спрятаться за фразу, что мы, мол, солдаты и наше дело выполнять приказы, а не думать. Ведь когда английские летчики отражали атаки “юнкерсов”, они не только выполняли приказы, но и думали кое о чем. Да, мы дружили в военное время, когда у нас был один общий враг. Зачем же нам ссориться в мирное? Сейчас только безумцы не понимают, что такое война.

– Авиация у вас сильная, – говорили английские летчики в беседе с Ю. А. Гагариным.

– Русские летчики умеют драться. И авиационная техника у вас высокая. И… ракеты. И… вообще…{2}

Н. С. Хрущев:

Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если мы взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя выбить. Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу{64}.

Нам приятны такие отзывы, но мы говорим о другом, о том, что наши народы могут обо всем договориться, не размахивая бомбой{2}.

На приеме в Министерстве авиации министр подарил некурящему майору серебряный портсигар – и в качестве ответной благодарности получил книгу мистера Гагарина о его полете в космос{14}.

Когда Гагарин посетил Англию в июле 1961 года, в Кабинете состоялся крупный разговор об уровне королевского гостеприимства, которое надлежало выказать. Должен ли это быть официальный банкет в Виндзоре? Однако Хрущеву в 1956-м устроили в Виндзоре всего лишь чаепитие. Может быть, визит к королеве-матери в Кларенс-хаус?

Расписание королевы на тот момент было очень плотным, и запрос пришел очень неожиданно. Наконец Гагарин был приглашен к королеве в Букингемский дворец на один из регулярных ланчей, на котором в тот раз должны были присутствовать Бад Флэнэган из Crazy Gang и лорд Маунтбаттен{34}.

“Поехали в Букингемский дворец” – в этих его словах чувствовалась едва ли не обреченность; своей почти уже всемирно известной улыбкой Юрий напомнил, что нас ждет главное событие его визита в Британию{28}.

Перед оградой Букингемского дворца выстроились около семи тысяч человек{4}.

Встречали его по торжественному ритуалу, заложенному два столетия назад. Сменялись караулы, менялись местами гвардейцы, одетые в золотые мундиры и высокие шапки из медвежьего меха, эффектно двигались всадники. Парадный вход начинался с широкой лестницы, по бокам которой были узкие лестницы, на них стояли встречающие и детская коляска, в которой находился сын королевы Эндрю. Гагарина и сопровождающих его людей провели в небольшую гостиную. Начальник имперского штаба лорд Маунтбаттен, обращаясь к Юрию Алексеевичу, сказал:

– Я уже пожилой человек. Много видел на своем веку, многое, что мне пришлось пережить или испытать, останется в памяти на всю жизнь… Но есть событие, которое наиболее глубоко запало в мою память, и я горжусь им. Это было в дни моего далекого детства: королева Великобритании держала меня на руках… Эндрю тоже всю жизнь будет помнить, как он в коляске встречал первого в мире космонавта{27}.

Александр Солдатов (посол СССР в Великобритании):

Как бы подчеркивая большое значение, которое они придают визиту Юрия Алексеевича Гагарина, королева сказала, что впервые в истории королевской семьи всем слугам и придворным служащим было разрешено выстроиться в вестибюле, с тем чтобы они могли поприветствовать Юрия Алексеевича. Лорд Маунтбаттен спросил меня, заметил ли я на правом фланге выстроившихся слуг ребенка в детской коляске, подчеркнув, что это был младший сын королевы принц Эндрю, так как королева хотела, чтобы Эндрю, когда будет уже стариком, смог бы с гордостью говорить, что он видел первого в мире космонавта…{61}

Николай Денисов (“Хорошо, хорошо, Гагарин!”):

В приемном зале, устланном огромным ковром бледно-зеленых тонов, с окнами, выходящими в подстриженный на английский манер парк, нас уже ожидало десятка два джентльменов и дам. Каждый из этих людей, пожимая руку Гагарину, бормотал свое имя, но, признаться, ни мы, ни Юрий Алексеевич не запомнили их. Да и зачем? И без того было понятно, что это представители лондонской знати, удостоенные высокой чести увидеть советского космонавта не где-нибудь на улице, а в королевских апартаментах{13}.

Королева сформировала свой список гостей на ланч еще до визита Юрия в Лондон{37}.

