У России нет никаких границ —

У России есть только горизонт!..

В районе шести утра Кирилл заехал на улицу Веерную за проживавшим там главным инструктором ЦСН полигона Гостевым. Вместе с пассажиром он выехал на пустынное Аминьевское шоссе, держа путь в Сенеж. Полковник Константин Петрович Гостев пятидесяти семи лет – возраст для спецслужб еще вполне инструкторский – имел позывной Арбитр, объяснимый фактами биографии: в детстве он играл за юношескую сборную по хоккею Омской области, а позже судил хоккейные матчи ночной любительской хоккейной лиги силовиков. Успешно отработавший в качестве командира подразделений многочисленные командировки в разных климатических и географических условиях – от Сирии и африканских стран до Арктики и Украины, – Гостев лучше, чем кто бы то ни было, умел осуществлять слаживание бойцов под боевую задачу. В этих вопросах руководство Сил доверяло ему абсолютно.

Константин Петрович был человеком авторитетным и жестким. Суждение обо всем имел собственное, нередко для окружающих неудобное и безапелляционное. Сей недостаток в гражданской жизни оказался достоинством в армии, где простота и определенность команд – условие успеха и выживания. К Гостеву офицеры обращались в сложных ситуациях именно за арбитражем, когда требовалось однозначное и решительное суждение. За глаза армейские остроумы называли Гостева еще обер-прокурором, поскольку и характером, и даже лицом походил он на молодого Константина Петровича Победоносцева, обер-прокурора Святейшего синода. Только без бакенбардов и очков. Иными словами, не только биография, но и характер говорили о Гостеве как о действительном арбитре.

К семейству Ратниковых Гостев испытывал уважение. И потому, что был сослуживцем Ратникова-отца. И потому, что Кирилл выжил, хотя не должен был, а значит, имел особое предназначение, по мнению Верховного Арбитра и Судии. И еще потому, что военная династия – это отечественная традиция, которую следует чтить. Чтить, и точка.

Несмотря на свое старшинство, к Ратникову-младшему Константин Петрович относился будто к равному. Бойцов, заглянувших за горизонт жизни и неоднократно смотревших в глаза смерти, было много. А таких, чтобы больше десяти лет скитались в сумрачных лесах подсознания и, возможно, видели небесные чертоги Асгарда, а потом вернулись из мира теней для великой миссии, подобно Илье Муромцу, вставшему с печи на защиту Руси, таких воинов – один на миллиард.

Ехать было недолго, но достаточно, чтобы завести понятийный мужской разговор.

– Честно говоря, Ратный, подобной программы подготовки не видел уже лет семь, – обратился Гостев к Кириллу, в силу армейской привычки называя его позывной. – От современного диверсанта требуются навыки в высоких технологиях – робототехника, нейронки, цифровые приблуды. Эта практика, как устав Караульной службы, написана кровью. Лет пятнадцать назад требовалось около шести часов на ликвидацию обнаруженной ДРГ, а сейчас дроны, роботы и нейросети сократили это время в пять-шесть раз. Бойцы и штурмы стали уязвимы. А у тебя в программе упор на физику, выносливость, сплоченность и командный дух.

– Цифровая подготовка тоже будет, – отреагировал Кирилл, сворачивая с Рублевского шоссе на МКАД. – Но, по мне, венец творения – человек, а не нейросеть. Я так чувствую. И в человека верю. Вера же в сверхсилу нейросети, отменяющей человека, это какая-то навязываемая нам извне интеллектуальная капитуляция перед Матрицей. Которую человечество само и создает.

– Да ты романтик, Ратный. Идеалист. Редкий экземпляр среди нашего брата. Повеяло от твоих слов чем-то былинным и родным: все в человеке, все для человека. Но сейчас так не воюют. Сейчас определили зону высадки ДРГ, десантировали туда рой дронов или роботов с тепловизорами, затем средствами поражения устраивают гон, как охотники на волков. Вся координация через спутниковую связь. Через пару часов – game over! Нет ДРГ. А управляет всей этой сложнейшей операцией один прыщавый ботан в нейрошлеме. Ни тебе оперативных штабов, ни долгих планирований операции, ни моральных терзаний. Все по алгоритмам искусственного интеллекта. Но, если по чесноку, я тебя понимаю. Соскучился я по такому человековерию и человеколюбию.

– А что чему противоречит? Оставим за скобками нейрошлемы. Нейросеть для человека, а не наоборот. По мне, так человек нейросетями обесценивается. Обесцениваются человеческое развитие, образование, труд, опыт, чувства.

