– Зачем тебе револьвер? – спросил юноша.

– Чтобы научиться доверять людям, – отвечал англичанин.

Недалеко от штаб-квартиры MI-6 в закрытом клубном помещении ресторана, традиционно использовавшегося для конспиративных встреч с агентами, Клайв пил утренний кофе по-турецки. Он расположился в комфортном кресле в стиле чиппендейл с ножками-кабриолями. Перед шефом британской разведки на столике лежала папка, переданная накануне встречи помощником по резидентуре. В ней находилось сообщение от агента 18, который теперь сидел напротив своего работодателя.

– Весьма любопытный состав группы русских коммандос. Но главное – кто их возглавляет! В одном лице зять главы ГРУ, кровник нашего Нестора и сын полковника Ратникова, – плотоядно улыбался Клайв, растягивая удовольствие от кофе и полученной информации. – Это просто мечта драматурга! Жизнь – лучший романист. Мы обязательно должны взять Ратникова-младшего живым.

– Верю в сноровку сотрудников британских спецслужб, – ответил агент.

– Не нужно дистанции, Ева. Это и твоя задача. Только ты знаешь Ратникова в лицо, для нас он остается призраком.

– Никогда не жаловалась на заниженную самооценку, но сейчас она пробила верхнюю границу шкалы. Мне платят как агенту разведки, а не как ликвидатору диверсантов. Слабо без помощи хрупкой поэтессы справиться с четверкой русских офицеров многотысячному штату MI-6, ЦРУ, Скотленд-Ярда и Секретной службы американского президента с бюджетами под сотню миллиардов долларов? Или все так испугались «русского призрака»?

– Уж не влюбилась ли ты в этого супермена?

– Уж не заняться ли каждому своим непосредственным делом?

– Вот как, – разочарованно и раздраженно отреагировал Клайв, поставив пустую кофейную чашку на столик. Он пристально смотрел в глаза Евы, и лидары его сузившихся зрачков сканировали причины бунта. Ева не отводила глаз. Клайв продолжил диалог самым неожиданным для агента образом, начав цитировать стихи в оригинале:

Ева по-прежнему смотрела прямо в глаза Клайву. Внешне лицо ее было спокойным и бесстрастным, только скулы обострились.

– Неужели ты думала, что я не знаю финальной строфы стишка вашего Пастернака? Или не в курсе убийства Нестором твоего Ильи? Или твоих пророссийских взглядов? Как можно недооценивать британский пытливый ум?

– А я своих взглядов в четырнадцатом году и не скрывала. И в пытливости британского ума, Саймон, никогда не сомневалась. К чему эта нервозность спустя столько лет счастливого «брака по расчету»?

– Ставки слишком высоки, чтобы ошибаться. С кем ты, Ева?

– Никакой ошибки, я по-прежнему здесь, с тобой.

– Не время для шуток. На кого ты работаешь?

– Я чувствую себя на исповеди.

– Так оно и есть. Только исходом доброй исповеди в храме является отпущение грехов, а у нас в разведке – сохранение жизни.

– Все, что я могла потерять, я потеряла еще в Одессе. Все, что приобрела благодаря контракту с тобой, терять не в моих интересах.

– Не ответ. На чьей ты стороне?

– Похоже, лапидарностью сегодня не обойтись, – вздохнула Ева. – Британской пытливости не помешала бы английская проницательность. Новое назначение сделало тебя невротиком, ты стал кусать старых друзей. Речь не про сэра Чарльза.

– Это – запретная тема.

– Изволь. По правде говоря, Саймон, ты прекрасно знаешь, что я всегда на стороне собственной выгоды. Если допустить, что твои подозрения справедливы и Ева Домбровская, допустим, работает на другую разведку, то Нестор стал бы первой жертвой ее мести. Его тело никогда бы не нашли, как и следов палача. Это было бы сделано с филигранной жестокостью и с известным тебе педантизмом. Но Ева Домбровская двойным агентом не является и работает исключительно на родную ей Службу, а Нестор жив, здоров и вновь в деле. Ты спросишь: а как же с идейными взглядами молодой одесской поэтессы? Отвечу. Свою идейность я давно обменяла на другие милые мне недостатки, которые тебе, проницательному английскому джентльмену, прекрасно известны. Себяцентричность, аполитичность и комфортозависимость. Мне выгодно быть с MI-6 уже как четырнадцать лет. Не вижу оснований что-либо менять.

– Ты не ответила о Ратникове.

– Ах да. О супергерое. Ратников мне понравился как романтик, поэт и страдающий комплексом вины русский офицер. Он напомнил мне милый образ Николая Гумилева. Только Кирилл, увы, графоман. Слава богу, что он это осознает. Но, поверь, поводов для ревности или подозрений я тебе не давала.

Кажется, Клайв услышал наконец все, что хотел:

– Такой ответ меня устраивает.

– Странно, если было бы иначе. Ты ведь и сам такой, Саймон.

– Какой такой?

– Как я, мой милый и проницательный шеф. Как я. Эгоцентричный, аполитичный и комфортозависимый.

– Хорошо. Забудь про этот профилактический разговор. В случае предательства, как ты знаешь, с приговоренным агентом не ведут бесед. Осталось два часа до прилета Маска. Тебе пора.