– А что мне отец, товарищи и отчизна! – сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, стан свой. – Так если ж так, так вот что: нет у меня никого!

Ратников переживал обидное чувство, когда помнишь, что мог позволить бóльшие нагрузки, но телу твои чувства безразличны. Дряблые мышцы с утраченной силой, гибкостью и ловкостью остаются глухи к желанию духа быстро наверстать, нарастить, вернуть. Дух остается духом, как прежде, – сильным, несломленным, требовательным. А телесная оболочка сдается, никнет, чахнет, молит о пощаде – пожалей, не гони, остановись, уже не могу!

Кирилл, переходя с ходьбы на медленный бег и обратно, наматывал свои километры на установленном в палате беговом тренажере. Рядом с убивающим себя пациентом, с опаской поглядывая на дверь, уже минут десять непрестанно ныл медбрат с планшетом:

– Вы уже пятнадцать минут сверх программы гоняете. Такие темпы нельзя. Мне от Леонида Михайловича влетит. В конце концов это просто вредно.

В Кирилле, которого от перегрузки уже мутило до тошноты, проснулся озорной уличный хулиган, подмигнувший и прохрипевший медбрату:

– Еще чуток. Не ссы, браток.

Дверь ожидаемо распахнулась, и в палату белым недружелюбным привидением ворвался на белых крыльях халата академик Бродский.

– Ну все, непослушный вы человек! Andante! Не спеша, шагом. Умоляю, остановитесь!

Кирилл замедлил ход, а потом и вовсе остановил тренажер, взял махровое полотенце и, вытирая трудовой пот, нехотя сошел с беговой дорожки, как архиерей с церковной кафедры. С чувством достоинства и осознанием исполненного долга.

Убедившись, что пациент перешел от радикального нарушения режима к видимости послушания и дальнейшего бунта не предвидится, Леонид Михайлович, едва сдерживая гнев, стал отчитывать Ратникова:

– Я ведь вас реанимировал не для того, чтобы вы испустили дух на тренажере. Я требую не нарушать установленных норм.

– Норм для стройотряда нет. Таков решительный ответ.

– Вот сейчас мне не нравятся ни ваши стишки, ни ваше безрассудство!

Кирилл зашел в ванную и, умывая лицо, отреагировал:

– «Духа не угашайте». Апостол Павел.

– Он еще и богословствует!.. Неделя после комы! Хотите опять овощем лежать? Садитесь!

Бродский обхватил запястье пациента браслетом тонометра и возмущенно задохнулся от результатов:

– Ратников, срочно в постель! А вас, милейший, – академик повернулся к пугливо застывшему у двери медбрату, – я депремирую за двурушничество!

С нескрываемым осуждением пациента и начальства во взгляде медбрат забрал влажное полотенце и порывисто вышел из палаты.

– Рестрикции за помощь ближнему своему? – констатировал Ратников волюнтаризм академика. – Взываю к вашему человеколюбию, отче!

Академик терпеть такого издевательства не стал и ответил резко:

– Ну хватит популизма. Я смотрю, по мере возвращения памяти юмор уступает место сарказму, а это угнетает нервную систему. Причем не только вашу.

Кирилл сел на кровать, чтобы сменить сарказм на тему, его волновавшую:

– Я был в коме больше полугода?

Бродский, наблюдая за восстановлением давления и пульса подопечного, сделал вид, что не услышал вопрос. Так часто бывает, когда люди в своей обиде не готовы идти навстречу желаниям раздражителя. Или когда хотят, чтобы раздражитель сменил тему. Или стал нервничать, испытав чувство вины.

– Там парни без меня бьются.

Доктор молчал.

– Я провалялся здесь полгода! Пропустил Первое сентября. Не повел дочку в первый класс…

Понимая, что такое можно сказать только врачу, Кирилл тихо произнес:

– Я почему-то совсем не помню лица Катюшки. Дочки. Когда меня выпустят из этого госпитального гетто?

Видя, что пациент успокоился, Леонид Михайлович сменил роль возмущенного реабилитолога на деликатного психиатра и заговорил вкрадчивым голосом:

– Работы на всех хватит. Все идет своим чередом. Наше дело – вернуть армии и обществу полноценного гражданина. А не инвалида с амнезией. Давайте погрузимся в спокойный сон. Закрывайте глаза…

– Почему вы не пускаете ко мне родственников, жену, дочь, отца? Почему не приходят со службы? – настаивал хоть на какой-то определенности Ратников.