– Упрям, как отец. Хотя главный конфликт современности схватил ты верно. Ладно, программу подготовки мы доработаем. Ты лучше скажи, апологет человеколюбия, как детей замотивировать учиться в школе и институте? Тут мой старший балбес-студент заявил: «Папа, через пару лет Россия, как и Америка, разрешит чипы здоровым людям вживлять, так зачем нам сейчас впахивать?»

– Рассуждает он аполитично, но логично, – усмехнулся Кирилл. – Загрузил все партии го на чип и влегкую обыграл победителя Кубка Инга – чемпиона среди профессионалов.

– Го – это не наша традиция. Но зришь в корень семейной беды. Записал я младшего сына в шахматную школу. Год он проходил, а потом так убедительно задвигает – в восемь-то лет! – «Зачем, пап, мне с детства разбирать дебюты, эндшпили, партии великих шахматистов, сжигать нервы родителей в топке рейтинговых соревнований – клянусь, так и сказал! или за кем-то повторил? – а в результате так и не стать Анатолием Карповым или Магнусом Карлсеном? Зачем?! Комплекс неполноценности легко лечится качественным неинвазивным имплантом с гиперсвязью от нейросети. И я обыграю любого чемпиона мира по шахматам, который без импланта!» В восемь лет такое сказать. Отцу! Ну я ему объяснил все. По-мужски. Понятийно.

– Помогло?

– А то. Ходит на шахматы еще усердней, чем прежде. Уже первый детский разряд. Но как-то без любви. Вот как ему объяснить, что он не прав?

– Совет дать несложно. Сложно дать тот, который поможет. У тебя – парни, у меня – дочь. Разные вселенные. Но по импланту с нейронкой думаю так: важнее быть, чем казаться. Чужим умом жить – ума не нажить. Ум – это ведь не счетная машинка и не чип с расширением. Ум – это разумная сила души или, как сейчас сказали бы, когнитивная. Святые Отцы природный и воцерковленный ум называют оком души, а вот помраченный грехом ум именуют рассудком.

– Ты вроде в курсе, что я по-прежнему в церковь ни ногой?

– Но русским же ты не перестал быть оттого, что в паспорте у тебя этого не записано? Как говорил Тертуллиан[161], каждая душа по природе своей христианка.

– Что, и моя душа тоже?

– Верующим человек становится не по факту или причине хождения в храм. Вангую, что увижу еще тебя на исповеди.

– Посмотрим. Увлек меня этот богословский диспут. Так, по-твоему, рассудок хуже ума?

– Ну, предки наши не глупее нас были. В русском языке у разума только положительные значения – разумно, разумение, благоразумный. Если не разумный, значит, не мудрый, глупый. Во всех отношениях. А вот рассудок имел как позитивные, так и негативные ассоциации.

– Например?

– Например, человек рассудительный – значит, толковый, здравомысленный, а рассудочный – рациональный, отвлеченно рассуждающий, безэмоциональный, недушевный. Первый русскому человеку близок и понятен. Иногда как недостижимый для него идеал. А второй – чужд и неприятен. Присущ скорее немцу, западному человеку.

– М-да… Вроде просто, а как детям это излагать?

– Жил в третьем-четвертом веках нашей эры преподобный Антоний Великий, основатель отшельнического монашества. Семьдесят лет провел в пустыне, испытывая самые лютые искушения. А на закате земных дней подступила к нему гордыня – что нет в мире равного ему монаха. И тогда Господь привел его к другому отшельнику – Павлу Фивейскому, который провел в пустыне девяносто один год! И преподобный Антоний воскликнул: «Грешный, а я-то еще считал себя монахом!»

– Это ты к чему?

– Всегда найдется более совершенный человек, не говоря уже о чипе. Превосходство человеческого ума не в скорости и емкости памяти, а в сострадательности и любви.

– Допустим. И что из этого следует?

– Тот же Антоний Великий говорил: «Те умны, которые могут различать добро от зла». Машина этого не может. В этом и состоит основная угроза. Замещение человеческого ума расширителем памяти, если не по медицинским показаниям, то это зло. Сначала заместят память, затем знания, потом опыт, а от человека-то, его личности, что останется? Жить нужно своим умом, своей душой. Иначе ты не человек, а киборг. Я не сторонник луддитов, громивших станки. Прогресс не остановить. Просто цена обмена человеческого ума на нейроинтерфейс слишком высока.

Кирилл свернул с МКАДа на платную трассу. Гостев, спустя минуту осмысления сказанного Ратниковым, продолжил разговор:

– Все-таки ты слишком отстал от жизни. Мировой тренд на киборгизацию возник лет тринадцать назад. Ты застал старт проекта Маска по вживлению чипа Neuralink в мозг парализованного человека?

