Если в последних минутах полета было нечто величественно-люциферическое: низвержение ангела, обожженного звездным огнем, то после приземления жанр происходящего вдруг резко сменился. Космос был пространством тотальной неизвестности – после входа же в атмосферу Гагарин очутился не просто на планете Земля и даже не просто в СССР, а – надо же, как будто Бог ему ладонь подставил – под Саратовом, в хорошо знакомой местности; то есть вот он летел-летел себе от Африки на северо-восток, долетел до России, еле-еле, совсем уже по инерции, спланировал над Волгой – и плюхнулся на другой стороне, совсем рядом с восточным, соответственно, – летел-то с запада – берегом. На Google Картах можете посмотреть, насколько близко от обрыва к реке; и все, что происходило с ним дальше, было вот именно что приземленным, в хорошем смысле.

История про то, как он в своем скафандре напугал старушку, судя по всему, была его коронным анекдотом, “цыганочкой с выходом”; многие припоминают, как Гагарин “весело, в свойственной ему юмористической манере рассказывал о приземлении”{4}. На самом деле не так уж все было и весело; называя вещи своими именами, он приземлился едва живой, чуть не задохнувшийся. И на первой своей фотографии – причем сделанной даже не сразу, а уже где-то через час, наверное, Гагарин выглядит как человек, побывавший в эпицентре какого-то страшного космического катаклизма: лицо опухшее, заплывшее, уставшее; и хотя тому есть научное объяснение{35} – под воздействием перегрузок мягкие ткани, в том числе лица, деформируются, расплющиваются, но ощущение такое, что за ним все еще видна космическая дыра, из которой он выпал; незакрывшаяся дверь.

Подробности приведены ниже; пока скажем лишь, что у космического полета стихийным образом возник новый аспект – о котором мало кто задумывался на стадии планирования: реакция землян на появление человека из космоса. Надо понимать, до какой степени странным для населения было это событие – допускающее самый широкий диапазон толкований: от подбитого американского шпиона до потустороннего существа, решившего вторгнуться в земную реальность. Разумеется, было бы замечательно, если бы саратовские механизаторы продемонстрировали всего лишь невозмутимость в сочетании с хорошими манерами и поприветствовали космонавта в духе Генри Мортона Стэнли, обнаружившего в дебрях Африки пропавшего доктора Ливингстона: Major Gagarin, I presume?[31] Однако то, что происходило в окрестностях деревни Смеловки, никоим образом не напоминало встречу двух викторианских англичан. Вокруг человека с оранжевым парашютом моментально возникла кутерьма; темп жизни вдруг резко увеличился; массы пришли в движение, словно сотрясение поверхности от столкновения с живым метеоритом придало им импульс.

Это важно – Гагарин стал веществом, вызывающим в социуме бурную химическую реакцию; представьте себе кусок карбида, брошенный в воду. Существует удивительная фотография – на которой нет самого Гагарина, но видно, как сотни людей бегут по полю к месту его приземления; это похоже не столько на почуявшую сенсацию толпу, сколько на “великую миграцию” животных по африканской саванне: бескрайние равнины, до самого горизонта заполненные крупной живностью; задвигавшаяся, потекшая биомасса.

Очень существенная деталь: из обычного человека Гагарин превратился в “бестселлер” вовсе не на Красной площади и даже не во Внукове, когда шел докладывать Хрущеву по красной ковровой дорожке, а сразу же, лишь только коснулся земли; “социальная эпидемия”, гагариномания началась непосредственно в поле. Она была стихийным, практически не срежиссированным явлением. Гагарин в том виде, в котором он просуществовал дальнейшие семь лет, не был продуктом советской пропаганды.

Пропаганда лишь использовала тот факт, что там, в космосе, у Гагарина появилось некое магнетическое свойство: его словно опрыскали там “совершенными духами”, вызывающими всеобщую любовь, – вроде тех, что изобрел персонаж романа “Парфюмер”. Отныне каждый человек на Земле начинает ценить время, проведенное в обществе Гагарина, – притом что от него самого в ответ ничего не требуется. Гагарин становится кем-то вроде живого будды; с его стороны достаточно одного присутствия, улыбки, приветственного жеста. Он излучает нечто эдакое, “a certain je ne sais quoi”; возможно – раз уж мы все равно прибегли к макароническому стилю, семь бед, один ответ, – это как раз то, что называется “glamour of space”. С этого момента в воспоминаниях о нем начинают доминировать “евангельские” ноты: это почти всегда благая весть о встречах с ним. Все его действия фиксируются и хронометрируются. Люди начинают воспринимать его жизненную траекторию как детерминированную (ага – он не случайно приземлился там же, где учился летать). Вокруг него возникает особая микросреда, внутри которой люди перестают стремиться к личной выгоде и ведут себя экономически иррационально – все хотят не получить что-то от него, а дать, подарить, преподнести, пожертвовать ему что-то.