– Любознательный вы наш, всему свой час. И допросу, и ответам. А, кстати, вам доводилось допрашивать людей на фронте?

* * *

Апрель 2022 года. Зона СВО. Он вместе с Геймером и Абреком спускается в глубокий сырой погреб, приспособленный для содержания военнопленных.

– Слушай, почему у тебя позывной Геймер? – спросил он у Геймера, служившего ранее в подразделении Матвеича.

– Так он в «Контр-Страйк»[36] кубки выигрывал. Красавчик! – ответил за Геймера Абрек.

– Есть такое в анамнезе.

– Тогда оператором беспилотников тебя протестируем. Кстати, помогает на фронте геймерский опыт?

– В шутере или слешере[37] всё как в жизни. Только жизней там много, а на войне – одна. Здесь от хедшота[38] эйч пи[39] не в помощь.

Кирилл невесело согласился, хотя не до конца понял последнюю фразу. А уточнять не хотелось. Геймер всегда говорил на сленге, не приставишь же к нему переводчика.

Абрек открыл наскоро приваренную решетку в подвальную камеру и протянул документы пленного.

– Ратный, быстро и по-жесткому этого черта допросим? Или, как ты любишь, душевно и с политинформацией?

– Как пойдет.

В подвале на деревянном чурбачке, привалившись к пустым полкам (хранившиеся здесь соленья и компоты были изъяты в пользу бойцов), сидел крепкий нацбатовец с шевроном «Кракен». Руки, ноги и глаза были завязаны скотчем. Кирилл кивнул Абреку, чтобы тот снял скотч с глаз, а сам начал изучать документы. Полистал паспорт, обратил внимание на штамп о смене фамилии, неодобрительно покачал головой и, посмотрев в глаза щурившегося от света нацбатовца, задал традиционный вопрос:

– Фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

– Тю, новый начальник, прежние вопросы. Ну, Пилипчук Семен Иванович, девяносто второго года рождения. Харькив.

– Подразделение?

– Ля, уважаемый, у вас же там в бумагах все написано.

Ратный невозмутимо смотрел нацбатовцу в глаза, ожидая ответа на вопрос. Пленный усмехнулся:

– Я с вас, москалей, именно улыбаюсь. Спецподразделение ГУР Минобороны Украины, штурмовая диверсионно-разведывательная группа. Кухар. Повар по-вашему. По-москальски.

– Место дислокации?

– Харькив.

– Кто старший?

– Та я уже вашим говорил. Степан Хвалына, позывной Не…р.

Ответ Пилипчука заглушил шум пролетевшего на низкой высоте звена российских боевых вертолетов. Говор Пилипчука был типично южнорусский, с гэканьем. Речь развязная, по-пацански с распальцовкой (хоть руки были связаны, пальцы жили своей автономией). Все это выдавало в нем опыт футбольного ультрас и, вероятно, недолгую тюремную ходку, оставившую неизгладимый след в психике и самопрезентации.

– Задачи подразделения?

– Ну, начальник, по названию ж понятно. Диверсии, разведка, штурмы.

– Кто куратор?

– Шо ты гонишь, я маленький человек, такое не разумею.

– Есть сведения, что ты, еще в составе харьковского подразделения «Азов», участвовал в зачистке биолабораторий Харьковской области.

– Ля, а шо? И зачищали. При обнаружении свидетелей, в смысле сотрудников, – нацбатовец усмехнулся, – эвакуировали именно.

– А чего ж не всех эвакуировали? Именно. Неподалеку на кладбище обнаружен труп молодого человека, опознанного как лаборант. Горло перерезано.

Пилипчук исподлобья взглянул на Ратникова, потом недобро усмехнулся и пожал плечами:

– Та он отказался эвакуироваться в Польшу. Его жинка в Харькиве беременная, бросать не захотел. Командир сказал, что этот ботан – ценный носитель информации. Я шо? Я не при делах. Я повар, харчи парням готовлю. Ринат его кончил.

– Ринат, которого задвухсотили в феврале в биолаборатории?

– Все-то вам известно, гражданин начальник. Раз вы информированный именно, то ж понимаете, что мы люди подневольные, выполняем приказ: русне свидетелей не оставлять. – Пилипчук снова усмехнулся и с вызовом посмотрел на Кирилла.

