Ничто не ново под луною:

Что есть, то было, будет ввек.

И прежде кровь лилась рекою,

И прежде плакал человек.

Первомай зашел в Одессу почти летним теплом ясного солнечного дня. С отметкой двадцать два на градуснике. Одесситы собирались на демонстрацию.

Юная и озорная, как ранняя весна, первокурсница Одесского государственного университета – изящная красавица с гордым профилем и вьющимися каштановыми волосами – выпорхнула из подъезда старого дома в Шампанском переулке, резво осмотрелась по сторонам и, никем из знакомых не замеченная, припустила по Французскому бульвару. Пронеслась, не останавливаясь, мимо пустой остановки – трамвай недавно ушел, – мимо родного филфака бегом до Одесской киностудии, где успела вскочить в обогнавший ее «пятый» трамвай. Мимо стадиона «Динамо», театра музкомедии, по Пантелеймоновской. Там выпрыгнула из трамвая и вновь влетела, но уже на двенадцатый маршрут. Всякий, кто видел ее, оборачивался, улыбался, радостно щурился, а то и по-белому завидовал той конечной цели, к которой спешила, бежала, опаздывала прекрасная дочь многонациональной Одессы. Но не только естественная красота, которой обильно наделили ее природа, родители и кровь разных народов, не только по-летнему легкомысленная одежда – ярко-красная льняная мужская рубашка с закатанными рукавами и широкая черная юбка – привлекали внимание и взоры одесситов. Умное тонкое античное лицо с открытым ироничным взглядом уже было вызовом мужскому самолюбию. Которое восставало, но смирялось и уступало дерзости молодости и скрытой взрывной энергии достойной уроженки Одессы-мамы.

Девушка соскочила с трамвайной подножки у переулка Маяковского и припустила сначала по переулку, потом вниз по Военному спуску, лихо взлетела по каменной лесенке на Сабанеев мост, выдохнула и перешла на быстрый, уважительный шаг возле желтого здания Первой музыкальной школы для одаренных детей имени Петра Соломоновича Столярского, из открытых окон которой раздавались скорбные стенания скрипки, терзаемой рукой очередного одаренного создания.

Ой-вэй, что это была за школа! Отсюда «вышли» великие Давид Ойстрах, Буся Гольдштейн, Натан Мильштейн, Лиза Гилельс (она же сестра Эмиля Гилельса и жена скрипача Леонида Когана, которому посвящали свои бессмертные произведения Хачатурян, Вайнберг, Хренников и даже Шостакович). Да что вам говорить за эту школу. Приезжайте в Одессу и спросите. И вам скажут, что если вы одессит и у вас есть дети и эти дети хоть немного имеют слуха, то им путь в школу Столярского.

Но вот пройдена школа, юная прелестница вновь переходит с быстрого шага на бег и через минуту влетает на залитую солнцем величавую Екатерининскую площадь к памятнику основателям Одессы, воссозданному меньше семи лет назад, но уже ставшему традиционным местом встреч влюбленных парочек. И действительно, помимо величавой императрицы, у ног которой застыли четыре сподвижника, стоял темноволосый, среднего роста, стройный молодой человек с плакатом и российским флагом.

– Привет, мой хитроумный идальго! – воскликнула девушка и целомудренно поцеловала в щеку юношу.

– Приветствую и тебя, моя госпожа, несравненная Альдонса из Эль-Тобосо![224] – поклонился молодой человек и поцеловал тонкую кисть прелестной особы.

– Извини, что задержалась! Едва с мамой уговорили бабушку не идти на демонстрацию после инфаркта! В нашем женском царстве был гвалт, едва не завершившийся квартирной революцией!

– Без жертв?

– Илюш, жертва – я. Придется завтра везти наш женсовет на дачу! Так что завтра без меня! Бежим?

– Без вариантов. От театра колонна уже минут пятнадцать как должна была уйти.

Счастливая пара сорвалась с места на звуки духового оркестра, игравшего марш «Первомай» Цфасмана. Промчавшись по Ланжероновской улице, мимо отстроенного в стиле венского барокко грандиозного Театра оперы и балета, упомянутого «нашим всем» в романе «Евгений Онегин», парочка свернула на Ришельевскую, чтобы через семь минут догнать в районе улицы Бунина хвост неспешно, но торжественно шедшей первомайской демонстрации.