В сюжете о гагаринском приземлении обычно акцентируют историю о неточно зафиксированном месте, о том, замкнул он круг вокруг Земли или не замкнул, о лжи с катапультированием – однако все это мелочи, на которые могут обращать внимание лишь те, кто сознательно не хочет понимать, о какого рода событии идет речь. В конце концов, никто не устраивал воскресшему Христу или укравшему огонь Прометею пресс-конференции относительно того, как именно они вернулись из мира мертвых и с Олимпа соответственно, – в спускаемом аппарате или катапультировались в какой-то момент? Нелепо подменять метафизические проблемы инженерными; и глупо не заметить происшедшей трансформации, не увидеть, что, по сути, из старшего лейтенанта Гагарин превратился ни в какого не в майора, а в гения, в художника, в творца, в существо, способное преобразовывать духовные свойства окружающей среды. Такого рода заявления могут показаться неуклюжими метафорами биографа-халтурщика, некритически усвоившего формулировки из советской пропагандистской литературы; однако если у каких-либо событий есть не только буквальное значение, но и “высший смысл” – то, уж конечно, это именно тот случай. Сюжет о гагаринском приземлении годится не только в качестве материала для отчета Госкомиссии.

Православная Пасха в 1961 году праздновалась 9 апреля.

12 апреля, соответственно, было средой Пасхальной недели. Разумеется, важно не то, что была среда, а то, что была весна, что было утро, что он упал на пашню – ну да, как проросшее зерно, как вернувшееся солнце, как воскресшие Осирис, Адонис, как Христос; невозможно не обращать внимания на всю эту удивительным образом совпавшую символику, на то, как фантастически ловко он, среди прочего, вписался в календарный миф о возвращении-воскрешении. Во всем, что происходило под Смеловкой, не только была пронзительная новизна, но и присутствовало странное ощущение дежавю, чего-то уже однажды происходившего; слишком много совпадений. Полет был своего рода распятием, а возвращение – Пасхой. И все это движение растревоженных масс – тоже, некоторым образом, напоминает “явление Христа народу”; да даже запрет сразу после приземления на поцелуи – на что, в сущности, это было похоже? Правильно: где-то мы это уже слышали. Noli me tangere.

Если вы полагаете, будто все эти подозрительные совпадения – тоже “умер” и “воскрес” весной, тожe сын плотника – никому не приходили в голову, то вы ошибаетесь.

Гагаринское перемещение “на небо” и обратно стало объектом пристального внимания не только конкретных элит (научной и военной), но и народа в широком смысле. Возможно, сегодня кому-то кажется, что “в народе” Гагарин воспринимался исключительно как материал для частушечников: “Я сидела на Луне, чистила картошку, вдруг Гагарин прилетел, заиграл в гармошку”. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы обратить внимание на то, как легко известная триада “Циолковский – Королев – Гагарин” накладывается на христианскую тернарную модель “Отец – Сын – Дух”; и, конечно, люди подмечали эту озадачивающую “рифму” – и, размышляя о феномене Гагарина, учитывали ее. Для тех, кто имел желание покопаться в “совпадениях” поглубже, открывались самые широкие возможности. Анна Тимофеевна и Алексей Иванович – как Мария и Иосиф; немцы в Клушине – как Ирод; переезд в Гжатск – как бегство в Египет; а уж до чего похож был воздвигнутый на месте приземления “временный обелиск”, с фотопортретом товарища майора, на кенотаф – лучше и не вспоминать. Авторы распространенных в СССР бессовестно китчевых палехских миниатюр “о Гагарине” просто артикулировали, на самом деле, то, что все интуитивно и так чувствовали. Мало кто имел возможность заявить об этом вслух – но подсознательно все понимали, на что все это похоже. На что-на что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась в России.

Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о “человеке на борту”; мало ли о чем сообщают по радио; да и там ведь не объясняли самое главное – а зачем он летал в космос? Какой во всем этом смысл?

Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью – хотя, теоретически, они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации “ГЛОНАСС”; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос – покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если Солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще.

Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?