Ратный кивнул Абреку:

– Идейный. Круто. Наколки есть?

Абрек подошел к нацбатовцу и рывком расстегнул его армейскую куртку с рубашкой. На груди и плечах боевика были набиты татуировки волчьего крюка, тюремной паутины, неонацистского кода 14/88, воинственной Victory or Valhalla и явно недавно – «кракеновского» осьминога.

– Да ты, Сеня Пилипчук, у нас нацист.

– Не, а шо? Я не отказываюсь, гражданин начальничек. По убеждениям именно за украинскую нацию. Но в «Кракене» за повара был, недавно мобилизованный. Говорю же, кухар.

– Зачетно излагаешь. Нам поварята нужны. Гречу чистить, борщ варить. Ты же поработаешь на кацапской кухне? А мы и видео твоим родственникам пошлем – жив-де, здоров Сеня Пилипчук, при еде, при тепле, помогает харчеваться русскому солдату-освободителю. Мы с тобой и рецептиками обменяемся. Я тебе – секреты русского борща, тортов «Наполеон», «Прага», «Киевский». Ты ж понимаешь, что у нации-победителя даже кулинария победоносная. С географией наших побед. Ну а ты, Сеня, поделишься со мной рецептурой полтавских галушек и львовских сырников. Нам же как-то нужно вспоминать местную кухню. Отвыкли немного. Но ничего, снова апроприируем. Денацификация – она же всему денацификация. И высокой культуре, и бытовой.

Пилипчук набычился, замкнулся.

– Чё, Сеня, не хочешь поваром быть у кацапов? Жаль. А все потому, что ты, Пилипчук, не повар. Вот смотри, фоточка с твоей трескающейся от счастья харей в форме батальона «Азов» в районе Марьинки. Начало июня пятнадцатого года. Тебе здесь сколько? Двадцать три. А это фото января двадцать второго года. Ты с боевыми пыточными товарищами в «Библиотеке». В тайной тюрьме, что в мариупольском аэропорту, который мы недавно взяли. У нас и свидетели есть. Живые. Вот она, какая правда-то, повар Пилипчук.

Нацбатовец наклонил голову, затем резко поднял и с ненавистью посмотрел на Ратникова:

– У нас с тобой, гражданин начальник, именно по-любому правда будет разная. Это кацапские орды приперлись на нашу украинскую территорию. Порядки свои наводить. Апроприировать, ля. Кто пришел, здесь и ляжет. Будет кем землю унавозить, чтобы на ней выросло новое дерево украинской незалежности. Без русни и жидов.

– Смотри, Абрек. Этот и на Банковой не затерялся бы, и в Раде своим бы стал. Нашел бы себе паству. Но звездная карта легла не в масть. Что-то пошло не так, и вот дюже гарный хлопец гостит у нас. Только с древом незалежности у них облом. Бандеровская плесень при Третьем рейхе удобряла это бесплодное древо и польской, и еврейской кровушкой, и прахом комиссаров, и телами деток, и беременных украинских жинок. Не помогло этим каннибалам. – Ратников вновь обратился к пленному: – А почему, Сеня? Потому что бандерлог всегда был чьим-то рабом. Польским, русским, немецким, американским, канадским, британским. А раб, он при любой возможности пана вилами в бок, чтобы тут же искать себе нового пана. Некоторые – идейные именно – сгнили в концлагерях, некоторые по лесам бегали. А кто затихарился, повылезал в девяностые, ну так мы доделаем дело прадедов без лишнего гуманизма.

– Вы, русская мразота, куда ни придете, всюду, как тараканы, несете эту великодержавную заразу именно. А ведь у вас, москалей, ничего своего-то нет. Цари – немцы. Ленин, Сталин, Троцкий, Берия, Каганович, Пушкин, Багратион – сплошь инородцы, жиды да черномазые с кавказцами. Даже Хрущев с Брежневым – украинцы, потому что русского не нашлось.

– Э, дитя Иблиса, сатанист укропский, ты это зря начал, – схватился за пистолет Абрек. – Ратный, может, все-таки по короткой схеме?