Приглашения для большинства гостей разлетелись задолго до дня визита Гагарина, поэтому пристроить пять дополнительных гостей оказалось настоящей головной болью для дворцовых администраторов – которым пришлось полностью перетряхивать план рассадки. Из уважения к русским гостям или еще по каким-то причинам, но для торжественного обеда был выбран зал 1844 – имеющий давнюю историю связей с Россией. В 1844 году королева Виктория принимала почтивших Лондон визитом императора Николая Первого и его супругу именно в этом зале – и возможно, это было королевской оплошностью: ведь нынешние русские гости представляли Советский Союз, который в ходе кровавой революции и Гражданской войны сверг императорскую власть. Впрочем, если гости и ощущали некоторую неудовлетворенность этим обстоятельством, то, похоже, не чувствовали себя вправе опротестовать решение хозяев{67}.

Нас – тех, кто сопровождал его в Букингемский дворец к королеве, было трое: советский посол Александр Солдатов, генерал-лейтенант Николай Каманин и я, его переводчик{28}.

В числе других гостей были комик Бад Флэнэган, главная надзирательница самой крупной в Британии женской тюрьмы (миссис Джоанна Келли) и начальник альпинистской экспедиции, который привел команду, покорившую Эверест (сэр Джон Хант). В ожидании выхода хозяйки приема мы понемногу потягивали разносимые лакеями какие-то напитки{13}.

“В это время без всякого предупреждения в гостиную вошла приятная женщина средних лет, очень просто одетая, без каких-либо украшений и следов косметики – это была королева Англии. Рядом с ней шли ее муж – принц Филипп и десятилетняя дочь”{27}.

Но вот дворецкий, широко распахнув боковую дверь, громко провозгласил:

– Ее Величество Елизавета Вторая.

Все затихло. Но кое-кто из присутствовавших не мог сдержать улыбки. В дверях появилась сначала маленькая пузатенькая собачонка какой-то очень невзрачной породы. Вбежав в зал на своих коротеньких лапках, она деловито внюхалась в воздух, фыркнула и, покрутившись на одном месте, уселась напротив двери, как бы поджидая хозяйку и всем своим видом словно сообщая ей – здесь, мол, все в порядке{13}.

– Как вам понравились Лондон и его жители? – спросила королева у советских гостей.

– До сих пор об англичанах я судил по романам Диккенса и Голсуорси, – ответил Гагарин. – Они всегда представлялись мне замкнутыми, невозмутимыми. А тут мы встретили людей с открытыми улыбками и горячими сердцами.

– Вы правы, – заметила Елизавета. – Форсайтов становится все меньше и меньше. Другие времена – другие нравы{49}.

Александр Солдатов:

Принц Филипп интересовался некоторыми техническими подробностями, в частности, вопросом о том, как обеспечивается устойчивость космического корабля{61}.

Алексей Леонов:

В 61-м ему <Гагарину> Италия вручала орден. И он меня с собой взял в посольство на улицу Веснина. Золоченые канделябры, ножки у мебели гнутые, все кланяются… Юра речь говорит. И тогда я впервые услышал такие слова: “Дамы и господа!” И дальше: “Уважаемый господин посол!” Он же никогда не был ни в каком посольстве! Я просто рот раскрыл, как же это здорово и как красиво! Потом он подошел, послихе ручку поцеловал. “Юрка, откуда у тебя это?” – спрашиваю. А он смеется: “В «Консуэло» вычитал”. После и английская королева удивлялась, откуда у него такое воспитание{42}.

Чтобы справиться с немотой, иногда охватывающей подданных, оказавшихся лицом к лицу со своим монархом, конюшие могли намекнуть народу на возможные темы для бесед. “Ее Величество может спросить, далеко ли вам приходится ездить на работу. Будьте готовы ответить на этот вопрос, можете к нему же добавить, добираетесь ли вы на поезде или автомобиле. Она может спросить, где вы оставляете машину – здесь? Или – откуда вы? Сложившийся круг вопросов: продолжительность рабочего дня, расстояние от дома до работы, место рождения”{43}.

…Королева спросила Гагарина:

– Полетит ли в Советском Союзе в космос девушка?

– Обязательно, – ответил Юрий Алексеевич, – ведь у нас полное равноправие.

Сфотографировались на память, что по этикету не положено королеве. Журналистам она пояснила:

– Я сфотографировалась с небесным, то есть неземным, человеком и поэтому ничто не нарушила{9}.

…Приглашенных, в числе которых, кстати сказать, был и один из весьма популярных в Англии комиков – артист Лондонского мюзик-холла. Замечу попутно, что он не упустил возможности для собственной рекламы, опубликовав пространные интервью о завтраке и своей, в значительной степени высосанной из пальца, беседе с советским космонавтом. В общей сложности мы пробыли в Букингемском дворце свыше двух часов{13}.