– Не помню.

– Все начиналось как чистая филантропия. Помощь инвалидам, восполнение утраченной человеческой функции. Потом рынок начал рулить. Появились предложения расширить базовые человеческие возможности. Ну а когда все и к этому привыкли, возник бизнес на быстром достижении конкурентных преимуществ среди себе подобных. Шахматы – это баловство. Вот я – инструктор рукопашного боя и подготовки спецназа. Последние пять лет готовлю наших парней конкурировать с реальными киборгами. Иностранный легионер протезирует конечности, устанавливает экзоскелет, и он уже сильнее и быстрее олимпийского чемпиона. Не нужны годы тренировок и самоотречения. Все быстро! Раз – и металлические руки, ломающие кости, как спички; два – ноги, развивающие скорость гепарда. И ладно, если киборгами становятся военные инвалиды, так ведь уже среди профи сформировалась мода на самокиборгизацию. Вон мне по рассылке – давно, кстати, вычислили – пришла ссылка на очередной еженедельно обновляемый цифровой каталог от Academy![162] Мать честная, тут инвазивные и неинвазивные импланты-навигаторы, глаза и линзы ночного видения, бионические нейропротезы для инвалидов и протезирование для здоровых, руки-гранатометы. Только бабки плати, тебе все отгрузят и установят. А у нас, кстати, травмирующая киборгизация ограничена медицинскими показаниями. В отличие от Запада. Гуманно? Да. Дальновидно? Нет. Ты готов биться с киборгами, чьи возможности превосходят возможности лучшего спецназовца?

– Всегда готов. У сметливого солдата и рукавица – граната. Боец со смекалкой воюет и с палкой.

– Это понятно, что иногда не нужен ученый, а нужен смышленый и где не возьмет топор, там возьмет смекалка. Но зачем же повторять печальный опыт Второй мировой – кавалерия против танков?

– Ты же знаешь, что это миф про уничтоженную конницу Буденного бронетанковой колонной вермахта? Даже история про польских уланов, разгромленных механизированными частями Гудериана в 1939 году, и та оказалась фейком, придуманным нацистской пропагандой.

– Главное, ребят не потерять.

– Твои слова да Богу в уши.

– Вот уже и Бога вспомнил.

– А я и не забывал.

– В отличие от мира, который сошел с ума. Взять тот же cancelman…

– Cancelman?

– Ратный, ты точно проснулся?.. Иногда мне кажется, что ты не полностью вышел из того сумрачного мира, где нет новостей и политики… Извини… CMAI, или Cancel of man by AI. Популярное ныне на Западе общественное движение «Отмена человека искусственным интеллектом». Эти отморозки на полном серьезе утверждают, что человек – как тупиковая ветвь развития земной цивилизации – должен уступить место искусственному сверхинтеллекту. Со всеми вытекающими.

– Что за бред?! Это утверждают люди?

– Да, Ратный! Люди! У них на Западе это прям конкретно зашло.

– Самоканселлинг?

– Именно! Идиоты, б…дь.

– Знаешь, что мне это напоминает? Отношения глобалистов и антиглобалистов. Когда-то все антиглобалистские движения финансировались крупными глобальными корпорациями, покупавшими лояльность к себе и нелояльность к своим конкурентам. Думаю, здесь аналогично. Наверняка за движением скрываются крупные компании, инвестирующие в искусственный интеллект.

– Есть такая версия. Хотя на Западе она непопулярна.

– Если у вас паранойя, это не означает, что за вами не следят.

– У меня точно нет паранойи. Но ощущение тотальной слежки не оставляет меня. Кстати, о наблюдательности. Ты после одиннадцати лет комы заметил разницу между нашим кино и западным?

– А в чем? Я западное кино не особо смотрю.

– Добро. Спрошу иначе. Что из российских премьер ты видел?

– Сериал «Братья Карамазовы» какого-то модного молодого режиссера на Первом, полный метр по новому роману Лукьяненко и военный фильм по Прилепину…

– И кто в главных ролях?

– Много молодых актеров, мне неизвестных. А из знакомых – повзрослевшие Иван Янковский, Саша Петров. Ну и, конечно, ветераны актерского цеха – Машков, Аронова, Бероев, Безруков. Несмотря на возраст, блестящие работы.