У Василия Шукшина есть напоминающий платоновский диалог рассказ “Космос, нервная система и шмат сала”, в котором двое существ в оболочках деда и внука – один скептик, второй прозелит – пытаются нащупать, в чем же состоит “космический императив развития человечества”{4}. Они приходят к поразительному ответу – исчерпывающе объясняющему ажиотаж, возникший в момент гагаринского приземления:

“– А чего они туда летают? Зачем? <…>

Ну, во-первых: освоение космоса – это… надо. <…> Мы же еще не знаем, сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде живут существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.

– Жениться, што ли, друг на дружке будете?

– Я говорю – в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно открыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай”.

Еще полвека назад недомолвки компетентных органов, касающиеся нюансов приземления Гагарина, вписывались привередливыми экспертами в книгу о “космической лжи Советов” самыми крупными литерами из возможных. Тот факт, что Гагарин ударился о пашню не в капсуле, а ногами, на парашюте, катапультировавшись из металлического шара на высоте семи километров, стал поводом для стигматизации как самого космонавта, так и его “хозяев”: о какая бессовестная, какая аморальная ложь. Сейчас, даже если сдуть пыль с этого мало кому интересного тома, не вполне ясно: какая, в сущности, разница, в кабине Гагарин прилетел или держался руками за стропы; прилетел же, и именно оттуда, откуда нужно.

И раз руководство космической отраслью посчитало необходимым засекретить детали – по-видимому, у них были на то важные причины: например, чтобы не открывать кому ни попадя дислокацию действующей зенитно-ракетной части. Да даже если бы и не было, а просто из стандартной советской одержимости секретностью, – все равно это ничего не меняет. Называли же в проектной документации Звездного городка общественную баню “лабораторией повышенной влажности” – ну и что?

Любопытнее – раз уж зашла речь о расхождениях между “официальным” нарративом о полете и реальностью – вот что.

Крайне маловероятно, что Гагарин – как он сам потом с улыбкой тысячу раз рассказывал – наслаждался при спуске прекрасной погодой и распевал “во весь голос, что называется, на всю Вселенную: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает…»”{14}.

Во-первых, у него почему-то открылся не только основной, но и запасной парашют: очень опасно, резкое снижение управляемости, парашюты могут спутаться друг с другом и скрутиться.

Во-вторых, шлем его, с “СССР”, был герметичный, и тот воздуховод, по которому внутрь поступал воздух в “ракете”, при отделении от “шарика” оторвался, а клапан, через который внутрь мог поступить воздух из атмосферы, застрял где-то под оранжевым космонавтским костюмом – и в течение шести минут, дыша лишь тем, что осталось в скафандре, Гагарин судорожно пытается расстегнуться; ему помогло – точнее, его спасло – зеркало на рукаве: с его помощью он нашел в последний момент нужный тросик и открыл его{12{12; 1313; 15}15}.

В-третьих, его, и так полузадохнувшегося, на плохо управляемых парашютах, несло в студеную Волгу; между прочим, “при покидании корабля у него оторвало ранец с надувной лодкой и всеми припасами”{11}.

Неудивительно, что выглядел он во второй половине того длинного дня “каким-то расхристанным”{8}.

Вдохнув, наконец, порцию свежего воздуха, перед “окончательным” приземлением Гагарин успел приметить, что спускаемый аппарат, из которого его вышвырнуло, благополучно соприкоснулся с землей и чудом, замерев в десяти метрах от крутого откоса, не шмякнулся в реку – в километре от того, куда несло его самого, и в 280 километрах западнее, чем предполагалось и где его ожидали поисковики. Выяснится – из-за некорректной работы одного из приборов двигатель третьей ступени ракеты-носителя выключился только со второй попытки, от сигнала запасной системы, – и позже, “с перелетом”{64}. Курьез, однако, в том, что Гагарин узнал место – “железную дорогу, железнодорожный мост через реку и длинную косу, которая далеко в Волгу вдается”{10} – потому что за год до того он умудрился пройти парашютную подготовку именно здесь, под Саратовом.

“Случилось, как в хорошем романе”{30}, как сказано в его официальных воспоминаниях; что да, то да.

Из-за того, что Гагарин приземлился рядом с секретной ракетной частью – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное”, власти, от греха подальше, методично принялись наводить тень на плетень. Решение указать местом репатриации Гагарина на Землю адрес “у села Смеловка, в 26 километрах юго-западнее города Энгельса”{5} привело к тому, что это “ложное место приземления” стало “одним из символов Саратовской области”{20}. Сначала его оборудовали временным обелиском, а впоследствии отгрохали там помпезный мемориал – с уменьшенной копией вэдээнхашного “ятагана” – клинком в землю, с каменными истуканами, с барельефами двенадцати первых космонавтов, с вычеканенными портретами Циолковского и Королева и раллийной автотрассой.