– Мы же не они, – остановил Ратников вспылившего бойца. – Не в том ты, Сеня, положении, чтобы быковать. И с воспитанием у тебя серьезный пробел. Потому продолжу легкий – пока – ликбез. Немцы, датчане, эфиопы и малороссы – все здесь на нашей земле становились русскими. И сами себя русскими считали, и назывались так. Поэтому у нас-то и есть все свое. Гениальный народ, самая большая в мире территория, самые большие в мире ресурсы и сила воли. И Победа у нас тоже есть. А из девяти маршалов Победы, Сеня, шесть – русских, два украинца и один поляк. И 1-й Украинский фронт возглавляли в разное время три русских офицера – Ватутин, Жуков, Конев. И никто тогда Победу не делил и национальности не спрашивал. Потому что поскреби русского Ватутина, найдешь татарина, поляка Рокоссовского – а у него мама русская, возьми украинца Малиновского, а папа – еврей. Вот такие мы, русские. А ты говоришь, ничего у нас нет. Все, что наше, у нас никто не отнимет. Ни кострюлеголовые, ни немчура, ни Пиндостан, ни НАТО. Если только во временное пользование. Так оно прошло. Не справились вы со свободой, Сеня.

Припертый аргументами и воинствующим видом Абрека, Пилипчук немного обмяк и опять включил иронию блатного:

– Ля, начальник. Улыбалось мне всю эту пропагандонщину слушать. Шо ты меня задрочиваешь, как парторг на собрании?

– Э, командир, обидно даже. – Абрек выхватил нож. – Дай я его уважению поучу по-кавказски? Уши подровняю.

– Абрек…

Укротив бурный поток кавказских эмоций, Ратников вновь обратился к пленному нацбатовцу:

– Задрочивать тебя в «Азове» будут. Если ты от нас живым вернешься. Но это не факт. Мы сюда не на чужую, а на свою русскую землю пришли. Политую кровью наших общих предков. И не по своей воле, а после восьми лет геноцида русских людей в Новороссии. Какой осиновый кол незалежности вы будете поливать? Не было никогда никакой Украины. В русской Малороссии было двенадцать губерний, в Новороссии – три. Города, основанные русскими императорами и построенные русскими людьми разных сословий, на каком основании вы именуете украинскими? С какого хмеля твоя неделя? Екатеринослав, он же временно Днепр, Александровск, он же Запорожье, Одесса, Николаев, Луганск, Херсон, Донецк, Севастополь, Симферополь, Мариуполь, Сумы, Кривой Рог – все это русские города. И тут у меня с тобой, нацист, конечно же, общей правды не будет.

– Мы – белая раса, воины Óдина. Это я сегодня у тебя на допросе, а завтра все поменяться может. Тогда и поговорим о моей правде, гражданин начальник.

– Смотрю на тебя и в толк не возьму, – продолжал разматывать нацбатовца Ратников. – Блатной ты или приблатненный. А может, другой масти? Петушиной? – Ратников повернулся к Абреку: – Абрек, а может, он просто жалкое сыкло? Он не умер как воин, с оружием в руках, в плен сдался. Передать его «Азову» и слить инфу, что всех сдал. И командира, и Рината. Пусть свои с ним разберутся. Вон, как «вагнера» – кувалдочкой.

Пилипчук угрюмо молчал, понимая, что передерзил.

– Вот не получается, Пилипчук, у нас с тобой душевного разговора. Думал, вдруг человек честно заблуждался. Вижу, нет, именно идейный. Полный, окуклившийся невменько. Вражина. А ведь Абрек предлагал сразу по-жесткому.

Абрек с готовностью вытащил матовый вороненой стали нож и стал медленно наматывать жгут на левый кулак. Нацбатовец завороженно наблюдал за ним. Но Ратный остановил бойца:

– Зачем пачкать нацистской кровью чужой погреб. Неэтично. Хозяев расстроим.

– Да, – внезапно поддакнул Пилипчук.

– Вот и Сеня согласился. Клади за ним полиэтилен, чтобы не забрызгать. Денацифицируем при попытке к бегству. Скотч потом с рук и ног срежешь.

– Правильно, – вздохнул Абрек, с разочарованием пряча нож.

Кирилл вынул из кобуры пистолет Ярыгина, снял с предохранителя.

– Эй, начальник. Ты шо? – удивленно забеспокоился «азовец». – На понт берешь?

Ратников невозмутимо приставил пистолет к голове Пилипчука.

– Безоружного? А еще православный. Ну погодь-погодь. Не имеешь права! Женевская конвенция…

Кирилл молча спустил курок. Щелчок – осечка. Пилипчук, закрывший глаза, вздрогнул.