– Верно замечено. Повзрослевшие. Потому что взрослеют вместе с нами. Естественно и благородно. И это норм. А теперь взглянем на голливудский фастфуд. Цифровые образы вытеснили живых актеров. У них актеры не стареют! Такой кинематографический силикон. Там нет жизни! Один генеративно-искусственный интеллект. Потому что быстрее и дешевле. Виртуальный адок под видом вечного рая. Джейсону Стэйтему, например, в последнем сериальном боевике «Адреналин. Начало» в первых сериях около тридцати, а в конце – полтинник.

– А должно быть?

– Шестьдесят шесть или шестьдесят семь! Да какая, на хрен, разница сколько! Голливуд юзает старые, заходящие зрителю образы актеров. Им новые не нужны. Фабрика грез перестала быть фабрикой новых имен. Если только не прорвутся какие-то инстадивы или икслогеры. – Видя недоумение Кирилла, Гостев уточнил: – Это популярные ведущие в соцсети X.

– Честно говоря, Голливуд меня ни разу не беспокоит. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. К чему этот разговор?

– К тому, что ты хочешь спасти западный мир, который сильно изменился. И не факт, что он хочет быть спасенным. Скажу жестче: не факт, что его вообще нужно спасать.

– По эмоции я с тобой согласен. Но мы с тобой люди долга. Миссию не выбирают. Ей следуют.

Гостев повернулся к Кириллу и минуту смотрел на него, будто увидел впервые.

– Прав Вепрев. Ты действительно последний бойскаут аналоговой эпохи. – Гостев усмехнулся. – Ну, или последний богатырь.

– Да брось, Петрович. Я простой русский офицер. Пуле брат, на войне женат. Жизнью битый, свинцом политый. Как ты, как Фома или Бадма. Как мой отец, которого твой бойскаут не смог спасти. Ну выпала честь перед пенсией ответственное задание выполнить. Так его еще нужно выполнить. И память отца не посрамить.

– Сам в успех командировки веришь? Миссия выполнима?

– А как без веры? Ты же знаешь, на войне и черт крестится.

– Ты что, после комы блаженным стал? Все, что ни возьмешь, к вере обернешь. Вот леший, стихами заговорил.

– Блаженный из меня как из тебя, Константин Петрович, обер-прокурор Святейшего синода. Но тебе ли не знать, что без веры и победы не бывает. А в России без веры и жить-то нельзя. У нас страна нерациональная, мистическая. Мессианская страна. Если не понимаешь, что движет страной и человеком, как понять русскую душу или принять нашу историю? Как понять наше специфическое воинствующее безбожие, ставшее в СССР эрзац-религией? Как распознать символизм ленинского Мавзолея, построенного Щусевым по образу вавилонского зиккурата? Как понять самого Щусева, до революции спроектировавшего около двадцати храмов[163] и сделавшего проект надгробия-креста на могиле Столыпина в Киеве? А позже этот же Щусев спроектировал Мавзолей и комплекс зданий госбезопасности на Лубянке? Как ты поймешь нашего русского человека, в котором все так причудливо и так органично для него самого сочетается, не поняв, в чем его вера? Не поняв, что, несмотря на эпохи, князей и царей, генсеков и президентов, в Россию можно только верить.

– Так, Ратный. Не пугай меня. Ты – солдат, а не поп. Что за проповедь? Ты о чем?

– О том, что так тонко уловил и уложил в одну строфу великий Тютчев. Я об иррациональной природе нашей страны: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»

– Ну ладно, не перегибай. Унылая школьная классика.

– Да ты задумайся! В каждой строчке – гимн нерациональности, особенности русского мира. А в последней – и вовсе исповедание абсолютно религиозного чувства к нему: «В Россию можно только верить»! У нас многие века в сказках, былинах, легендах, притчах, литературе и в реальной истории главные герои – люди идеи и долга. Идеалисты, шукшинские чудики, мечтатели, иванушки-дураки, русские богатыри, батыры, левши, кулибины, ломоносовы, гагарины, добровольцы, волонтеры. Ты посмотри на наши идеалы. Честность, совестливость, долг, жертвенность, доброта, справедливость. Они абсолютно лишены рассудочности и личной выгоды, что так диссонирует с западными ценностями успеха, индивидуализма, корысти, рациональности и беспринципности конкуренции. Именно в этом несовпадении заложен наш многовековой конфликт с Западом.

Кирилла несло и ничего не могло остановить. Он, как всякий русский человек, был мыслителем, склонным к масштабным философским обобщениям и парадоксальным выводам. И, как всякий его соотечественник, в пылу исторических обобщений достигал поистине профетического состояния, если не сказать неистовства. А у пророков традиционно всего два служения – прорицать и обличать. Оба эти служения (они же состояния души) органичны русскому человеку. Вот потому любому русскому ничего пророческое не чуждо.

