Катя, Катышок, Катюха —

тоненькие пальчики.

Слушай, человек-два-уха,

излиянья папины.

Я хочу, чтобы тебе

Не казалось тайной,

почему отец теперь

стал сентиментальным.

Позади были два месяца активной подготовки. Команда Ратникова была мотивирована амбициозностью задачи. В истории отечественных спецслужб еще не было подобного задания – спасти главу Соединенных Штатов. Это добавляло адреналина и заводило ребят. После изматывающих ежедневных кроссов командообразования, жестких спаррингов и моделирования различных сценариев (часть которых, по прогнозу нейросети, завершалась гибелью объекта или членов команды Ратникова) группа наконец-то обрела сплоченность боевой единицы.

Завтра, в понедельник, в графике Кирилла был запланирован итоговый доклад Вепреву перед командировкой в Лондон. Вечером – оперативное совещание Совбеза с окончательным решением по операции. А сегодня, в воскресенье, был редкий день, который он мог полностью посвятить дочери, а не работе. Родительский день. Они с Катей договорились встретиться в полдень, чтобы побродить по залам Третьяковки на Крымском Валу и посмотреть новую музейную коллекцию русского авангарда, недавно поступившую в качестве дара от известного мецената.

Упомянутый благотворитель, сильно проштрафившийся перед государством, так отчетливо и искренне – после работы Следственного комитета – осознал бездну своего морального падения, что не только уплатил все незаконно оптимизированные им налоги, выставленные ему штрафы, пени, но и вернул в страну выведенные ранее в офшор деньги. Теперь в России вывод средств за границу стал не только уголовно, но и общественно порицаемым деянием. Как в Израиле – ввезти и заработать капитал можно. Вывезти нельзя. И ведь справедливо. Недальновидно держать деньги в юрисдикциях, не обеспечивающих тайну вклада, а при санкциях еще и замораживающих счета, когда Родина предоставляет прекрасные возможности для долгосрочных и доходных инвестиций.

Однако на этом моральное перерождение прежде несознательного гражданина не завершилось, и меценат добровольно взялся осуществить несколько резонансных благотворительных и дорогостоящих проектов, одним из которых стала передача в дар Третьяковской галерее коллекции уникальных работ русских авангардистов, приобретенных им в разное время на западных аукционах.

Кирилл проснулся без пятнадцати семь. И хотя день был воскресный, отведенный на отдых, нужно было оставаться в рабочем тонусе. Поэтому поездку в Москву предваряли бодрящая утренняя пробежка на десять километров по пересеченной местности с прослушиванием последних новостных подкастов BBC, турник, холодный душ, морковный фреш и омлет на завтрак, а также получасовая оперативка со всей командой перед завтрашним докладом Вепреву. Дальше все разъезжались по домам. Выходной сегодня был дан всем. Конечно, обычно командиры спецподразделений перед ответственным заданием никуда бойцов не отпускают, перестраховываются, минимизируют риски. Но здесь был особый случай. Все без досужих разговоров понимали серьезность и ответственность планируемой миссии. Если операция будет провалена, то и возвращаться будет некому. И, скорее всего, некуда. Оставшиеся в живых точно позавидуют мертвецам. Эта не произносившаяся вслух занозистая мысль цепким якорьком засела в сознании каждого бойца. Кирилл это почувствовал и дал всем свободное время, чтобы провести его наедине с родными.

Самого же его измучили иные мысли. Вроде бы сделано все возможное для подготовки операции. Но действительно ли все? Шок от технологических возможностей нейросетей и нового мира прошел, и в Ратникове подспудно стал побеждать здоровый консервативный скептицизм. Можно ли строить часть столь ответственной операции на прогнозе и моделировании нейросети? Где гарантии, что машинный алгоритм, придуманный человеком, не даст сбой? А если американцы вскроют ALT? Или уже вскрыли? Доверять можно только тому, кого ты знаешь. Своих бойцов он знал.

