В лесу деревьев корни сплетены,
Им снятся те же медленные сны,
Они поют в одном согласном хоре,
Зеленый сон, земли живое море.
Зрелой осенью Москва в парках очаровательно пестра. Все созданное и облагороженное Страной Советов, а ныне запущенное и безвидное накрывается многоцветным лиственным пледом. Неприглядность бедности отступает. Осень в своем праве. Россыпь шуршащих листьев секретит выбоины многослойного асфальта – источник любопытства пытливых школьников, увлеченных культурными наслоениями прошлых эпох. Убогость щербатых от времени бордюров, покинутых детских площадок и обветшавших аттракционов – все скрывает листва.
Природа дает силу жить. Вроде бы парк в городе, а как будто две разные реальности соседствуют, два инаковых уклада жизни. Городская среда бетоном, стеклом и асфальтом вытесняет все природное, замещая естественное рукотворным. Город вытягивает из человека силы. Делает уязвимым, беззащитным, слабым и от всего зависимым. От света, газа, метрополитена, пробок, снега и смога. А еще от денег и их отсутствия, от грабительских тарифов на коммунальные услуги, от моды на ненужное и недостижимое, от отсутствия безопасности для родных. Сильным человека делает вертикаль. Устремление и движение вверх, тяга к высоте, небу, Богу.
Но в городе неба не видно, да никто почти на него в городе и не смотрит. Некогда в небо глазеть – человеку работать нужно. Бежать, успеть, догнать, свести концы с концами. В городе небо замечают только беззаботные дети да никуда уже не спешащие старики. Одни из-за детского любопытства, другие – в размышлениях о жизни вечной.
Зато в парке небо везде. Справа – над Москвой-рекой и третьим домом Министерства обороны на Фрунзенской набережной, слева – над зыбкими верхушками полувековых деревьев, впереди – на уровне горизонта и, наконец, над тобой – разверзшаяся бескрайняя бездна. Резвится осенний ветер, разрывает в клочья и нещадно гонит перистые облака, безжалостно срывает с деревьев тонны сухой листвы, укрывая охрой еще влажную, но уже стынущую серую землю. Уложит сухой пока лист на землю, а потом подхватит и увлечет, потащит куда-то вдаль, по-ребячьи забавляясь с ним.
Двое шли по осеннему парку. Отец – спокойно и уверенно, сын-второклассник – вприпрыжку. Каждый думал о своем. И оба никуда не спешили. Двадцатисемилетнего молодого отца парк бодрил, наполнял легкие свободой, отвлекая от городской суеты, обыденности и тяжелых дум. В сентябре 1999 года тяжелых дум у москвичей было достаточно. Взрывы террористами жилых домов в Буйнакске, Москве, Волгодонске сделали людей подозрительными и беспокойными. В общество вернулись утраченная бдительность и самоорганизация. Опасение за жизнь, здоровье и безопасность родных на короткий срок вытеснило на периферию даже повседневную заботу о материальном выживании. Это касалось и молодой офицерской семьи.
Сын был безмятежен и беспечен, как и подобает безответственному детству. Ловкий и резвый мальчишка на ходу размахивал ранцем, перекладывая его из руки в руку, словно отрабатывал удары нунчаками. Отец улыбался и этому пацанскому баловству не препятствовал. Готовился к разъяснительной беседе по итогам своего разговора с классной руководительницей сына.
А ведь ничто не предвещало проблемы. Проблема была заложена детской пылкостью и взращенным в сыне правдоискательством. Школьники повздорили. Сына офицера во дворе школы цепанул глумливый отпрыск нувориша, окруженный стайкой прихлебателей:
– Смотри, братва, солдатня чешет! А ранец-то – back in the USSR! Совок, ля! Плодят нищебродов! Ты куда пошел? Иди сюда! Ну, нам не западло самим дойти. Чё такой щуплый, дома не кормят? Или жрать нечего? Папка чем занимается? Типа, ля, есть такая профессия – Родину защищать? Да кто на нас нападет-то? Ельцин с Клинтоном взасос дружат! А ядерные ракеты мы утилизировали на хер. Вашу нищебродскую армию разогнать нужно, а бездельников-офицеров устроить егерями к моему отцу в лесохозяйство. Там они хоть людьми себя почувствуют, зарабатывать нормально начнут и детей прилично одевать. Чё молчишь-то, задротыш?
