Выше мы уже затронули тему экологии. Однако эта тема стала настолько важной сегодня для левой политической философии, что ее трудно обойти, ограничившись лишь одним параграфом (да и акцент был сделан на «правых, которые левее левых»).
Не будет преувеличением сказать, что экологическая критика капитализма, подразумевающая апелляции к тематикам глобального потепления, загрязнения окружающей среды или «шестому массовому вымиранию», сегодня является самой убедительной, можно даже сказать, риторически безотказной в арсенале тех, кто выступает против капитализма как такового. Стоит заметить, что в последнее время для левых «зеленый аргумент» стал чем-то вроде козыря в рукаве на тот случай, если ни один аргумент в споре с консерваторами, республиканцами и прочими сторонниками капитализма не сработает. Поэтому многие левые авторы стали писать практически только об экологических проблемах. Например, Н. Кляйн, одна из давних критиков неолиберализма, пишет о глобальном потеплении и «Новом зеленом курсе»[409].
Другие авторы переставили акценты, и «зеленая» критика капитализма в их трудах стала более заметной, а то и основной. Так, в одной из последних книг видного левого философа С. Жижека красной нитью проходит тема надвигающихся экологических бедствий. «Вызовы, стоящие перед нами, – пишет он, – от глобального потепления до беженцев, цифрового контроля и биогенетических манипуляций, требуют глобальной реорганизации наших обществ»[410]. Заметим, здесь на первом месте в ряду проблем стоит именно глобальное потепление (и, кстати, не подчеркивается проблема экономической эксплуатации, хотя это тоже могло бы потребовать «глобальной реорганизации»). Есть и те, кто добавляет экологические общественные проблемы в предметное поле интерсекционального анализа. То есть появляется идея «зеленой» интерсекциональности, призванная подчеркнуть пересечение различных систем эксплуатации и угнетения (по «критериям» класса, гендера, расы, сексуальности и т. д.) и капиталистического насилия над природой и «нечеловеческими существами»[411]. Как отмечает социолог и философ Дж. Холлоуэй, «если рассматривать разные головы чудовища (капитализма. – Д. Д.) как разные формы угнетения – сексизм, расизм, эксплуатацию труда, уничтожение других форм жизни и окружающей среды и т. д., – то ясно, что сопротивление принимает форму множества схваток против этих разных голов»[412].
Выше мы акцентировали внимание в основном на диссонансе между ценностными постматериализмом и материализмом. Однако «зеленая» тематика продуцирует огромный массив противоречий, которые стоит упомянуть отдельно. Сначала мы приведем результаты собственного расследования, которые подтверждают умеренную (или «антиалармистскую») позицию С. Кунина, Б. Ломборга и М. Шелленбергера.
А затем мы увидим, что «зеленая» тематика служит основой для раскола не только между постматериалистами и материалистами, но и между самими левыми. То есть мы временно вернемся к повестке главы II – о ценностных противоречиях.
Как мы убедились, уже сравнительно давно отмечается, что инициативы «зеленых» часто идут вразрез с экономическими интересами значительной доли бедных и социально уязвимых. Дорогостоящая «зеленая» энергетика и антииндустриальный алармизм больше привлекательны для сравнительно обеспеченных групп, в то время как немногие бедные могли бы согласиться с ростом цен на коммунальные услуги или исчезновением рабочих мест в «загрязняющих» секторах экономики. Долгое время это противоречие рассматривалось в качестве неизбежного. Но сегодня все чаще левые теоретики, особенно те, кто позиционирует себя как социал-демократы и социалисты, пытаются продемонстрировать, что никакого противоречия нет, а энергетический переход может быть крайне выгодным для бедных и/или представителей (глобального) рабочего класса. Проанализируем их основные доводы в соотношении с реальными фактами и экологическими программами. Авторская гипотеза состоит в следующем: хотя «зеленые» и «красные» оттенки политического спектра стали в последнее время ближе друг к другу, подавляющее большинство энвайронменталистских инициатив все еще потенциально способны нанести серьезный материальный урон значительной доле жителей планеты, нуждающихся в самых базовых благах.