Но верно было и другое. Ратников чувствовал собственную технологическую отсталость не только на фоне прошаренной молодежи или айтишников службы, но и в среде своих ровесников, не пролежавших одиннадцать лет в коме. Откуда взяться уверенности, что он все делает правильно? Уверенности не было. Отчаянность положения усугублялась невозможностью поделиться с кем-либо собственными сомнениями. Нужно было держать их при себе. Делегировать ответственность тоже некому. Важно было излучать уверенность в победе. Иначе команду не удержать…

Ратников не стал вызывать беспилотник, а с удовольствием уселся за руль гибрида с редкой ныне механической коробкой передач. Из Сенежа до музея он домчался за тридцать семь минут, припарковался на стоянке у Крымского моста и около получаса ожидал Катю возле основного входа в Третьяковку. Он не торопил события. В терпеливом ожидании Кирилл обдумывал свой разговор с дочерью. Как и какими убедительными и кроткими словами объяснить ей, только привыкшей к отцу, чудесно воскресшему для ее полусиротской жизни, что он вновь вынужден покинуть ее? С риском не вернуться. Как переговорить с дочерью без ложного пафоса, чтобы поняла и не осудила. Как не травмировать ребенка?

Катя приготовила отцу сюрприз, явившись со своим молодым человеком под ручку и букетом пионов в руках. «Ну, когда-нибудь это должно было случиться», – подумал Кирилл.

Высокий, ладно сложенный черноволосый парень с прямо-таки греческим профилем и правильными чертами лица протянул руку:

– Даниил.

Ратников, пожав руку, озорно посмотрел на дочь:

– Жених? Не рановато?

– Папа! – Дочка зарделась.

– А что «папа»? Либо серьезно, либо никак.

– Я – серьезно, – разрядил обстановку Даниил.

– Вот! – торжествующе улыбнулась Катя и повернулась к отцу.

– Ну раз рекогносцировка проведена, выдвигаемся группой в экспозиционные залы.

– Почувствуем себя в авангарде мировой культуры, – продолжил молодой человек.

– Зачет, – одобрил Кирилл наличие у молодого человека чувства юмора, и все двинулись знакомиться с даром широкой меценатской души – коллекцией русского авангарда.

Три часа, потраченных на выставку с дополненной реальностью, оригиналами и голографическими проекциями картин Василия Кандинского и Михаила Ларионова, Марка Шагала и Давида Бурлюка, Эля Лисицкого и Казимира Малевича, Роберта Фалька и Аристарха Лентулова, оживающими фотографиями давно ушедших персонажей прошлого, впечатлили Кирилла, не привыкшего к визуальным эффектам в современном искусстве, в отличие от избалованного молодого поколения. Живущий опытом детства, он поймал себя на ощущении, что будто бы попал на факультет Гриффиндор в Хогвартсе, где оживали и разговаривали портреты умерших волшебников – преподавателей школы магии, где двигались лестничные пролеты и растворялись в воздухе предметы. И этот почти детский восторг от увиденного визуализованного чуда вновь обострил в Кирилле комплекс цифровой неполноценности, который он в себе постоянно подавлял.

После галереи был Парк Горького с обедом на проветриваемой летней (в апреле!) веранде ресторана русской гастрономии и смешливым разговором о национальной кухне под крепкий, медно-красного благородного цвета мацестинский крупнолистовой чай. Кирилл любил чаи, травы и разбирался в них. Евгений Матвеевич с детства приучал сына к суровой школе выживания, брал с собой в многодневные сплавы по горным рекам, походы в тайгу или в горы, где нужно было научиться выживать в экстремальных условиях дикой природы, распознавать, что допустимо к употреблению в пищу, а что несовместимо с жизнью, какие травы можно заварить вместо чая, а какие из них лечебные. Эти знания ему пригодились и во взрослой жизни.

Отец с детства приучал Кирилла к простоте. «Где сложно, там ложно. Где просто, там ангелов до ста», – любил говаривать отец, объясняя сыну этой поговоркой и гармонию жизненной аскезы, и удобную надежность архитектурной простоты шалаша, и креационистскую концепцию создания мира и первоматерии exnihileo – из ничего. «Не усложняй без нужды», – было другим популярным домашним наставлением отца. Позже, уже в академии, Кирилл понял, что отец так упрощенно объяснял ему закон экономии, более известный как принцип «бритвы Оккама»…[170]

Тогда как одна часть друзей Ратникова оставалась любителями кофе, а другая – нередко под влиянием служебных командировок – увлекалась элитными сортами китайского чая или мате, сам Кирилл предпочитал отечественные чайные автохтоны. Вот, к примеру, мацестинский чай. Ратников ценил его за экологичность, насыщенность антиоксидантами и танинами. Он хотел было по этому поводу затеять просветительскую лекцию, да тут выяснилось, что Даниил неплохо разбирается в чайной культуре. Для Кирилла это добавило аргументов в пользу выбора дочери.