Настроение у демонстрантов было приподнятым и солидарным. В голове колонны смешанный духовой оркестр с двумя саксофонистами – «пасхалочка» американским военным оркестрам – заиграл песню Колмановского «Я люблю тебя, жизнь». А что не так? Жизнь этот жизнерадостный город действительно любил. Страстно, безоглядно, исторически. Весна и Первомай объединили все возрасты и взгляды патриотов русского портового города. Казалось, что полноводный людской поток, захлестнувший Ришельевскую улицу, был движим парусами плакатов, транспарантов и знамен – так их было много.

Вот колонна Союза анархистов Украины с черными знаменами и плакатами: «Здесь мы построим новый мир! Одесса-мама – анархия!», «Чиновник – обслуга, а не хозяин», «Украину спасет махновщина» (с брутальным портретом батьки Махно), «Федерализм и вольные советы». Среди анархистов много молодежи и людей средних лет. Одеты неожиданно пестро, и только некоторые в черном.

А вот движется колонна Одесской областной партийной организации с советскими знаменами, скандирующая: «Ленин, партия, комсомол!», «Пока мы едины, мы непобедимы!», «Фашизм не пройдет!» В основном пенсионеры, люди пожилые, жизнь прожившие и протестующие против ревизии советской истории, а также засилья западенщины, добравшейся даже до Одессы.

Профсоюзы, озабоченные восьмикратным ростом цен, начавшимися массовыми увольнениями сотрудников МВД и олигархической вседозволенностью, размахивают профсоюзными стягами, скандируя: «Референдум! Референдум!», «Милиция с народом!», «Гурвиц[225] придет – бардак наведет!»

Крепкие, подтянутые молодые ребята идут с флагами «Народной дружины» и «Молодежного единства». Их лозунги: «Донбасс, мы с тобой!», «Юго-Восток! Юго-Восток!» Все они уже опытные бойцы Антимайдана. Илья и его спутница подходят и здороваются. Илья здесь свой.

Большая организованная колонна двигалась со знаменами, на которых поверх красной звезды, вписанной в желтый круг, значилось революционное название партии «Боротьба». Это – левые марксисты, выступавшие против олигархов, капитализма и Майдана. Длинный красный транспарант «Хунта будет разбита, победа будет за нами!» не оставлял сомнений в идейной направленности партийной программы. Радикальные для Незалежной лозунги колонны были под стать названию партии: «Донбасс, мы с тобой!», «Беркуту – слава!», «Хунту вон!», «Майдан не пройдет!»

Вот молодая одесситка несет портрет Каддафи с траурной ленточкой и резюме: «Он верил Америке». А вот какой-то идейный парень лихо машет портретом Фиделя Кастро с надписью: «Можете осуждать меня, история меня оправдает». Но гораздо больше, чем партийных или идейных, на демонстрацию пришло людей, влекомых внутренней солидарностью с великим прошлым некогда могучей единой страны. Крым дал надежду, что распад Союза не является необратимым, а кровавый Майдан, напротив, явил такую звериную сущность неонацизма, такую вопиющую несправедливость, что это пробудило гражданскую активность даже у тех, чья хата раньше была с краю. С юго-восточного края Украины.

Одесситы пришли семьями, с детьми, несшими цветные шары и алые флажки. Все вышедшие в этот день на первомайскую демонстрацию, кроме агентов службы безопасности и провокаторов, были сознательными антимайдановцами. А потому главным символом в рядах демонстрантов стало Знамя Победы. Его несли ветераны и пенсионеры, члены профсоюзов и молодежь. Общая история Победы над фашизмом объединяла людей разных взглядов и возрастов. Много было и советских флагов. Чуть меньше – российских и флагов Российской империи. Но чего не было в этот день в руках одесситов, так это жовто-блакитного прапора.

На тротуарах расположились полицейские, ничему не мешающие и мирно взирающие на демонстрантов. Некоторые приветливо махали родным в колоннах. Были, впрочем, и праздные наблюдатели. У входа в недавно открывшийся ювелирный магазин стоял и отстраненно смотрел на происходящее стильно одетый рослый господин. Вероятно, хозяин торгового заведения.

Девушка улыбнулась мысли о вечной актуальности пушкинского гения и пропела:

Сказано было намеренно громко, с расчетом, что бизнесмен услышит и оценит тонкую иронию. Хозяин ювелирной лавки оценил, смачно сплюнул: «Жидовка русявая», развернулся и скрылся за бронированной дверью.

– Фу, как не кошерно, – отреагировала прелестница, помахав ему вслед плакатом «Нет фашизму, нет капитализму».