Здесь мы не будем углубляться в описание сути экологических проблем, о которых сегодня все активнее говорят. Эти проблемы у всех на слуху (глобальное потепление, массовое вымирание и депопуляция биологических видов, обезлесение, закисление океанов и т. д.). По главной проблеме – глобальному потеплению, вызванному эмиссией CO2 и других парниковых газов, – сложился устойчивый научный консенсус, а основная дискуссия ведется уже не столько о том, есть ли глобальное потепление как таковое, а о его темпах и возможных последствиях. Для широкой общественности такие авторы, как знаменитый физик Л. Краусс[413], предоставили доступный и очевидный набор данных, оспаривать который уже бессмысленно. Глобальное потепление происходит, оно происходит преимущественно по причине сжигания ископаемого топлива, а также из-за промышленного сельского хозяйства / животноводства, и последствия могут быть крайне неприятными или даже катастрофическими в будущем (хотя до сих пор неясно, когда конкретно это катастрофическое будущее может наступить и при каких условиях). Диапазон возможных негативных сценариев глобального потепления достаточно широк: от повышения уровня моря до более частых засух и наводнений.
Соответственно, резонно, что экологическая проблематика сегодня столь актуальна. Тем более понятно, почему она занимает все больше места на страницах трудов левых теоретиков. Рыночный «хаос» – уже давно одна из самых критикуемых черт капитализма. Сегодня же этот хаос представляется роковым, так как рыночная экономика, настроенная на рост ВВП, игнорирует многочисленные экстерналии, а финансиализация нацеливает производителей на мимолетные выгоды. Если добавить сюда немного мифологии о всевластии энергетических компаний и лоббистов индустрии добычи ископаемого топлива, то общая ситуация видится для многих социальных критиков идеальным штормом: или катастрофа при бездействии, или укрощение капитализма, а то и вовсе как можно более скорый переход к посткапитализму.
Вместе с тем уже сравнительно давно отмечается (см. ниже), что инициативы «зеленых», претендующих согласно логике интерсекциональности, на статус союзника традиционных левых сил, часто идут вразрез с экономическими интересами значительной доли бедных и социально уязвимых категорий населения. Существует стереотипный образ «зеленого» как типичного «нового левого», выходца из так называемого профессионального класса[414] («беловоротничкового» класса, не занятого в сфере материального производства), исповедующего постматериалистические ценности[415], но редко задумывающегося о проблемах тех, кто находится в самом низу социальной лестницы и испытывает прежде всего материальные затруднения («класса эксплуатируемых» – в классической левой трактовке). Согласно этому образу, «зеленые» отдают приоритет таким действиям, которые вредят или потенциально могут навредить наиболее бедным: от налогов на топливо до преференций дорогим возобновляемым источникам энергии (ВИЭ). Некоторые события или тенденции последних лет подтверждали этот образ (к примеру, протесты «желтых жилетов» во Франции, спровоцированные ростом топливных налогов – меры, вводимой в рамках снижения вредных выбросов; или протесты в Европе зимой 2024 года, вызванные новыми «зелеными» правилами ЕС, обременяющими фермеров издержками и бюрократией, с которыми не сталкиваются производители за пределами Европы[416]).
Левые теоретики активно осмысляли данное противоречие, искали новые подходы или же пытались убедить скептиков, что фактически никакого противоречия не существует, а все проблемы коренятся в капитализме и «половинчатых решениях» истеблишмента.
Рассмотрим кратко основные аргументы в пользу сходства левых идей с идеями представителей «природоохранного лагеря».
N. B.! Предварительно укажем, в качестве важного примечания, что не существует никакого единого энвайронменталистского движения. Не существует и единой точки зрения на то, как можно сочетать борьбу за охрану окружающей среды с борьбой за интересы, например, рабочего класса. Исследователи этого вопроса ведут дискуссии почти по каждому вопросу, нюансу или практическому предложению. С самым большим оптимизмом на возможный «красно-зеленый» союз смотрят сторонники идеи «зеленого роста»[417], подразумевающей, что экономический рост, или, в более широком смысле, экономическое развитие, вполне возможны и дальше, но уже на основании «чистой» энергии. Именно в трудах сторонников «зеленого роста» появляется все больше аргументов в пользу того, что энергетический переход не только не вредит бедным, но еще и потенциально может принести много пользы для всех (см. далее).