Вечером, когда город становится особенно ярким и манящим, последовала прогулка на речном трамвайчике по Москве-реке. С воды Кириллу открылась новая, малознакомая ему столица: красивые и удобные причалы с электрокатерами и электрозаправками для них; кварталы небоскребов причудливой формы вдоль набережных с невероятной динамической иллюминацией; громадные цифровые билборды и медиафасады с объемной выпрыгивающей, выплывающей, выбегающей рекламой и с оживающими проекциями на речную гладь… И только тротуарные бордюры узнаваемо укладывали с прежним масштабом и энтузиазмом. «Как же похорошела Москва при Собянине», – вспомнил подзабытый мем Ратников, одновременно осознав, что не знает, кто сейчас на посту мэра Москвы. Может, по-прежнему Сергей Семенович? Кирилл улыбнулся внутреннему вопросу, но спрашивать молодежь не стал. Неловко как-то.

Даниил оказался парнем с характером и, главное, внутренним ценностным стержнем. Его отличало редкое для молодого возраста сочетание рассудительности и самоиронии, из-за чего он казался взрослым не по годам. В отличие от импульсивной Кати, парень был более сдержан.

Познакомились они год назад при обстоятельствах, далеких от романтических: на турнире по тактической стрельбе, организованном Федерацией армейской тактической стрельбы России. Катя, стрелявшая из пистолета, победила среди юниоров. Даня, первый раз выступавший в возрастной категории мужчин, занял третье место, и это был громадный успех бывшего юниора. После награждения и Катя, и Даня оказались в центре внимания. У них брали интервью, их поздравляли тренеры и профессионалы. Сложно было не обратить внимания друг на друга. Тем более что Вепрев как президент Федерации вручал награды обоим. Собственно, он же их и познакомил. Оказалось, Павел Андреевич хорошо знал деда Дани, занимавшегося в восьмидесятых – девяностых годах внешнеэкономической деятельностью.

Дане с первого взгляда приглянулась Катя, хотя он был сдержан в проявлении чувств. А вот Катя не сразу ответила взаимностью молодому человеку. Подобно утреннему цветку, чувства ее раскрывались постепенно. Вскоре выяснилось, что, помимо тактической стрельбы, их объединяет любовь к шахматам и искусству. Иногда казалось, что их воспитывали в одной семье, настолько походили их вкусы и совпадали увлечения. Уже через полгода они стали неразлучно проводить все свое свободное время. По утрам делали пробежки в Парке Горького, вместе увлеченно играли в шахматы: Катя доросла до второго взрослого разряда, а Даниил, деливший увлеченность шахматами с интересом к игре в го, – до кандидата в мастера спорта. Оба были очарованы театром, ходили на премьеры, особенно полюбив Студию театрального искусства Сергея Женовача, Вахтанговский театр и визиты в Театральный квартал (так теперь среди молодежи назывались «Современник», Театр Олега Табакова и Et Cetera). Спорили о совриске, изучали дизайн, много читали. Кирилл радовался этому проросшему и оформившемуся чувству дочери, несмотря на драматические потери и испытания, случившиеся в ее еще совсем короткой биографии.

На Москву опустилась густая ночь, но в богатом мегаполисе жизнь ночью не замирает. Мчались куда-то потоки светящихся изнутри беспилотных электромобилей. Наматывали свой OTS[171] броские медиафасады. Существовали своим автономным укладом освещенные стройки небоскребов-человейников. Мерцающими падающими звездами летели к полуночникам мирные дроны-доставщики. Все продолжало жить в непрекращающемся движении.

Двое – отец и дочь – шли пешком по набережной Яузы. Периодически их ловко обгоняли трудолюбивые роботы-доставщики.

От впечатлений и атмосферы московского вечера на Кирилла внезапно напала поэтическая ассоциация:

– Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Вертопросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Катя подпрыгнула, обняла отца и с восторгом подхватила:

– Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!..[172]

У Кирилла что-то подло набрякло в глазах и настойчиво просилось наружу, но он подавил в себе эту слабость вместе с мыслью: «Стареешь. Стал сентиментален».

Впрочем, от дочки скрыть блеск в глазах ему не удалось. Заметила. Но, понимая смешанные чувства отца, виду не подала, а только порывисто поцеловала его в щеку и резво перевела разговор на иную тему:

– Как тебе Даня?

