И видел я. И понимал вдвойне,

Как буду я стоять перед тобою

С таким же гневом и с такой же болью…

Мой милый сын! Увидь меня во сне!..

Мозг Евгения Матвеевича, находящегося в искусственной коме, фиксировал все происходящее у его постели и даже реагировал: то внезапной дрожью указательного пальца, то воспоминаниями, облекаемыми в форму сна.

А снилась Матвеичу британская биолаборатория в Польше. Почему-то именно такая ясная определенность была у него во сне с местом происходящих событий. Сон был ярким, динамичным и куда более художественным, чем реальные события. На то он и сон, чтобы впечатлять своей кинематографической художественностью, эффектным движением камеры сновидения и отстраненностью повествования.

Во сне Матвеич видел себя со стороны. Вот снежная рябь, как на экране старого лампового телевизора, дернулась и сменилась четкими кадрами британской лаборатории, напичканной медицинской и цифровой аппаратурой. В полукруглом операционном кресле, больше похожем на геймерское кресло-скорпион с нулевой гравитацией и широким сферическим экраном, лежит погруженный в сон человек, в котором Матвеич угадывает себя. Словно лианами, он обвит нейропроводами неинвазивных датчиков, тянущихся к транслирующему сны экрану. В группе людей, одетых в белые комбинезоны, начинается оживление. Руководитель группы, профессор Францишек Ковальский, полный тезка малоизвестного поэта, который перевел в XIX веке на польский язык Мольера, с апломбом полубога приступает к эксперименту, за которым из-за стекла флегматично наблюдает британский куратор. Ковальский на виртуальном экране нажимает на кнопку «старт», и робот-инъектор вводит в вену спящему в кресле человеку какой-то раствор.

– Это комбинированный гибридный штамм, созданный на основе штамма харьковской лаборатории и доработанный уже в нашей, – громко сообщил британскому куратору профессор Ковальский. – Токсичный, постепенно действующий, подавляющий волю вирус. Поступив в кровь, он разрушает мозг. Вероятность летального исхода в течение ста двадцати часов составляет девяносто два процента.

– А в восьми процентах наступает выздоровление?

– В восьми процентах случаев смерть наступает раньше.

– Есть ли антидот?

– Правильный вопрос. Только у нас. Штамм гибридный, и он существует только в нашей лаборатории. Конечно, выработать антидот можно, но на это даже у лучших военных биолабораторий уйдет около нескольких недель. Токсикогенная стадия носителя за это время перейдет в летальную.

Неподвижное лицо британского куратора пришло в движение, чтобы изобразить подобие эмоций – в правом уголке губ появилась кривая снисходительная улыбка.

– Вирус одновременно убивает, программирует и подавляет волю подопытного. Смотрите, появляется первая реакция на препарат. На экране мы видим, какие кошмары сейчас мучают подопытного. В течение первых трех часов он будет испытывать нестерпимую боль. Именно в момент появления первой боли мы начинаем программирование. Ломка воли синхронизируется с сильными болевыми ощущениями и программингом.

– Где гарантия, что мы получим полноценного зомби?

– Охотно отвечу! Раньше для программирования использовался психиатр, но эффективность такого подхода была невысока – всего тридцать семь процентов! Мы подключили искусственный интеллект, и теперь нейрокомпьютерный интерфейс позволяет коммутировать сигналы в мозг, совершая его прошивку неинвазивным путем и без человеческого фактора. Эффективность программинга достигла девяноста шести процентов! Конечно, это из числа не сошедших с ума и выживших в результате эксперимента.

– А какова доля выживших из запрограммированных?

– Спустя восемь лет экспериментов на мышах, а затем и клинических испытаний – почти две трети.

– Надеюсь, наш пациент попадет в число выживших, – с легкой угрозой в голосе заметил сотрудник MI-6. – В ином случае лаборатория вместе с ее сотрудниками повторит участь пациента.

– Согласен, что потенциал роста выживаемости все еще большой, – уклончиво ответил профессор Ковальский, пытаясь скрыть нарастающее раздражение от заносчивости британца.

Во сне время летит стремительно. Последние десять минут поляк внимательно смотрел на виртуальный экран, отражающий стройный хаос динамичных графиков и диаграмм, неодобрительно покачивая головой:

– Странно. Биохимия у него без отклонений. Не понимаю.

– У нас проблемы? – несколько эмоциональней, чем следовало для начальства, поинтересовался английский куратор.

– Обычно максимум к десятой минуте подопытный подавлен, к двадцать пятой – перепрограммирован. Идет сорок пятая минута, а этот русский все еще сопротивляется. Мы по-прежнему на первой стадии.

– Может, у него высокий болевой порог?

– Нейроалгезиметр не фиксирует аномалий. Гормональный фон в норме. Поверьте, эту боль невозможно выдержать. И чем больше он сопротивляется, тем большую боль испытывает.

– Тогда в чем причина?

– Вероятно, редкий стенический склад личности.

– Что за бред? Поясните.

– Сильный волевой характер. Очень сильный, – громко и впервые с долей уважения сказал поляк. И тихо, чтобы не слышал нервозный брит, добавил: – Славянский.

– Ошибка недопустима. Этот русский нам нужен живым и управляемым.

– Биохимию не обманешь. Мы его сломаем. Только не мешайте работать.

Камера во сне вновь пришла в движение. Крупным планом видно искаженное болью лицо постаревшего Евгения Ратникова…

И опять во сне рябь, как в старом телевизоре. Предыдущий сон сменился флешбэком в холодный февраль 2022 года. Заиндевелая сухая трава топорщится из-под снега, но мнется и похрустывает под ногой бегущих след в след к реке людей, одетых в армейскую форму с шевронами нацбата «Азов». Пологий берег с хрупкой наледью, неспешно текущие темные воды зимней реки. Вот Нестор и пятеро боевиков возле искореженной взрывом, перевернутой и уткнувшейся в берег машины.

– Хороший москаль – мертвий москаль, – криво ощерился Нестор, сплюнув в сторону мертвых русских бойцов. – Шукайте компьютер.

Один из боевиков влез в машину и через минуту оттуда крикнул:

– Знайшов! Москаль його в броник сховав. Думав, не знайдемо, чудило! Промок тiльки, не включається… Дивись, здається, одна сволота жива[284].

В руке боевика приговором москалю блеснул армейский нож:

– Зараз поправимо[285].

Нестор резко перехватил руку боевика:

– Це ïх командир. Х…йло русявое. – И Нестор с размаху ударил ногой в грудь лежащего без сознания в холодной реке Евгения Ратникова. Тело Ратникова качнулось в воде. – Зараз вирiшимо[286].

Нестор отошел на несколько шагов в сторону и позвонил по телефону:

– Роберт? Комп у нас. Но есть еще другой улов…

Через полминуты Нестор вернулся к ожидавшим его боевикам и процедил сквозь зубы:

– Беремо з собою…