Илья рванул было разобраться с хамом, но девушка его остановила:

– Мой верный идальго! Мне ваше благородство доставляет, но не нужно крови. Сегодня праздник!

– Бандеровская скотина! – завелся Илья. – Понаехали свидомые. Ладно, я его запомнил.

– Бой с ветряными мельницами оставьте на потом.

По стечению обстоятельств этот эмоциональный диалог состоялся, когда головная колонна сравнялась с Главной синагогой. В Одессе, как в анекдоте про еврея на необитаемом острове, построившего две синагоги, чтобы в одну ходить, а в другую – ни ногой, тоже было несколько синагог с претензией на верховенство. Одна – главная, руководимая главным раввином Одессы и Одесской области. Туда ходили литваки. Другая – центральная, куда литваки не ходили, а собирались хасиды. Там начальствовал хасидский главный раввин Одессы и юга Украины. Одесса – щедрая душа, всем места достаточно. И иудеям, и эллинам, и партийным, и беспартийным, и агностикам, и мусульманам.

Когда проходили мимо мечети на пересечении с Большой Арнаутской, оркестр грянул «Марш авиаторов». Впереди уже виднелся белоснежный Пантелеймоновский собор.

Илья, перекрикивая скандирующую толпу, указал спутнице в сторону Привокзальной площади:

– Видел киевского сотника с парой евромайдановцев! Двинулись в начало колонны. Мчим туда! Скоро на Куликово заходим, нужно наших подстраховать.

Они побежали. Последние полтора месяца в Одессе было неспокойно. Постоянные стычки антимайдановцев с евромайдановцами. Выросло число приезжих из западных регионов Украины, да и просто крепких неместных парней. Нужно было сохранять бдительность.

Молодая пара обогнала людей, скандирующих: «Одесса – смелее, гони Бандеру в шею!», и поравнялась с головой колонны. Духовой оркестр грянул «Катюшу». Впереди оркестра шли ветераны Великой Отечественной с гвоздиками, один из них – крепкий сухопарый старик – гордо нес знамя Союза советских офицеров. Рядом пытались идти в ногу с ветеранами афганцы, военные пенсионеры, моряки с развевающимся Военно-морским флагом СССР[226].

Перед входом на Куликово поле, запруженное людьми, колонны остановились и начали вдохновенно скандировать: «Ро-сси-я! Ро-сси-я! Ро-сси-я!», другая часть демонстрации подхватила: «Россия, Крым, Донбасс! Одесса-мать за вас!» Всем в тот момент казалось, что еще немного – и русская Одесса повторит судьбу русского Крыма. Нас услышат в Москве, нас поддержат!

Демонстрация подошла к Дому профсоюзов, у входа в который на импровизированной сцене начался митинг и принятие очередной резолюции о референдуме. Город хотел федерализации. Но лучше – судьбы Крыма, мирно – и внезапно для Киева и Вашингтона – вернувшегося в родную гавань Москвы. Спутница Ильи в сопровождении своего верного идальго и его боевых друзей из Антимайдана дошла до палаток, где круглосуточно дежурили молодые ребята. Наблюдая за броуновским движением на площади, а в особенности за активностью нагнанных агентов и мрачноватых титушек, снимавших демонстрацию на телефоны, но не смевших провоцировать пророссийское большинство, озорная дочь Одессы не без сарказма прокомментировала:

Потом был романтический вечер в палаточном городке на Куликовом поле. У большого костра собрались антимайдановцы – молодые и средних лет. Песни под гитару, задушевные разговоры под треск березовых поленьев, уха из даров Черного моря. Вадим, близкий товарищ Ильи по Антимайдану, хотя и старше его на двадцать три года, читал свои простые, но искренние и попадающие в нерв одесской души стихи – гражданские, лирические, духовные. Его уважали, он являлся автором стихов «Марша Куликова поля» и одним из лидеров одесского противостояния, как он сам формулировал, «галицийскому» нацизму и узурпации власти в Киеве прозападными «майдаунами». Цельный, умный, добродушный, с несколькими образованиями, Вадим был душой и совестью компании. И при этом оставался неисправимым идеалистом. Трогательности его и без того донкихотскому образу борца за справедливость и единство Русского мира добавлял драматический уход от него супруги, категорически не поддержавшей религиозных исканий и гражданской позиции мужа.

А затем свои лирические и иронические стихи читала харизматичная спутница Ильи, очаровавшая артистизмом, изящностью речи и тонкостью ума всю мужскую аудиторию. Про очарованность молодостью и красотой излишне даже говорить.