В меню были яйца пашот, сырный соус и седло барашка с гарниром и приправами. Флэнэган меж тем сообщает, что Гагарин “набросился на еду. Боже, видать, парень и впрямь проголодался!”. Позже он добавил: “Отличный парень, ничего дурного про него не скажешь. Очень непритязательный”{67}.

– Юрий Алексеевич не знал, как пользоваться столовыми приборами, – рассказывал один из журналистов. – Все лорды испытывающе глядели на Гагарина: как он будет ими пользоваться? Космонавт понял это и говорит им: “Давайте есть по-русски”. Берет самую большую ложку и кладет ею какой-то салат себе в тарелку. Королева, как воспитанная дама, говорит: “Господа, давайте есть по-гагарински”. Тоже берет большую ложку… Потом, в минуту откровения, сообщает Юрию Гагарину: “Я и сама не знаю, как ими пользоваться. Мне лакеи подают, какую нужно”{26}.

А знаете, какой был случай со мной? Букингемский дворец, встреча-завтрак с английской королевой. Протокол древний, строгий. Удостаиваются утреннего завтрака с королевой очень и очень немногие. За столом двое, королева и я – ее гость; слева и справа лежит непомерное количество предметов, которыми надо пользоваться в зависимости от подаваемого блюда. С улыбкой говорю: “Ваше величество, я впервые на завтраке с Ее Высочеством Королевой, простой, еще вчера старший лейтенант, простите меня, если невольно нарушу этикет”. Королева улыбчиво отвечает: “Дорогой господин Гагарин, я родилась и выросла в этом дворце, но поверьте, я до сих пор так и не знаю, в какой последовательности надо пользоваться всеми этими вилками и ножами”. И шепотом добавляет: “Вы берите каждый раз вилку и нож, которые лежат с края”{15}.

Владимир Лебедев (руководитель медико-психологической подготовки космонавтов в Звездном):

Позже Гагарин рассказал нам следующую историю. Как деревенский паренек, о королях и королевах он знал только по сказкам. А тут королева после официального приема пригласила его на ланч. Юра рассказывал: ему настолько хотелось убедиться, что это живая королева, что под столом он потрогал королеву чуть выше колена. Та улыбнулась и продолжала пить кофе. Леша Леонов тогда изрек: “Юра, ты травишь!” Гагарин не стал ничего доказывать. Когда я стал писать мемуары, то вспомнил об этом рассказе и мне захотелось проверить, шутил ли Юра. В английских газетах, освещающих его визит, сообщалось, что королева высказала восхищение героизмом Гагарина и даже нарушила протокольную часть. Она восторженно подошла к космонавту и стала его тискать руками. Кроме того, королева сфотографировалась с Гагариным, чего ей по статусу не положено было делать, поскольку тот был из простолюдинов. Но королева вышла из этого положения, сказав, что Гагарин, слетав в космос, стал небесным человеком{46}.

Quebec Chronicle-Telegraph, 16 июля 1961 года:

В обращении с женщинами Гагарину свойственна традиционная для русских застенчивая формальность{18}.

– А как, миледи, понравился вам наш Гагарин?

– О! Он подлинно обворожителен… Я читала в газетах, что едва ли не все наши молодые лондонки уже успели влюбиться в него… Это и немудрено. Кстати, а сколько ему лет? Двадцать семь. Как жаль, что я уже не настолько молода, как та отважная девушка, которая вчера расцеловала Гагарина возле вашего посольства…

– Что вы, миледи! – сделал ей довольно неуклюжий комплимент один из нас. – Глядя на вас, можно сказать: вы – ровесница нашего героя.

– Благодарю вас. Я и не подозревала, что русские могут быть так милы{13}.

Из дневника Гагарина:

Завтракал у королевы в Букингемском дворце. Во как! Королева приняла хорошо. Была обходительной, корректной. Подарил книгу “Дорога в космос”… Обрадовалась…{47}

Заголовок в Daily Mail:

СДЕЛАЙТЕ ЕГО СЭРОМ ЮРИЕМ! Присвойте ему рыцарское звание!{5}

Ходжа Ахмад Аббас (“Пока не достигнем звезд”):

Визит Юрия в Лондон был, несомненно, очень важным для развития англо-советских отношений, ибо впервые так много англичан сумели увидеть простого советского человека, не являющегося ни политиком, ни идеологом, и в то же время типичного представителя советского народа. Но не менее важным был этот визит и для советских людей. В конце концов, если не считать дипломатических визитов руководителей правительства, впервые простой советский человек попал в среду английских капиталистов, аристократов и “джентльменов”. Он встретился с ними, как с равными, и был признан ими за его выдающийся подвиг, составляющий не меньшую гордость всего его народа. Советские люди были очень довольны теплым, великодушным, восторженным приемом, который оказали Гагарину все слои британского общества, и тем, что их молодой человек сумел держать себя с достоинством в таком необычном окружении и выйти победителем. “Теперь они будут знать, что такое простой советский человек”, – сказал мне молодой советский журналист, глядя на фотографии в “Дейли уоркер”, на которых был запечатлен прием Юрия в Лондоне{46}.