Кирилл с недоумением посмотрел на пистолет:

– А раньше бил врага без осечки.

Перезарядил. Осечный патрон вылетел из ствола и покатился в угол погреба.

У Пилипчука нервно дернулся глаз. Кирилл снова приставил пистолет к его голове:

– Два снаряда в одну голову не прилетают. Двух осечек не бывает.

– Не, ну, братка, – перебивая Ратникова, начал жалобно канючить Пилипчук. – Мы же все русские! Сам говорил!..

Ратников повторно спустил курок… Щелчок. Осечка.

Пилипчук дергался уже всем телом, умоляя:

– Ну, братка, не стреляй! Мамка старая, не переживет!

Но Кирилл непреклонно перезарядил затвор, освободив второй осечный патрон, укатившийся к первому.

Третий раз спустил курок, щелчок, выстрела нет.

Пилипчук завыл.

Затворная рама ушла назад одновременно с вылетевшим третьим осечным патроном. Кирилл молча и невозмутимо вынул из «Грача»[40] пустой магазин и вставил его в подсумок. Вытащив оттуда заряженный магазин, он вогнал его в пистолет, который снова навел на дрожащего «азовца»:

– Наконец-то, Сеня, ты на верном пути. В последний миг жизни нужно о светлом думать, о мамке. В Вальхаллу ты все равно не попадешь. Ибо место твое – в аду. А там разберешься – германском или христианском.

– Я все расскажу! – взвыл Пилипчук.

– Поздно. Не копти землю. Не занимай наше время. Закрывай глаза, Сеня. Денацифицировать тебя будем.

– Груз двести, вали на месте, – это были последние слова Абрека, которые услышал в своей жизни Пилипчук, когда грянул выстрел, охвативший вакуумным звуком весь маленький погреб и обжегший пороховым жаром потную рожу нацбатовца.

«Ля…» – только и успел подумать мозг Пилипчука.

Слышал бы этот жалкий писк украинский народ.

* * *

Тело Пилипчука, словно куль с озимыми, лежало неподвижно на холодном полу погреба.

– Эх, командир, час времени на еще одного шайтана потратили, а результат тот же.

– Нам, Абрек, важно понять, кто тут всем рулит.

– Ратный, давай в следующий раз сразу ухо подрежу. Все скажет. Даже что забыл.

Снизу раздался слабый стон.

– Очнулся, сатанист!

Абрек улыбнулся. Тому была веская причина. Командир не любил жестких допросов, особенно когда на допрос было время. Считал, что не дело это армейского офицера. Но он последние два месяца искал британского куратора местных нацбатовцев и тех, кто накрыл группу Матвеича.

Уже четвертый раз Абрек видел, как командир использует трюк с пистолетом. В магазине было три заранее охолощенных патрона. Такие используют спецы, когда нарабатывают моторику при холостой тренировке. Для этого из патрона вынимается пуля, высыпается порох, отстреливается капсуль, а затем пуля вновь вставляется в гильзу. Три выстрела – три осечки. «Осечный» патрон правдоподобно вылетает при перезарядке, а пробитый капсуль в такой ситуации никто не углядит. Когда же затвор уходил назад, сигнализируя, что магазин пуст, допрашиваемый обычно уже был готов расколоться. Ратный менял пустой магазин на заряженный, и тут раздавался настоящий выстрел. Поверх головы, но рядом с ухом. Обычно это не только производило эффект легкой контузии, но и развязывало язык военнопленным. Но бывали исключения. Совсем конченые торчки-наркоманы и нацисты с высоким порогом боли. Поэтому горец Абрек был сторонником быстрых и жестких решений.

– А ну, вставай! – Абрек потянул валявшегося Пилипчука за рукав и тут же бросил: – Э-э, да он обделался от страха. Воняет, как баран.

– Не убивай, – промямлил ссохшимся горлом Пилипчук. – Все расскажу.

Кирилл снова взял паспорт пленного:

– У тебя прадеда не Тарас звали?

– Та-Тарас. А откуда?..

– Зачем фамилию Тимошенко сменил на Пилипчука?

– Та ультрасы после Майдана затравили. Погоняло дали Москальский Маршал… Он же тоже – Семен…

– Вот, Сеня. В общей нашей советской истории родившийся под Одессой украинец Тимошенко стал маршалом Победы, а в Незалежной оказался врагом украинского народа.