Поздним вечером Илья вызвался проводить свою несравненную Альдонсу до дома. Дама сердца великодушно разрешила. И хотя на такси от Куликова поля до Шампанского переулка ехать минут семь, а пешим ходом добираться около получаса, влюбленные, потерявшие счет времени, гуляли больше четырех часов. Поначалу – в парке Шевченко, бывшем Александровском, одном из любимейших мест одесситов. Здесь, неспешно гуляя по темным парковым аллеям, читали они попеременно стихи Пушкина и Бальмонта, Нарбута и Туманского, Пастернака и Ахматовой, Бенедиктова и Маяковского – поэтов, с сердечным чувством, а кто и с иронией писавших о Южной Пальмире.

Потом спорили о политике, но больше соглашались. Молодость прекрасна энтузиазмом. В ней жизнь полнокровно дышит чистыми устремлениями, романтическими идеалами, рыцарской бескорыстностью, страстным желанием служения, отсутствием страха не успеть или с чем-то не справиться. Молодость безбашенна, безоглядна, бескомпромиссна. Молодость иррациональна. Молодость наивно самонадеянна. Ведь впереди длинная и, несомненно, счастливая жизнь. Разве может быть иначе? Мы любуемся молодыми, завидуем им, но не можем отказать своему небезупречному опыту дать назидательный совет: не нужно витать в облаках, жизнь вас пообломает, молодость быстро проходит, оставьте свой юношеский максимализм!.. Напрасно. Да, молодость нерациональна, но ведь это и прекрасно! Часто говорят – проза жизни, подчеркивая нескладный, нерифмованный, тернистый характер жизненного пути человека. Но если жизнь – это грубая проза, то молодость – это лирическая поэзия. Дадим молодым надышаться, напитаться, насладиться рифмой жизни, гармонией чувств, метафоричностью мироздания, целомудрием взаимоотношений, созерцанием бездонного звездного неба, величавого и размеренного дыхания моря.

Влюбленные стояли, держась за руки, на Аллее славы у подножия гранитного памятника Неизвестному матросу и смотрели на гипнотическое пламя Вечного огня. В их сердцах зрело чувство несправедливости окружающего мира и неизбежности борьбы с обесценившим человеческую жизнь режимом. Они испытывали страстное желание быть вместе в этой священной борьбе. И любить. Друг друга, ближних, светлую рассветную даль. За обелиском живым серебром в слабом пепельном свете луны[227] искрилось глубокое сонное море, мерно омывающее пенной волной берега Одессы. Символом корабельной надежды, преодоления водной стихии и победы над ней возвышался над морем белый Воронцовский маяк. Одесский залив уже спал. Карантинная гавань замерла до утра. Двое влюбленных стояли перед морем, чувствуя на губах соленый морской ветер, а на глазах – слезы близкого счастья. Только они, море и небеса – высокие и бездонные.

Но пепельная луна, с высоты своего положения равнодушно взиравшая на дольний мир, видела иную картину. Грешную землю. Позади онемевших счастливцев, не ведающих, что миг счастья способен обернуться скорбью многих лет, пролегала в глубь парка длинная Аллея воинской славы. Желтоватый фонарный свет падал на плиты с именами погибших воинов и названиями городов-героев. «Ничего не ново подо мной, – рассуждало небесное светило, – и ничто не вечно. Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было. Не зря же столько веков подряд любимой рифмой слову „кровь“ становится „любовь“. Чего хочет человек, то и получает…»

А справа, в глубине парка, полыхал огнями стадион «Черноморец», на котором завтра одесская команда, занимавшая пятое место в чемпионате, встречалась в домашнем матче с идущим на третьем месте харьковским «Металлистом». Ожидалось, что на матч соберется много ультрас двух клубов, поддержавших Евромайдан. Напротив стадиона историческим реликтом высилась Александровская колонна, посвященная визиту в 1875 году императора Александра II в Одессу. В этом городе все так парадоксально сосуществует.