Ответственные лица – выглядывавшие Гагарина “на линии Ростов – Куйбышев – Пермь”{3} – задним числом заявили, ожидаемо, что приземление произошло тютелька в тютельку в заранее подготовленном районе: “Мы, – плел полковник Борисенко, спортивный комиссар, чья задача была запротоколировать мировые рекорды, да вот беда: находившийся в 10:55 за сотни километров и от Смеловки, и от Подгорного{5}, – не отрывали глаз от неба, где с секунды на секунду должна была появиться оранжевая точка – купол гигантского парашюта. Вот он! Все ниже, ниже… Наш вертолет поспешил к месту посадки…”{5}

Подлинное место – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное” – находится в запустении; до 1993 года в части стояли передвижные пусковые ракетные установки и “радиотехническая батарея со станцией наведения и обнаружения”{1}. По заброшенному объекту – если кто-то любезно привезет вас туда; без наводки знатоков найти его сложно – можно свободно гулять, с некоторым риском сломать себе шею о разбросанные там и сям прямо в траве фрагменты руинированных зданий “режимного объекта”.

Там или сям, так или иначе, но в 10:55 Гагарин крепко стоял на Земле – испытывая, надо полагать, примерно то же чувство, что за 44 года до него автор прихваченной им в космос брошюры, который ночью с 25 на 26 октября 1917-го, одурев от происходящего, пробормотал: “Es schwindelt”. Голова идет кругом.

Социальная эпидемия, “нулевым пациентом” которой суждено было стать Гагарину, началась вовсе не во Внукове, в знаменитой сцене с развязавшимся шнурком, а раньше – непосредственно в поле. Первой партии тех, кто вступил в контакт с “Колумбом Вселенной”, – это были сельхозрабочие и военные, – повезло больше других: все они были обласканы прессой и с удовольствием делились приятными воспоминаниями о том, как еще за завтраком слушали по радио сообщения о “с человеком на борту” – а ближе к обеду увидели и “борт”, и этого самого человека (причем по отдельности).

Щедрее всех зачерпнули славы пожилая колхозница-татарка Анна Тахтарова и ее внучка Рита – которые осуществляли весенний высев клубней картофеля и одновременно рутинный выпас своей коровы Звездочки, когда увидели человека в шлеме, оранжевом демаскирующем костюме и с обрезанными парашютными стропами.

Он никуда уже не летел и медленно ковылял по направлению к ним – не первую сотню метров – по чавкающей под ногами свежей пашне, в неудобном скафандре.

Испугавшись странного существа, аборигены дали деру. Попытки навести мосты и внушить им, что он не представляет опасности (“Свой, свой, советский!”{10}), увенчались успехом не сразу – женщина неважно владела русским языком{23}.

Появление в небе двух парашютных систем со множеством оранжевых куполов не осталось, однако ж, незамеченным и другими местными жителями: группа случившихся неподалеку механизаторов принялась азартно комментировать шансы “пузыря” лопнуть при приземлении – после того, как “тракторист Яков Лысенко крикнул: «Хлопци, лэтыть щось такэ!»”{17}. Мнения механизаторов разделились: если одни полагали, что это может быть тот самый советский, который на борту и о ком говорили по радио, то другие, ссылаясь на тот же источник – “только что передавали”, – склонялись к идее, что, пока “Гагарин над Африкой пролетает”{24{24, 27}27} в их полях потерпел крушение некто другой: американский летчик – шпион, коллега недавно сбитого при похожих обстоятельствах Пауэрса.

Чтобы перевести решение вопроса о государственной принадлежности пришельца в практическую плоскость, группа механизаторов выдвинулась на место событий – причем по дороге разделилась: если одних больше заинтересовал железный шар, то других – его обитатель. Разговор с последним только-только начинал превращаться из натянутого в непринужденный, как появилось новое действующее лицо – получивший информацию от засекшей странный объект еще в воздухе части ПВО майор. “Взяв с собой вооруженного солдата, Гассиев выехал на задержание. Он предполагал, что в воздухе шпион”{3}.