Сын офицера дальновидно спорить не стал. Молча и жестко навалял третьекласснику, что был выше его на полголовы. Итог зубодробительных аргументов – выбитый зуб и оплывший глаз задиры. Попахивало не только скандалом, но и умышленным причинением легкого вреда здоровью. А то и среднего, это если обосновывать с привлечением адвокатов. Именно такую уголовную перспективу нарисовала хулигану-второкласснику примчавшаяся через час разъяренная мамаша пострадавшего ученика – дама на стиле, в бриллиантах и с охраной. В качестве первоочередной меры борьбы за дисциплину в школе она потребовала вызова родителей «террориста» – для уведомления об отчислении того из школы – и милиции – для ареста «малолетнего преступника». К этому все и шло. Однако еще через полчаса подтянулся отец потерпевшего – человек конкретный, живший по понятиям, а не по законам. Разобравшись в ситуации, он претензии супруги обнулил, а заплаканному сыну с ватой в зубах отвесил чувствительный родительский подзатыльник: «Если тебя, третьеклассника, ля, мелкота уже сейчас чморит, как ты мой бизнес защитишь? Иди учись, фраер. И не быкуй, если за свои слова ответить не можешь…»
Внезапно отец и сын остановились у двух рядом растущих деревьев: одно – кряжистый дуб с мощной корневой системой, другое – рослая береза, но уже начинающая чахнуть.
– Как думаешь, при урагане какое дерево устоит, а какое и без урагана скоро рухнет?
Кирилл оббежал деревья и уверенно сообщил:
– Дуб устоит! У него ствол больше.
– Так. А что еще?
– Кора и корни. У березы кору кто-то погрыз, она болеет. И корни в труху превратились.
– Верно. Стар дуб, да корень свеж. Свежа береза, а рухнет до мороза. А почему корень так важен для дерева?
– Потому что корень питает все дерево?
– Верно. Без корня и полынь не растет. Чем мощней корни, тем дерево живучей. Но если дерево держится корнями, то человек – семьей. Представь, что дерево – это наша семья, а корни – ратные традиции предков. Чем крепче эти традиции, тем крепче и наша семья.
– Понятно. Наша традиция – Родину защищать!
– Сто баллов.
Детство неусидчиво и беспокойно. Вот и сын балуется: подбрасывает старый ранец и на лету его ловко ловит одной рукой. Подбрасывает и ловит… Да только ранец к таким перегрузкам оказался не готов, на лету и расстегнулся. Пришлось все его содержимое – книги, тетради, ручки, карандаши – с земли между листьями собирать.
Отец присел рядом, помогает, а сам продолжает разговор:
– А представь, что дерево – это наша страна. И каждый маленький корешок – это человек. Кто-то служит военным, кто-то – врачом или учителем, а все вместе мы служим на благо стране.
– Большому дереву?
– Ему самому.
– А почему тогда по телевизору говорят, что армия не нужна. Разве ты не нужен?
Отец подбирает палку и подходит к гнилому пню, поддевает сухую кору, она куском отваливается, обнажая изъеденный короедами ствол.
– Когда всякие паразиты корешки и кору начинают поедать, то и дерево начинает болеть. Вот как сейчас наше государство приболело, подточенное всякими паразитами. Конечно, этим паразитам армия безразлична. А то и помеха. А дереву даже очень нужна.
– Пап, а мы ведь корень еще и на уроках русского языка изучаем.
– Зришь в корень, сынок, поскольку в корне вся суть слова. Его смысл. Вот военнослужащий служит Родине. Священнослужитель – Богу. Госслужащий – государству. Видишь, сколько однокоренных слов – профессий одного корня. До революции сказали бы «три служилых сословия».
– Пап, а почему все профессии этого корня у нас не в почете?