Влюбленные шагнули вниз по уходящей вправо, в сторону парка Паустовского, асфальтовой дорожке, направляясь к берегу моря. Вода еще была холодной, градусов шестнадцать, но не для жаждущей жизни страстной молодости. Они то забегали в море по щиколотку, то выбегали на песок, выводили на нем таинственные письмена и фигуры. И говорили, философствовали и волновали друг друга спорами о будущем города, страны, собственном будущем. Первокурсница филфака увлеченно рассказывала о влюбленной в Чехова Оленьке Васильевой, познакомившейся в свои шестнадцать лет с писателем в Ницце, а позже в напрасной сердечной надежде пригласившей его в Одессу под благовидным предлогом помощи литератору. Каким образом? А за счет продажи унаследованной ею усадьбы с вишневым садом. Так великому русскому драматургу явилась идея его последней ялтинской пьесы «Вишневый сад», а Оленька Васильева стала прототипом Ани Раневской. Илья излагал основы гештальт-терапии, перемежая размышления сатирическими зарисовками из собственного невеселого опыта работы медбратом в Одесской психиатрической больнице на Слободке. История карательной психиатрии Одессы сменилась дискуссией о маринистике, в чем сильнее оказался студент отделения психологии Одесского университета, а затем спорами о философии Хайдеггера, в которых викторию одержала студентка филфака, читавшая немецкую феноменологию в оригинале.

Увлеченные друг другом и разговорами, они незаметно для себя добрели до пляжа «Дельфин», откуда можно было запросто подняться к Шампанскому переулку. Но Илья с таинственным видом сообщил, что подготовил сюрприз, и предложил дойти за пару минут до заброшенной спасательной станции – бетонной четырехэтажной коробки на самом берегу моря. Сюрприз? Да вы романтик! Они перебрались через покосившийся забор, поднялись по скрипучим металлическим ступеням внешней эвакуационной лестницы и наконец оказались на крыше станции. Илья оставил спутницу у бортика, откуда открывался невероятный вид на ночное море и пляж, а сам отбежал к мачте, на которой висели остатки навигационного оборудования. Девушка закрыла глаза, раскрыла объятья дуновениям морского ветра и представила себя героиней Кейт Уинслет, плывущей на «Титанике»… Знала бы она, как порой жизнь бывает кинематографична…

Ярко вспыхнул свет – это загорелись заранее принесенные и настроенные Ильей гирлянды на мачте и вдоль крыши, которая теперь и правда стала походить на палубу корабля. Заиграла музыка – трогательный ноктюрн № 3 Ференца Листа, посвященный великим композитором своей киевской любви Каролине Петровне Витгенштейн. Любви прекрасной и трагической[228]. У одесской прелестницы это было одно из любимейших произведений. Илья подошел к своей спутнице, встал на одно колено и протянул свежую, с крупным бутоном белую розу, до того стоявшую в медицинской колбочке с водой. Девушка взяла цветок из рук возлюбленного, с наслаждением вдохнула легкий аромат с нотками зеленого чая и фруктов и засмеялась:

– Илья, мой доблестный идальго! Вы доставили мне радость!

– О, благороднейшая принцесса и моя госпожа! Более чем что-либо возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя. В красоте ты не имеешь соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у тебя, несравненная Ева![229] Сделай мне счастье, будь моей избранницей и супругой! А я до самой своей смерти буду твоим верным и благородным рыцарем!

Илья открыл белую коробочку, в которой лежало изящное антикварное серебряное колечко с маленькой перламутровой камеей в образе благородного профиля девушки, весьма похожей на избранницу Ильи.

– Ах, милый идальго, встаньте! – повелела девушка, вьющиеся волосы которой освещались мертвенным светом луны, а лицо – теплым светом электрических ламп. – Вы убедили меня своей верностью, страстью и отвагой.

Названная Альдонсой великодушно протянула тонкую кисть, чтобы избранник мог надеть кольцо на безымянный палец. На смуглой коже девичьей руки белый перламутр засиял глубоким магическим светом.

Девушка улыбнулась, мягко привлекла Илью за шею к своим раскрытым губам и дерзко его поцеловала. Они стояли не в силах разомкнуть, разжать, расцепить объятие. Он ощущал ее вздымающуюся молодую грудь, она – бешеный ритм бьющегося сердца. Наконец она схватила его за руку и увлекла за собой:

– Побежали купаться! К камням, там дикий пляж, никто не увидит!

Они с грохотом скатились по ступеням вниз и выбежали на пляж, где их распаленные страстью и нежностью тела ждало седое, видевшее многих таких счастливцев море…