Гагарин, увидев, наконец, представителя госвласти, сделал все возможное, чтобы втолковать ему, кто он и в чем заключаются его неотложные нужды. В ответ на формальный рапорт Гассиев объяснил, что Гагарин теперь уже не старлей, а майор… Тот расплылся в улыбке, лед растаял, о шпионской версии было забыто; новые друзья обнялись и от избытка чувств расцеловались; замок гермошлема до крови расцарапал подбородок Ахмеда Гассиева.

По дороге к части ПВО, где был телефон, они успели поболтать. “– Осознал, что совершил? – Пока нет. – Утерли нос Америке? – Не говори. Здорово утерли”{2}.

Мобильные политаналитики оказались очень близки к истине. “С точки зрения пропаганды, первый человек в космосе стоит, возможно, более ста дивизий или дюжины готовых взлететь по первому приказу межконтинентальных ракет”, – сопливилась “Нью-Йорк геральд трибюн”{24}. В тот же – и ряд следующих – день провел в Белом доме серию совещаний не кто иной, как президент Кеннеди. “«Если кто-нибудь может сказать мне, как их догнать. Давайте найдем кого-нибудь. Мне все равно, если он знает как, пусть это будет хоть сторож». Пристально поглядев на лица сидящих вокруг, президент добавил: «Нет ничего более важного». <…> Кеннеди испытывал во время встречи мучительную боль. Он… рухнул в кресло… постоянно ерошил волосы на голове, постукивал по зубам ногтями, совершал другие знакомые нам жесты, выдающие волнение”…{37}

Совершив контрольный звонок и поглядывая на часы – когда уже за ним пришлют вертолет, Гагарин избавился от скафандра, вручил эти самые часы – и заодно уж пистолет – на ответственное хранение Гассиеву, дал первый в жизни автограф (опять же Гассиеву, прямо в партбилете), отказался от рюмки “с дороги” и щедрого предложения покачать его, зато согласился сфотографироваться “с личным составом части и с ребятишками, детьми офицеров и сверхсрочников”{3}.

Не менее драматично разворачивались события на месте посадки “Востока”. Одним из первых к обуглившемуся с одного бока шару на мотоцикле прорвался один из тех же механизаторов – А. С. Мишанин, который и раньше слыл “большим знатоком всяческих механизмов”{22}. Осуществив несанкционированное проникновение в недра секретного объекта, Мишанин быстро освоился внутри и принялся нажимать, как он выразился, “штыри” и кнопки. Приборы по инерции жужжали, щелкали и верещали, и даже транспарант “Приготовься: Катапульта!” продолжал тревожно мигать{24}. Несмотря на то, что главная цель беглой ревизии механизмов космического корабля была установить, “как они работают: доброкачественно или недоброкачественно”{22}, наиболее острый интерес у него вызвал отдел с провизией. Золотистые тубы с разноцветными этикетками – соусы, пюре, супы – подействовали на исследователя космического оборудования настолько магнетически, что он не устоял перед искушением и принялся распихивать тубы по карманам и за голенище.

В этот момент снаружи постучали. То были хорошо знакомый читателю Гассиев, который уже отвез Гагарина в часть ПВО, и ракетчики из службы поиска.

На вопрос, кто он и что делает внутри, Мишанин, не растерявшись, представился: “Я космонавт номер два”. Именно это прозвище впоследствии надолго прилипло к нему{22}.

Гассиев запомнил внутри откусанное яблоко и карандаш на веревочке{23}.

Шар простоял в поле больше суток. За это время его изрядно потрепали – на сувениры. Вывезли его со второй попытки, на большом вертолете, прикрепив к кольцу с цепями{26}.

Тубы находчивый Мишанин принес домой и угостил детей; его не преследовали. Его коллег, однако ж, позарившихся на радиопередатчик и “лодку, мгновенно надувающуюся от маленького баллончика”, ждали неприятности. “Вскоре приехал хмурый капитан КГБ и сказал, что, если через полчаса НАЗ не принесут, он арестует все село. <…>

– Кажись, она рваная, – сказали похитители, но деревенское их лукавство не сработало – хмурый капитан молча бросил лодку в машину и уехал, не попрощавшись…”{24}.

В Энгельсе, куда Гагарина доставил очередной летательный аппарат, к космонавту сразу приклеилась огромная толпа. Он получил свой первый букет – флору в пожарном порядке понадрали прямо из цветочных горшков; телеграмму от Хрущева (попавшую в Книгу рекордов Гиннесса как самую дорогую в мире – крайне многословную); выпил не то два стакана виноградного сока из баночки{45}, не то бутылку лимонада{8}; съел яблоко; дал официальные показания про свои “три первых абсолютных мировых космических рекорда” (“рекорд продолжительности полета (108 минут), рекорд высоты полета (327,7 километра) и рекорд максимального груза, поднятого на эту высоту (4725 килограммов”){5}, доложил по телефону о выполнении задания главкому “Вершинину, Малиновскому, Брежневу и Хрущеву – именно в такой последовательности”{44}.