– Наша наивная открытость миру, – продолжал свой эмоционально-обличительный монолог Ратников, – для других наций губительна, для нас оборачивается привлекательностью русской цивилизации. Запад нас не понимал. Не нужно иллюзий, и не поймет. И не наше несчастье, не наша вина, что мы не такие, как Запад, и никогда им не станем. Слишком мы большие, неудобные, непонятные, непрогнозируемые. Ну вот не верит Запад в русское благородство. Оттого, что не понимает его. Как апостол говорил о христианах: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие»[164]. Вот мы одновременно для западного обывателя и соблазн, и безумие, и мир архаичных ортодоксальных традиций.

– А еще мы для них вечный вызов и приговор! – в сердцах хлопнул ладонью по передней панели Константин Петрович.

– Да! Догоняешь?! – спросил Кирилл, обгоняя очередной беспилотный электромобиль с явным превышением скорости. Но собеседники, увлеченные открывшимися горизонтами миропонимания, не обращали внимания на такие мелочи.

– Не то слово!.. Опять елдово хохлу в Молдове, – с восхищением произнес Петрович.

Эта малопонятная фраза, лишенная очевидной семантики, в действительности была выражением высшего восхищения, а генезис ее был связан с одной из прошлых командировок Арбитра.

– Русский бескорыстный мессианизм вызывает животный ужас у европейца. Ужас когнитивного тупика. А непонимание рождает отчаяние, а оно, в свою очередь, желание уничтожить этот вечный русский триггер. Недоступен он ни колониальному разуму британца, ни имперскому пониманию американца.

– Нам бы самим себя понять.

– Верно. Как так, дойти до Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году и подписать мирный договор, возвращающий Франции утраченные колонии? Дважды после победоносных войн – одна в тысяча восемьсот двадцать девятом году и спустя полвека, в семьдесят восьмом, – стоять под Стамбулом, иметь шанс взять Константинополь, но опять принести национальные интересы в жертву мнимым идеалам Священного союза и свободе православной Болгарии, которая в двадцать первом веке нас предаст.

– Или спасти от фашизма Европу, которая позже приравняет к фашизму сталинизм.

– Или вернуть Польше на Ялтинской конференции территории, чтобы в ней обрести самую русофобную страну современности. Да, Петрович! Ты понял, мы для них идиоты!

– Мне кажется, не только для них, – вдруг помрачнев, проворчал Гостев, потрясенный историософской глубиной рассуждений Ратникова.

– Но, несмотря на неизменные обманы, ложь, предательство, мы продолжали верить слову западного человека, надеяться на западное благородство. Так почему же мы веками становимся жертвами собственного простодушия и обманутого Западом доверия?

– Почему? – угрюмо спросил Арбитр.

– Да потому, – ответил Ратников на собственный риторический вопрос, – что на самом Западе благородство – это знатность происхождения, а не благородство души. Самые беспринципные и бесчестные партнеры из тех, кого я знал и чье слово ровно ничего не значит, это британцы «благородных» кровей.

Гостев вздохнул и загрустил. Он уже потерял нить рассуждений.

– Кто-то из отечественных мыслителей говорил, что у русских нравственное мышление преобладает над чистым интеллектом[165]. Абсолютно верно. Поэтому и правда всегда будет за нами, поэтому мы, а не они – нация победителей. А почему – они так никогда и не поймут. Подыхать будут, а не поймут. Ну не рациональные мы. Не такие. Юродивые.

Если прежние мысли Ратникова были понятны, хотя и обидны, то с юродством Гостев соглашаться не желал. Но и вслух спорить не стал.

– Наш родившийся в Москве русский африканец Пушкин, – продолжал Кирилл, – милость к падшим призывал, а их родившийся в Бомбее Киплинг пел гимн бремени белого человека… А вот для нас спасать мир – не бремя; для нас – блудный сын, если вернулся через покаяние, – это приобретение; для нас – чем хуже, тем лучше; нас бьют, а мы крепчаем. Мы – парадоксальная страна нерациональных людей!..

Они остановились перед автоматическими воротами ЦСН с надписью «Россия». Нейросеть отсканировала и идентифицировала сидящих в машине и голосом Михаила Пореченкова произнесла: «Допуск разрешен». Ворота медленно поехали в сторону. Кирилл выбрал в плейлисте одну из любимых своих песен, и машина въехала на территорию Центра под лихие слова песни Игоря Растеряева «Ермак».