* * *

– На следующий день, утром второго мая, я, накануне получившая водительские права, повезла маму с бабушкой на дачу. Двум независимым, с лидерским характером женщинам хотелось прокатиться с ветерком на собственном комфортном авто, а не трястись два часа в душном автобусе. Дед, директор известного научного института, разбаловал наш женсовет благами цивилизации – квартира, дача, домашняя прислуга, служебная машина с персональным водителем. Но уже четыре года, как любимый дедушка покоился на Втором кладбище, а его дизельный «Мерседес» W210 девяносто восьмого года пылился в гараже. Я села за руль и вскоре с прискорбием осознала, что мама с бабушкой гораздо меньше соскучились по автомобилю, чем по бессловесному и бесправному персональному водителю. Они по полной оттянулись за четыре года безмолвия. Мне пришлось выслушать массу назиданий по поводу безответственного стиля вождения, неразумного превышения скорости, несвоевременности включения поворотников и характера нарушаемых мною, дерзкой девчонкой, правил дорожного движения. И это от людей, никогда не имевших водительских прав! Вконец затюканная моей грандмаман, я с отчаяния притопила так, что на даче мы были через час, хотя такси обычно доезжает за час двадцать. Солнечный и ясный дачный день ничего не предвещал, кроме усердной работы на грядках.

Мы уже разместились пообедать, когда позвонила мамина подруга Зоя, редкого сердца человек, с вопросом:

«Оля, ты видела?! Срочно включи телевизор!»

В тот момент мой мир с наивными представлениями о справедливости и гуманизме рухнул. По нескольким каналам в прямом эфире показывали горящий Дом профсоюзов. Это было санкционированное властью убийство, какое-то средневековое аутодафе, сожжение живых людей, ритуальное жертвоприношение. Ни милиции, ни пожарных, ни городских властей. Только банды садистов, мясников-правосеков, падальщиков, озверелых тварей, причем не только мужчин, но и майдановок, не стеснявшихся на камеры добивать палками, ломами и саперными лопатками упавших из горящего здания, истязать раненых. Было видно, что им все дозволено, что их спустили с поводков. Беспомощность и ярость – вот что я испытала в те часы перед экраном телевизора. Я бросилась звонить Илье, но его телефон был безответен. Тогда я рванула к машине, и мама не стала меня останавливать. Бабушка плакала.

Когда я приехала, сожженный и дымящийся Дом профсоюзов был оцеплен полицией, а Куликово поле показалось мне развороченными внутренностями трупа в анатомическом театре. Агрессивная толпа погромщиков и убийц рыскала в поисках новых жертв. Илью я не смогла найти, но дозвонилась до знакомого парня с Антимайдана, он сказал, что они идут освобождать из полиции арестованных друзей. Я подъехала туда и участвовала в штурме участка. Но Ильи там не было…

Часть души моего приветливого, солнечного, открытого всем гостям города навсегда сгорела в адском огне Дома профсоюзов. Навсегда исчезла Одесса как южная столица юмора. Языческий акт человеческого жертвоприношения обесчестил и надломил мой город. Накануне мы все чаяли чуда. Как в Крыму. Мы скандировали самый популярный лозунг тех дней: «Одесса – русский город!» Повторяли его как молитву, как последнее упование. Но чуда, подобного спасению трех иудейских отроков в пещи огненной в вавилонском пленении, не произошло. Наши отроки сгорели. А мы так и остались под игом вавилонским. Второго мая «азовцы» пытали и рубили ребят в подвалах и кабинетах Дома профсоюзов. Девчонок и женщин душили и забивали арматурой. Илью убивали страшно, а чтобы скрыть следы, облили голову бензином и подожгли. А он еще был жив. Там же погиб и Вадим, поэт, с которым я познакомилась накануне.

Это были жуткие, душные, смердящие трупными запахами и горелой человеческой плотью майские дни. Чем больше открывалось подробностей этой акции, тем очевидней становилось, что нас окружают провокаторы, продажные черные душонки, мелкие бесы, иуды. Честными оставались только простодушные, ничего не подозревающие одесситы. Они первыми и пострадали. Последовали аресты, политические убийства при полной безнаказанности убийц. Хотя убийц знал весь город.

Что потом? Опознание неопознаваемых, истерзанных, обугленных тел. Ильи, друзей, знакомых. Отчаяние. Дикое, звериное отчаяние. Выла. Два месяца выла в комнате, не выходя никуда. Если бы дали тогда пояс шахида, пошла бы и взорвала убийц. Вместе с собой. Да только их было слишком много. Каратели с Майдана, правосеки, осатаневшие от собственной безнаказанности титушки из «Металлиста» и «Черноморца», Аваков, Турчинов, Коломойский[230], Парубий, местные одесские и приезжие нацики, боевики «Шторма» и «Днепра–1»[231], агенты иностранных разведок, продажные милиционеры, губернатор, мелкие испуганные политики, мэр, ненасытные олигархи… Мерзкие свиные рыла… А плачущие, чистые сердцем, кроткие, милостивые, алчущие и жаждущие правды, изгнанные правды ради, миротворцы не утешились, не насытились, не были помилованы, а либо навсегда покинули город, либо стали жертвами всесожжения, закланы были, словно агнцы, и унаследовали землю… на одесских кладбищах. Возможно, они узрели Бога и стяжали Царствие Небесное, но здесь, на земле, их нарекли «сепарами» и «колорадами», а их родственников предатели обвинили в предательстве. И земля не содрогнулась, и не разверзлись хляби небесные, и не пролился с неба дождь огненный и серный, и не истребил этого Содома, и никто не окаменел.