– Вот, Кир, никак не пойму: то ли я на допросе, то ли на уроке, – улыбнулся отец. – В сложные времена – а сейчас такие – только на этих трех сословиях и может удержаться государственное дерево. Церковь говорит с человеком о вечном. Честный служащий не дает государство вконец разворовать. А военный не позволяет внешнему врагу расчленить самую большую страну мира. И все они ждут для этого государственного дерева заботливого садовника.
– Нового президента, что ли?
– Ну, может, и президента. Который зайцев отвадит корни грызть, паразитов да гнилой корень изведет, олигархов власти лишит, а служилому сословию вернет должное уважение.
– Пап, ты не думай. Я давно ведь решил военным стать.
Отец обнял сына за плечо.
– Я знаю, Кир, знаю. Но теперь и ты знаешь, что ответить, если с кем-то про армию спор зайдет.
– Ага.
Пару минут они шли молча, пока не дошли до выхода из парка, где отец подытожил разъяснительную беседу:
– А снобу этому ты поделом навалял. Горжусь. Каков корень, таков и плод.
Прошло несколько месяцев, и слово «миллениум» ворвалось в мировой лексикон технологическими страхами, эсхатологическими предсказаниями и ожиданиями лучшей жизни в третьем тысячелетии. Новый, двухтысячный год семья Ратниковых встречала с надеждой, но без отца, который теперь бывал в частых командировках. Мама крепилась и улыбалась, однако же все равно ворчала: «Раньше до него дела не было, а теперь в каждом дуле штык. Никак не нагуляется твой батя в своих горах». Будто отказывалась понимать, что время изменилось. За полгода отец приезжал дважды. И каждый раз на неделю. Осунувшийся, темнолицый, резкий человек, с первой сединой. Вроде бы отец, а вроде бы и чужой. Замкнутый. Отстраненный. Попытайся вспомнить его лицо, так без фотографии и не вспомнишь.
Однажды Кирилл спросил отца, когда же он вернется надолго, и тот напомнил сыну их разговор в парке: «Садовник пришел. А мы ему помогаем навести в саду порядок. Слишком много гнили развелось. Бандитов, террористов. Президент вернул армии право на достоинство. А в русской ратной традиции чувство собственного достоинства может быть только у победителя. Потерпи немного. Мы обязательно победим».
Отец вернулся в последних числах июля. В СМИ заговорили о завершении второй чеченской кампании. А в начале августа семья поехала на дачу. На три недели! Это были наисчастливейшие дни двухтысячного года. Все памятно до мельчайших деталей. Открытая дачная веранда. Счастливая молодая мама в светлом летнем сарафане и с полотенцем на плече ставит на стол блюдо с горячими испеченными пирожками. Сладкие – с начинкой из яблок, а «сытные», как говорила мама, с картошкой. На столе красной горкой источает сладкий аромат – до слюнок во рту – сочная клубника, стоит графин с деревенским молоком, а в центре старорежимным гигантом высится дедовский парадный шестилитровый тульский самовар с медалями и клеймами. Изделие знаменитой паровой самоварной фабрики наследников Василия Степановича Баташева. Мама берет графин и наливает молоко в стаканы Кириллу и мужу. Молоко парное, жирное. Струя тягучая, долгая. Отец сидит боком, привычно балагурит, но его лица Кирилл не видит. Кирилл берет стакан молока и тянется за пирожком. Сразу за сладким. А отец поворачивается и насмешливо спрашивает:
– Руки после рыбалки помыл?
А вот и не помыл – очень уж манили ароматы дачного стола.
Сын взглянул на обернувшегося отца и как будто заново увидел его черты. Подзабытый отцовский образ словно проявился чем-то узнаваемым и близким. Только чем – сформулировать детский разум Кирилла пока не мог. А горячего сладкого пирожка хотелось прямо сейчас.
– Пап, я один только возьму…
И с этими словами, в этот самый момент Кириллу Ратникову открылось понимание, какие именно знакомые и близкие черты отразились в лице отца. Это были черты молодого Матвеича.
– Папа?!