– На первый взгляд вроде бы хороший малый. Цельная натура. Главное, к тебе очень внимательно и с любовью относится.

– В общем, выбор одобряешь?

– Уже прямо-таки выбор? Ты еще на первом курсе, рановато замуж. Нужно человека проверить, чтобы не получилось – готово, да бестолково. Брак – дело серьезное и желательно навсегда. Ты же знаешь мои домостроевские взгляды.

– Пап, да мы и не спешим. Окончу институт, тогда уж и подумаем.

– Не пугай старика!

– Нашелся тоже старик! У тебя родительский синдром! Вы с мамой поженились, когда она на третьем курсе филфака училась.

– Твой дед, кстати, по материнской линии был не в восторге. И я его теперь понимаю.

– А тогда не понимал! Любовь выше предрассудков!

– Любовь, Катюш, выше всего. Она все покрывает, всему верит, все переносит. Не сомневаюсь в твоих чувствах, одного прошу – не спешить.

– Пап, мы с Даней уже почти год встречаемся!

– По нынешним временам, наверное, и месяц – вечность. Но за твоей мамой я со школы ухаживал, стихи ей посвящал, соперников отшивал. Наши родители семьями дружили. К моменту окончания военного училища мы были знакомы восемь лет. Восемь! Поэтому мы с Верой решили, что с испытанием чувственностью мы справились достойно, настало время брачных уз.

– Пап, ты – мой герой!.. Но Данька хороший! Признайся!

– Премлю и ничтоже вопреки глаголю!

– То есть скорее да?

– То есть я всегда буду уважать твой выбор.

– Спасибо, папуль!..

– Но только после вуза!

Счастливая Катя в который уже раз обняла отца. Они подходили к дому, вечер был на исходе, а нужный разговор все еще не состоялся. За день не нашлось подходящего момента – поначалу разговору мешало присутствие Даниила, затем – нежелание омрачать радость ребенка. Но этого было, увы, не избежать, и Кирилл начал с заготовленной темы, обдуманной еще у Третьяковки в ожидании дочери:

– Удивительные ощущения от ночной столичной безмятежности. Как будто и не было войны. Не хочу портить вечер, но… У меня все-таки военная профдеформация. Я ведь мальчишкой застал последнее поколение ветеранов Великой Отечественной. Знаешь, это были очень светлые девяностолетние старики. Жизнелюбы, оптимисты, идеалисты! Вопреки всему пережитому. Или благодаря этому. Тогда меня смущало, что многие как молитву повторяли: «Лишь бы не было войны!» Мне эта фраза казалась пораженческой, что ли, пацифистской. А сейчас со своим фронтовым опытом я ее очень понимаю. И понять ее могут только знающие цену потерь и мира…

Кирилл намеревался продолжить мысль и объяснить, что у сегодняшней мирной жизни тоже есть своя неуплаченная цена, которую придется обязательно уплатить, что во имя мира в стране приходится порой чем-то жертвовать, и так уж веками сложилось, что бремя жертвенности выпадает нести семьям военного сословия, а в этот раз спасение мира в руках его команды, и нет никакой альтернативы, придется уехать, это долг, это миссия, это судьба… Но Катя – то ли что-то почувствовав своим зреющим женским сердцем, то ли накрытая волной травмирующих воспоминаний о войне, перепахавшей ее жизнь, – не смогла сдержать эмоций и перебила его:

– Как же я тебя люблю! – И заплакала навзрыд, уткнувшись в его грудь.

В этой простой фразе и непроизвольных слезах было столько непосредственности детских чувств, столько боли от ранней потери матери и многолетия вынужденной разлуки с отцом, столько недолюбленности и в то же время неизрасходованной дочерней любви, что сердце Кирилла дрогнуло. Сжав губы, он молча обнял свою единственную дочь, поцеловал ее в макушку и рассеянно принялся расплетать непослушными пальцами спутавшиеся девичьи рыжеватые пряди. Аромат, исходящий от них, обострил слух памяти и обдал сладким жаром воспоминаний о позабытом душисто-медовом благоухании копны вьющихся волос ушедшей Верочки. Суровое мужское сердце билось отчаянным ритмом.

В этот вечер Кирилл так и не смог найти сил, чтобы признаться дочери в предстоящем отъезде.