– Понял я, братка, понял, – согласился Пилипчук, боявшийся чем-то разрушить хрупкую надежду на спасение.

– Да не братка я тебе. Братьями были твой прадед Тарас и мой прадед Назар. Вместе они до Берлина дошли. Вот таких, как ты, нацистов давили. Предал ты и своего прадеда, и дружбу его с русским братом. Так, отвечать быстро и односложно. От кого твое руководство получает приказы?

– От британского куратора.

– Имя, звание, приметы?

– Та не знаю я его, не видел. Но Степан его Робертом зовет. Знаком с ним по Одессе.

– Как контактируют?

– По закрытой связи.

– Какие еще задачи подразделения?

Пилипчук замялся, но, увидев недобрый взгляд жаждущего крови Абрека, выдавил из себя:

– Партизанская война.

– Есть результаты?

Нацбатовец, опасливо посматривая на Абрека и явно принимая Ратникова за доброго следователя, чья непостижимая ранее доброта объяснилась дружбой прадедов, скрывать ничего не стал:

– Ну так это… на мосту накрыли одну группу. Поймали на дезу о профессоре Подольском.

– Это была ваша группа?

– Так… тут наша зона. Только мы тут работаем.

– Кто руководил группой?

Пилипчук глухо, едва слышно промямлил:

– Сам Не…

Кирилл резко навис над Пилипчуком и схватил его за грудки:

– Кто?!

Пилипчук повторил чуть громче:

– Не…

Кирилл затряс Пилипчука, втянувшего голову в плечи, словно испуганная черепаха:

– Громче! Я не слышу!

– Та Нестор! Нестор!..

* * *

Истошный крик Пилипчука, перекрывавший голос Ратникова, внезапно пропал вместе со сном. Кирилл очнулся в кровати от собственного крика. Руками он держал и тряс за рукав вырывающегося медбрата. В палату добрым привидением влетел Леонид Михайлович:

– Ну-ну, родимый, что вы так нервничаете? Что-то приснилось?

– Нестор. Нестор Хволына. Степан. Я вспомнил!

– Нестор? Степан? Отлично. – Академик методично освобождал халат медбрата, оказавшегося заложником цепких рук Ратникова. – Кто эти люди?

– Позовите генерала Вепрева!

– Обязательно.

– Это очень важно.

– Передам.

– Сегодня же.

– Даже не сомневайтесь.

– Я вам доверяю.

– А есть варианты? Если не врачу, то кому еще доверять? Вы ведь нам жизнь доверяете.

– Некоторые доверяют женам, друзьям, политикам.

– Отсюда завышенные ожидания, разочарования и антидепрессанты. А мои пациенты доверяют нам, врачам. И поэтому что?

– Что?

– Поэтому они здоровы.

Кирилл, сжав зубы, откинулся на кровать. Бродский взял пульт и протянул Кириллу:

– Сегодня старая хорошая картина по Первому каналу! Рекомендую посмотреть. И выпейте настой шиповника.

Ратников залпом выпил напиток и включил телевизор. Шел черно-белый фильм Сергея Бондарчука «Судьба человека». Самый эмоциональный и трогательный эпизод в кабине машины.

ЗИС-трехтонка едет по пыльной сельской дороге. После последнего мучительного раздумья Андрей Соколов – одинокий, несчастный, покалеченный жизнью, исказненный войной герой-фронтовик, у которого погибли и жена, и дочери, и сын, – наконец решается на «признание»:

– Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?

Диагональный кадр выхватывает лицо Ванюшки, исполненное сокровенной невысказанной надежды. И слышим мы завороженный шепот детских губ:

– Кто?

– Я твой отец!

Счастливый Ванюшка бросается на шею обретенного отца и кричит таким пронзительным голоском, что от него слезы наворачиваются даже у самого черствого зрителя:

– Папка! Родненький, я знал, я знал, что ты меня найдешь, все равно найдешь! – И плачет, плачет. – Я так долго ждал, когда ты меня найдешь! Родненький.

На этом слове ломкий голос мальчика дрогнул. От детской ли слезы, от дорожного ли ухаба. Не важно. Зритель ревет.

– Пап-ка!..

Машина съезжает в кювет и останавливается. Отец обрел сына. Сын узнал своего отца…