Хрущев, надо отдать ему должное, сразу почуял главное: “Своим подвигом вы сделали себя бессмертным человеком”{47}.

Несмотря на гагаринское заверение – “Вы правильно сказали, Никита Сергеевич, я чувствовал себя в космическом корабле хорошо, как дома”{47} – свидетели отметили, что в Энгельсе выглядел он неважно: “Видно было по глазам, что он прошел очень серьезные испытания. <…> Улыбка довольно часто появлялась на его лице, но было ясно, что он внутренне волновался”{46}; “Чувствовалось, что перегрузки для него не прошли даром: лицо у него было желтоватого цвета”; “какое-то серое, со щетиной”; “Гагарин старался держаться молодцом, но чувствовал он себя не очень хорошо. Его подташнивало, и он постоянно утирался платочком”; “Очень удивленный и смущенный таким количеством народа, он постоянно потирал голову, приглаживая волосы”; “Порой смотрел прямо перед собой и как будто ничего не видел”{8}; “выглядел сильно переутомленным”{53}; “Голос был усталый. На минуту откинулся в кресле, закрыв глаза. Потом встрепенулся и сказал: – А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда, посмотрю в следующий раз…”{24}. Врач Волович – который расщедрился и подарил Гагарину свой полярный меховой шлемофон; аксессуар через пару дней будет запечатлен на одной из самых “иконических” фотографий Гагарина – позже подтвердил, что космический полет вызвал у того огромную психическую нагрузку: “Жалоб было немного – на сильную потливость и небольшое чувство усталости” (“Полежать бы сейчас, отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется”){52}. Поразительно, что первый медосмотр удалось осуществить лишь через несколько часов после полета – в самолете Энгельс – Куйбышев.

Давление было “словно и в космос не летал” (“– А может, и правда не летал?”{52}, зловеще пошутил Гагарин, словно предчувствуя купание в океане не только человеческого обожания, но и недоверия) – но по дороге пульс космонавта несколько раз учащался. К самолету в Энгельсе им пришлось прорываться чуть ли не с боем; чтобы просто разглядеть Гагарина в “человеческом море”{16}, фотограф вынужден был забираться на столб; потом это море опрокинуло заграждения аэродрома и хлынуло на пассажирскую стоянку{42}.

В Куйбышеве космонавта встретили Каманин и Титов, а затем прилетел и Королев. Когда, после трогательных объятий, речь зашла о намерении Гагарина отразить в отчете о 108 минутах наличие чрезвычайной ситуации, Королев якобы дал понять, что не советует ему предавать это гласности – потому как “это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами – в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества”. Получив твердое обещание “любой ценой докопаться до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложить лично”, Гагарин успокоился – и остановился на формулировке: “Полет прошел нормально, техника работала отлично”{11}.

“Карантин” продолжался всего пару суток. За это время Гагарина вдоль и поперек исследовали медики, он много играл в бильярд[32], раз-другой примерял сшитый на заказ за несколько часов парадный мундир пошива местного военного ателье, прокатился на катере по Волге с заездом на остров, где – опровергнув мнения об утрате после полета физической формы – продемонстрировал на турнике исполнение “солнышка”{61} и поучаствовал в пикнике, который сложно назвать импровизированным (отдыхающие привезли с собой “…пакет с бутербродами, ящик с минералкой и две-три бутылки водки”{60}). “На обратном пути Гагарину предложили управлять катером, смеялись, что катер – не ракета, а Волга – не космос”{60}.

Проветрив голову, Гагарин принялся репетировать: Каманин изображал Хрущева, Гагарин тараторил рапорт – сначала излишне поспешно, но затем ему удалось найти баланс ритма, громкости и тембра. Возможно, успеху поспособствовали не только природный талант и режиссер, но и реквизит – потому что в числе прочих бонусов Гагарину удалось обзавестись новой майорской шинелью – некоего Анатолия Васильевича Кириллова{63}, который заказал ее индпошив еще в марте, но при попытке получить готовую продукцию в ателье выяснил, что оплаченное им обмундирование реквизировано в пользу первого космонавта СССР – уже отбывшего в Москву, на торжественную встречу.