Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?

Жил человек. Ни добрый, ни злой – обыденный. В меру любил, в меру грешил. В меру пивал, в меру унывал. В меру дрался, Бога не боялся. Работал, спешил жить полной грудью. Все в нем было вполне пристойно – доходы, расходы, работа, семья. Но веры в сердце не имел. Зато любил на эту тему поспорить. Спорщиком был.

– А что ваша церковь? Где там правда? В попах, что ли, на «мерсах» разъезжающих? В патриархе, фэсэошниками охраняемом? Себя все рабами называют. Нет в рабстве правды.

Смеялся над богомольцами, цитировал Вольтера, не терпел возражений. Едкий ум имел.

Ему говорили:

– Так это ж кощунство! Не страшно тебе? А вдруг Он все-таки есть?

А гордец в ответ:

– Так Бог, если Он есть, наказывает тех, кто в Него верит. А кто в Него не верит, тому какой Он указ?

Так и жил повседневной суетой и завтрашним днем. Планировал, добивался, боролся, преодолевал. А ради чего – не знал.

В тот год апрель был теплый. На церковном календаре – Страстная седмица. Великий пяток. Пятница Страстной недели. Метеорологи пророчили солнечную погоду и 21 градус по Цельсию. Хороший день, и планов громадье. После короткого рабочего дня человек предполагал театр посетить с женщиной, а потом поужинать с ней в ресторане. Все как у людей. Кем она ему приходилась, сказ наш умалчивает. Да и не в том суть. Идет человек в веселом настроении, планы строит, солнцу радуется. Все по расписанию. Вдруг небо посуровело, насупилось тучами и опрокинулось ливнем на древний город. А человек в дорогом костюме и без зонта. Досада его обуяла. А вокруг – одни казенные учреждения, не зайти, не укрыться. Разве что храм стоит средневековый. Маленький, белокаменный. На высоком подклете. На пряслах белокаменные узоры да изразцы. А в храм лестница каменная ведет с крытой галереей – укрыться от дождя можно.

«Ну, – думает человек, – хоть для этого церковь пригодится».

Взбежал он по лестнице. Укрылся. А ливень только силу набирает. Прохладно стало, а в мокром костюме совсем человек озяб. Не заболеть бы. Да и уныло как-то. Солнце скрылось. Серость одна вокруг. А натура-то у человека деятельная, движения и развлечения требует. Опять же любопытство скуке не попутчик. Вот и решил человек в храм зайти, откуда чтение да пение доносилось. Посмотреть.

Зашел. А там темнота. Верующие со свечами стоят. Священник книгу читает. Таинственно. Постою, думает, посмотрю, погреюсь. А встал он супротив иконы Нерукотворного Спасителя с горящей перед Ликом лампадой. Смотрит человек на икону, а Спаситель – на него. Глаза как живые. И не понять, то ли строгие, то ли сочувствующие. Неуютно как-то стало человеку. Ну Его, подумал. Отойду-ка чуток в сторонку. Отошел. А любопытство с ним осталось. Терпел-терпел, да и не удержался, взглянул на икону, а Спаситель опять на него смотрит. Что за напасть? В другую сторону отошел, думает: укроюсь – не увидит. Глядь, а Спаситель и тут ему прямо в глаза смотрит, только теперь строго так – дескать, чего бегаешь? Все равно не убежишь. Отвел человек глаза от иконы. И какая-то тоска сжала сердце, какая – понять не может. Думает, отвлекусь малость да огляжусь. Смотрит назад – над входом в трапезную роспись семнадцатого века. Любопытно. Присмотрелся – фрески со Страшным судом. Вот одесную Христа праведники – святители, мученики, преподобные, мужи и жены праведные, юродивые. И ангелы их на руцех в райские облацы возносят. Ошуюю, слева, – змей с надписями грехов увлекает за собой грешников во ад, а там их бесы жарят и вертелами пронзают. Не понравилась эта картина мира человеку, только беспокойство в сердце его усилило. Оборотился он обратно – посмотреть, что в храме происходит. А там уже Плащаницу духовенство да иподьяконы подымают и крестным ходом из храма выносят. Чин Погребения Плащаницы следует. Незнакомая покорность и смирение обуяли человека. Вышел он за всеми молящимися и крестным ходом под моросящим дождиком вокруг храма прошелся, чтобы вновь в храм вернуться. Мелькнула было мысль про театр, да отмахнулся человек – время есть еще, успею. А Плащаницу тем часом к алтарю поднесли.