Из дворца Гагарин поехал на Советскую торговую выставку, где произнес удивительную речь, обращенную к пяти тысячам британских мальчиков и девочек, пришедших на ярмарку:

“Я надеюсь, многие из вас здесь, в этом зале, смогут совершить космические полеты – как пассажиры, пилоты, ученые, участники космических миссий – но, наверное, все-таки большинство в качестве пассажиров…”{63}

…Когда программа встреч, поездок, пресс-конференций была уже исчерпана, мы несколько часов посвятили посещению Хайгейтского кладбища, где покоится прах основателя научного коммунизма – Карла Маркса. Дорога туда пролегает через рабочие кварталы. И хотя поездка эта не значилась ни в каких планах, трудовой народ Лондона понимал: советский космонавт не сможет улететь из британской столицы, не побывав на могиле Карла Маркса. Вот почему в тот день на всех улицах, прилегающих к Хайгейтскому кладбищу, толпились строители, докеры, металлисты, электрики, железнодорожники…{49}.

St. Petersburg Times, 16 июля 1961 года:

Толпа из трех тысяч человек наблюдала за тем, как Гагарин возложил на могилу Маркса букет из красных роз и белых гвоздик и отдал честь. Затем он простоял по стойке смирно в течение двух минут под проливным дождем – после чего вернулся в машину{37}.

Строгий памятник Карлу Марксу окружили тысячи людей. Проникнутые глубоким чувством классовой солидарности, они молча наблюдали, как первый в истории Земли космонавт-коммунист возлагал на могилу первого коммуниста планеты венок живых цветов с лаконичной надписью на ленте: “От Юрия Гагарина”. Весь как-то подобравшись, с пристальным взглядом серо-синих глаз, повидавших беспредельность звездного океана, он, поднеся руку к козырьку фуражки, строго стоял перед гранитным пьедесталом, на котором золотились бессмертные слова: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”{49}

Джон Зарнецки (cтарший исследователь по изучению проблем поверхности в проекте “Гюйгенс”, доктор):

Я учился в Хайгейте в северном Лондоне. Нас отпустили в школе на целый день, чтобы мы могли увидеть Юрия Гагарина. Почему-то все мои одноклассники сбежали играть в крикет или футбол или к своим Gameboy – или чем там еще увлекались дети в 1961 году. А я пошел на Хайгейтское кладбище. Этот парень прошел мимо нас – и он оказался гораздо меньше, чем я ожидал. На нем были военная форма и большая шляпа, которая делала его едва ли не карликом, и он стоял там. Он отдал честь, и я вдруг осознал, что этот чувак пробыл в космосе 93 минуты, – и от этого обалдел: реальная фантастика. Для меня это был решающий момент. Я подумал: и я тоже хочу быть, как он, даже притом что я не понимал, что к чему{40}.

В отражении этих стремлений Гагарин вызывал отклик у рабочего класса, жившего под постоянной угрозой термоядерной войны и пытавшегося ухватить дух нового, более открытого и яркого хрущевского СССР. То, что мечты о восстановлении отношений и социалистическом прогрессе, которые лелеет советский премьер-министр и его протеже, должны были в конечном счете испариться в ходе осуществленной Кеннеди блокады Кубы и возвращения к гонке вооружений, но летом 1961 года это ни в коем случае не было ясно. Приятная атмосфера, в которой проходил визит Гагарина в Великобританию, – в противоположность тяжеловесному, неуклюжему приему, позже, во время его в целом провального визита в гомулковскую Польшу, – обеспечила то, что репутация СССР у британской публики, похоже, оказалась на тот момент лучше, чем в любой другой после мая 1945-го день; тогда как советские фирмы, которые выставлялись в Эрлс-Корт, заключили рекордное количество контрактов со своими обеспокоенными коммерческими конкурентами{3}.