И таких, как я – девчонок, матерей, вдов, – злых, отчаянных, готовых на все, было много. Потом нас начали таскать на допросы в СБУ. Какая же это была пляска на костях! Все низкое и худшее, что могло только проявиться в человеке, проявилось. Следователи-западенцы оскорбляли и избивали, следователи, присланные из новороссийских городов, прятали глаза в протоколы, чтобы не увидеть в наших глазах собственную совесть.

Какое же тогда наступило неистовое торжество зла! Стадо нацистских выродков с довольными, сытыми, тупыми мордами несколько дней спустя, в День Победы, исступленно срывали на Аллее славы георгиевские ленточки с груди ветеранов войны и старых, беззащитных одесситов с глумливыми воплями: «А хорошо мы шашлычок из колорадов пожарили? Не хочешь к ним, дедуля?»

Ева совсем задохнулась от ярости, воспоминаний, вернувшейся боли, и вся ее ненависть ушла в желваки острых скул:

– Моя душа превратилась в пепел. Как лицо моего Ильи. И как пепел сожженного инквизицией Клааса стучал в сердце его сына, Тиля, так пепел Ильи стучал в моем девичьем сердце.

– Поэтому…

– …да, поэтому агент Пепел. Я жаждала справедливости и возмездия. За Илью, за убитое чистое чувство семнадцатилетней девчонки, так и не познавшей семейного счастья с любимым, за трупы друзей, за истерзанную, распятую, расчеловеченную родную Одессу-маму, чья седая голова отныне и навсегда покрыта черным траурным платком. За неродившегося ребенка Ильи, оставшегося в истории не яркой судьбой человека, а выкидышем первого триместра. После допроса с пристрастием в СБУ. Священник меня убеждал: «Мне отмщение, и Аз воздам», но я хотела воздать самостоятельно.

Ева посмотрела Кириллу прямо в глаза. Ее волосы мертвенным светом освещала луна, а лицо казалось таким родным и близким в теплом свете ламп. Лицо страдающего человека. Кирилл смотрел на Еву и не осознавал, что смотрит на нее неравнодушными глазами.

– А через полгода со мной связался Леонид, друг Ильи. Из России. И я продолжила дело Ильи. Без сомнений. Без альтернативы.

– Спустя двадцать лет не жалеешь?

– Ты серьезно?! Столько возмездий совершено. Столько убийц захлебнулось собственной черной кровью. Не перестаю благословлять день, когда Леня отыскал меня и вырвал из соплей и депрессии. Этот день вернул моей жизни осмысленность и цель.

– Бедная девочка.

– Девочка умерла второго мая.

– Война – не женское дело. Противоестественно быть на войне талантливому, тонко чувствующему поэту. Зачем тебе вся эта грязь?

– Поэзия всего лишь ремесло, которое не защитит беззащитного, не отомстит за униженного. Я только пишу стихи, а живу грубой прозой.

– Порой поэзия спасает лучше прозы.

– И кто же тот гений, чья поэзия спасает жизнь?

– Ты, – усмехнулся Кирилл.

– Это такой троллинг?

– Это такая жизненная история. Подаренный тобой томик стихов защитил вот это сердце от осколка… Если бы не твои стихи, я был бы мертв, а моя дочь осталась бы сиротой.

– Пожалуй, это высшая похвала поэту, что я слышала за свою жизнь. Мне приятно.

Ева с явно женским интересом рассматривала Кирилла. И это его смущало. Взаимная симпатия становилась слишком очевидной. Он сменил тему:

– А как появился Клайв?

Ева, кажется, поняла драматургический ход и непринужденно продолжила предложенную тему:

– О, это было забавно. На мой творческий вечер его привел Нестор, один из тех, кого я люто ненавидела, но вынуждена была терпеть в интересах дела. И санкцию на него Москва не давала. Может, и напрасно.

– Зато теперь зацепка имеется. Так что за фрукт этот Клайв?