Потом вышел на амвон с проповедью старенький священник Никодим и простыми словами стал разговаривать с паствой:

– Сын Божий по любви и милосердию к падшему нашему обыденному человечеству сошел с небес, воплотился, возрастал, призвал апостолов Своих из простых рыбаков и мытарей, проповедовал, воскрешал мертвых, исцелял больных, творил чудеса, совершал свои служения, обличал и изгонял торгующих из храма, был предан одним из апостолов, арестован, бит, осмеян, распят и умер позорной смертью на кресте. Ради кого, братья и сестры, были все эти служения и исцеления, страдания и поношения? Да ради нас – слабых, блудных Его детей. Ради каждого из здесь стоящих и молящихся. Чтобы души наши привести к Богу. А мы порой не находим и минутки на беседу с Ним, ведь у нас работа, карьера, планы, друзья, покупки, неотложные дела. Наш бег молитвы не приемлет. До Бога ли нам? Мы заняты. До смирения ли нам? Мы горды. Нас ведь и молитва-то отвлекает, и смирение-то унижает. А вот Бог нас, таких срамных, все-таки любит. Любит и долготерпит. И шанс дает детишкам Божиим. Он ведь даже на кресте, испуская дух, являет нам образ молитвы, смирения и веры в промысел Отца Небесного: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой». Такой Жертвы достойны ли мы с вами, братия? Подумайте. Господь умер. И померкло солнце, и завеса в храме раздралась посредине. И мы почувствовали свою богооставленность. Кому теперь довериться? На кого теперь уповать? Кого просить о помощи? Но мы с вами в лучшей доле, чем жившие при Христе. Потому что они пребывали в ужасе! Христос умер! Они ведь не знали о том, что теперь знаем мы. Что после Великой пятницы будет Великая суббота, а за нею – Воскресение Христово. Тогда мир об этом еще не ведал. В Воскресение верило меньшинство. Большинство не знало. Вот так, милые мои. Вот так. Однако суббота будет только завтра, а сегодня мир скорбит. Сегодня мы – одиноки.

Проповедь завершилась. Люди Божии, утирая слезы покаяния, двинулись приложиться к Плащанице. Человек тоже сделал шаг, но тут же очнулся и смахнул предательски накатившую слезу. Жар окатил его душу. Ему стало неимоверно стыдно за свою слабость, свою капитуляцию – такое слово пришло на ум его.

Человек выскочил из храма с чувством презрения к самому себе. Что это было? Ты ж не за тем заходил? Заморочили голову, околдовали. Какая-то чертовщина! Вот уж точно – опиум для народа. Дождя давно уже не было. А вот сумрак поглотил город. Человек посмотрел на часы и с ужасом понял, что опоздал на спектакль, не встретился с женщиной. Посмотрел на пропущенные звонки. Прочитал сообщения от женщины с обидными словами. Расстроился. Грязно выругался. Весь день был насмарку! Все планы пошли лесом! И зачем только зашел в эту юдоль смерти?! Лучше бы вымок. Все равно Бог умер!

Во гневе и ожесточении сердечном человек проклял и священника, и приютивший его храм, и собственную слабость, и Великий пяток, в который все его человеческие планы пошли прахом. Проклял и со злобой в сердце и унынием в душе поплелся домой. Где-то далеко гремел гром и сверкали молнии.

На следующий день человек проснулся, с досадой вспомнил о вчерашних событиях и отправился на работу, намереваясь вечером все-таки дойти до театра вместе со знакомой женщиной. Но вечером этого дня очутился он подле храма. Того же самого. Вчерашнего. Из открытых окон доносилось тихое клиросное пение, таинственное мерцание свечей в темноте призывно манило, но войти человек не мог. Что-то его туда не пускало. Или Кто-то. Вдруг неожиданно из храма вышел крестный ход с Плащаницей. Странно, подумал человек, у них теперь каждый день крестный ход? А когда через полчаса он услышал из открытого церковного оконца знакомые ему по вчерашней службе слова проповеди священника Никодима, то понял человек, что сегодня для него сызнова Великая пятница.

Когда же он проснулся в третий, десятый, двухсотый раз в Страстную пятницу, оказавшись к вечеру перед храмом, не имея благоволения Божия вступить в него, тогда-то и осознал он в полной мере, что же такое богооставленность.

Предание умалчивает, жив этот человек или так и умер нераскаянным. Кто-то утверждает, что он вообще ни разу не просыпался, а видения эти и состояние богооставленности – это его наказание в аду. Однако же прихожане храма, те, что из старожилов, рассказывают как быль, что каждый год в Великую пятницу два десятилетия подряд видят они одного и того же человека в старом заношенном костюме, одиноко и скорбно стоящего напротив храма, но так в него и не входящего.