Francis Spufford (“The Red Plenty”):

Это не были ряженые революционные крестьяне, размахивающие красными флагами и произносящие на митингах страстные речи, как это представлено в иконографии фильмов Эйзенштейна; и это не был Советский Союз Иосифа Сталина – государство всеобщей мобилизации, массового террора и сурового тоталитарного труда. Вдруг, неожиданно, появилось место, не особенно веселое, но разумно организованное, немилитаристское – и высокотехнологичное, с лабораториями и небоскребами, которое делало все то же самое, что на Западе, но при этом грозило, пока “момент” длился, сделать это самое все – лучше{1}.

Хрущев выиграл ценный пиар-успех на Западе, в то время как для самого Гагарина визит был настоящим триумфом: подтвердились его дипломатические навыки и та политическая роль, которая на него была возложена и которая пока еще не стала обременительной. Однако, наверное, самый долгосрочный эффект его пребывания в Британии и тот, которым, вероятно, был бы больше всего доволен сам Гагарин, было семя идеализма и надежды, которое он заронил в сердца и умы британских рабочих. Этого, по крайней мере, было достаточно, чтобы преодолеть самые отталкивающие реалии эры холодной войны и дать понять, что дальше будет лучше{3}.

К концу недели мальчишеская улыбка космонавта и неизменная скромность завоевали всю Великобританию{5}.

На фоне Берлинского кризиса, эскалации конфликта во Вьетнаме и неудавшегося американского вторжения на Кубу это непосредственное излияние народного чувства в честь советского авиатора, который действовал как неофициальный посол, может на первый взгляд казаться неуместным. Однако при ближайшем рассмотрении причины того теплого приема, который был оказан Гагарину, понять нетрудно. Контраст между стареющими советскими лидерами и Юрием – который был молодым, динамичным и очаровательным – был разительным. Ему были свойственны неиспорченное обаяние, яркая индивидуальность, он был общительным – и его слава надежно опиралась на его личную храбрость, его навыки и знания, спортивность. В результате он нравился одинаково мужчинам и женщинам, молодежи и старикам{3}.

На выходе из здания советского посольства 27-летний майор ВВС, намеревающийся проследовать в лондонский аэропорт, попал в кольцо из неистовствовавшей от восторга толпы из двух тысяч человек. Женщины расталкивали друг друга, чтобы оказаться рядом с его открытым лимузином. Некоторые с криками падали на землю. Кустарник и зеленые насаждения были растоптаны, а лужайка перед посольством была, по существу, уничтожена. Сам Гагарин, как и ранее, сохранял спокойствие и с невозмутимой улыбкой приветствовал толпу, размахивая своей фуражкой{66}.

Весь путь до самолета Гагарин стоял в открытом “роллс-ройсе”, махал рукой и улыбался толпам приветствовавших его людей на улицах{62}.

Ту–104 уже готовился к взлету, чтобы увезти его домой, однако приветственные крики тысяч людей, собравшихся на крыше здания аэропорта, практически заглушали рокот реактивных двигателей лайнера.

В тот момент, когда Гагарин начал подниматься по трапу, навстречу ему бросились механики и члены экипажа – чтобы попытаться пожать ему руку, похлопать по спине и обняться с ним.

Его отъезд был драматическим апофеозом пятидневного приема – одного из самых восторженных из тех, что когда-либо был оказан иностранцу в Британии{66}.

Уже во время пребывания <в Англии> Юрия Алексеевича Гагарина английская пропаганда старалась внушить англичанам мысль, чтобы они не отождествляли “личные достоинства” Юрия Алексеевича Гагарина с политикой СССР{61}.

По возвращении в Москву Никита Хрущев, осмысляя триумф Юрия, возможно, сообразит, что было бы лучше всего, если бы первый полет Гагарина в космос стал бы и последним: Юрий, дока по части связей с общественностью, – явно слишком яркий талант, чтобы впустую растрачивать его где-то в космосе{5}.

Советский астронавт майор Юрий Гагарин присоединится к галерее бессмертных в Музее восковых фигур мадам Тюссо. Источник сказал, что статуя Гагарина будет выставлена в следующем месяце и займет место рядом с советским премьером Хрущевым{50}.

The Herald Journal, 13 июля 1961 года:

Гагарин – коммунист. И все те, кто приветствует коммунизм, напрашиваются на проблемы, верят они в это или нет. Возможно, Британия просто играла роль хорошего спортсмена. Британцы известны своим отношением к спорту. И вот они протянули свою руку человеку, намеренно посвятившему себя уничтожению капитализма и распространению коммунистического владычества в самых дальних уголках Земли. Им все равно, что они – инструмент в руках того, кто пообещал американцам – и, соответственно, британцам, – что их внуки вырастут при коммунизме, хотят они того или нет{20}.