– Клайв – тщеславный альфа-самец. Он сразу же попытался меня вербануть и отбить у Нестора. Я немного позабавилась, поломалась, но согласилась.

– Он знал про Илью?

– По крайней мере, тогда он об этом не говорил. После Майдана, когда киевская элитка определилась с будущим несчастной страны, британцы стали вербовать всех, кого не завербовали раньше. И правосеков, и «Просвиту», и провокаторов с Куликова поля, сдавших Антимайдан, и чиновников, и журналистов, и деятелей культуры. Вот я и стала двойным агентом.

– Каково это, служить двум господам?

– Служу я только России. А состояние такое, как будто ты в одном лице пациент, страдающий диссоциативным расстройством идентичности, и его лечащий врач-психиатр.

– Звучит жутковато. А что удерживает, чтобы не сойти с ума?

– Стучащий в сердце пепел. Мною движет и меня же удерживает возмездие.

– Ева, но ведь из пепла дома не построить. Ты никогда не думала о домашнем очаге? Когда жажда мщения будет удовлетворена.

– Мне претит статус одомашненной женщины. Очаг, стирка, плита – не для меня.

– Но ненависть ведь разрушительна. Она, как и пепел, ничего не способна породить.

– Зато пепел прекрасно удобряет почву и защищает растения от вредителей и сорняков. И мне будет спокойнее, когда Нестор и его мясники послужат биоте Земли в качестве перегноя.

– Понимаю. Я все думаю о возмездии. Символично получается. Спустя двадцать лет после майской трагедии в Одессе у тебя есть шанс отомстить за любимого человека и не допустить мировой катастрофы. Возможно, спасти миллионы людских судеб. А может, только чью-то зародившуюся любовь и чью-то зародившуюся детскую жизнь. Тоже немало.

– Так ты, оказывается, романтик! Спасать миллиардера Маска прибыл романтичный русский Джеймс Бонд?! Отличный поворот сюжетной линии. Мне он нравится. Я про поворот. А что до возмездия, то я несколько преувеличила эту мотивацию. Это не единственное, что движет мною. А вот что движет тобой, Кир?

Сердце Кирилла приятно и ностальгически защемило: Ева обратилась к нему, как это делали его мама и близкие люди. Так, как его называла Вера. После паузы Ратников ответил:

– Долг.

– Перед кем?

– Прозвучит пафосно, но перед страной. Движет еще любовь к семье. К маме, дочке. Жена умерла, пока я валялся в коме. Отца и ребят, попавших в засаду, спасти не успел. Чувство вины усиливает чувство долга. А долг побеждает любовь. Исчезает гармония простого человека. Остается только солдатский долг. Когда между любовью и долгом ты выбираешь долг.

– Мы похожи.

– Я подумал о том же.

– Твою дочь, если не ошибаюсь, зовут Катя?

– Феноменальная память.

– Как забыть, я впервые подписывала книгу взрослых иронических стихов для первоклассницы.

– Книга, что спасла мне жизнь, теперь у дочки. По назначению. Кстати, Катюшка взахлеб тебя цитирует.

– Не рановато?

– Подписывая, ты задавала тот же вопрос.

– Смотрю, у тебя тоже крепкая память. Скажи, каково это – пропустить одиннадцать лет жизни ребенка?

– Травматично. Для обоих. Никак не привыкну, что она уже взрослая. Убывал на задание, но не смог ей об этом сказать. Смалодушничал.

– Все образуется. В твоей семье типичная проблема отцов и детей.

– Откуда тебе знать?

– Из русской литературы. Или это неделикатный намек, что у меня нет детей?..

Внезапно дверь отворилась, и полоска света легла на общавшихся в полутьме людей. В дверном проеме появился заспанный Геймер:

– О господи! – проговорил не ожидавший кого-то увидеть Геймер. – Я только за водой.

Взяв бутылку, на выходе айтишник не удержался от язвительного комментария:

– Ребят, ну вы прямо как в плохом шпионском романе. Брутальный герой, девушка-агент, разговоры при свечах накануне операции…

– Шел бы ты спать… литературный критик, – невозмутимо, но с легким нажимом в интонации порекомендовал Кирилл.

– И дверку прикрой, чтоб уши не просквозило… Перед операцией, – добавила с обворожительной улыбкой Ева.

Геймер капитулировал, но, укрываясь электропледом, никем уже не слышимый, желчно завершил диалог собственным вердиктом:

– Чем больше узнаю женщин, тем сильнее ценю игры.