1. За энергетический переход должны платить не бедные, а самые богатые. Этот аргумент обрел особую популярность после протестов «желтых жилетов». Именно тогда стало ясно, что топливные сборы и любые прочие «экологические» налоги, затрагивающие всех без исключения, – контрпродуктивное решение. Хотя еще до этого многие левые авторы писали, что без антикапиталистической борьбы и без системных мер, опираясь лишь на косметические реформы, невозможно добиться расположения широких масс населения. Так, в 2014 году известная канадская журналистка и общественный деятель Н. Кляйн среди источников финансирования «зеленого перехода» называла следующие меры: закрытие налоговых убежищ, 1 %-ный «налог на миллиардеров», сокращение национальных военных бюджетов на 25 %, налог в размере $50 на тонну выбросов CO2, постепенный отказ от субсидий на ископаемое топливо во всем мире[418]. Звучали и более радикальные предложения. Представители немецкой Левой партии (Die Linke) Б. Риксингер, Л. Беккер, К. Даме и К. Кайндл пишут: «Никого не нужно принуждать к выбору между хорошей жизнью, здесь и сейчас, и будущим нашей планеты. Ни один рабочий не должен быть вынужден выбирать между хорошей работой и будущим своих детей. Мы можем спасти климат, только инвестируя в социально значимый труд и социальное обеспечение для всех, а также добиваясь нейтральной для климата реорганизации инфраструктуры и экономики»[419]. Профессор географии Сиракузского университета М. Хубер призывает согласовывать климатическую политику с профсоюзами и делает акцент на рабочем классе как главном субъекте борьбы за позитивные климатические изменения[420].
2. «Зеленая» экономика потребует больше рабочих мест, повысит производство социальных благ. Ответом энвайронменталистов на частые упреки в «антиматериализме» в последние годы стала популяризируемая ими идея «Нового зеленого курса» (Green New Deal). Впервые ее озвучил американский журналист Т. Фридман еще в 2007 году в газете The New York Times[421]. Но настоящий всплеск внимания к ней произошел в 2019 году на волне протестов, связанных с движением в поддержку шведской экоактивистки Г. Тунберг, посетившей в том же году США. Приблизительно в то же время член палаты представителей А. Окасио-Кортес (штат Нью-Йорк) и сенатор Э. Марки (штат Массачусетс) вынесли на рассмотрение Конгресса законопроект «Нового зеленого курса», предусматривавший достижение Соединенными Штатами «нулевых» выбросов CO2 до 2030 года. Предполагалось, что данная инициатива будет очень похожа на социально ориентированный «Новый курс» американского президента Ф. Д. Рузвельта (1933–1939). В предложенной в качестве законопроекта резолюции акцент сместился с экологических проблем к вопросам трудоустройства и инфраструктурной перестройки: возобновляемая энергетика потребует создания миллионов рабочих мест и колоссальных инвестиций в транспортную и социальную инфраструктуру (например, строительство скоростных железных дорог), модернизацию зданий, развитие общественного транспорта, а также перехода к «устойчивому» сельскому хозяйству. «Новый зеленый курс» должен сопровождаться такими инициативами, как бесплатное образование, включая высшее, для всех и бесплатная медицина (система единого плательщика).
Инициативу «Нового зеленого курса» в США, представленную членами Конгресса от Демократической партии, поддержало огромное количество авторитетных левых теоретиков и идеологов, среди которых Н. Хомский, Н. Кляйн, Дж. Рифкин, К. Аронофф и многие другие[422]. Представители левой мысли все чаще склоняются к мнению, что энергетический переход вряд ли создаст серьезные проблемы для тех, кто занят в «грязных» производствах, так как сроки перехода к новым технологиям можно отрегулировать таким образом, чтобы имелась возможность подождать до того времени, когда часть людей выйдет на пенсию, а остальных можно будет переобучить. Резолюция Окасио-Кортес в итоге не была принята, но в ЕC «Зелeный пакт для Европы» (European Green Deal) – набор политических инициатив, главной целью которых является сделать Европейский союз (ЕС) климатически нейтральным в 2050 году, – запущен по результатам голосования в Еврокомиссии в 2020 году.
3. Предотвращение климатического ущерба. Практически все защитники окружающей среды акцентируют внимание на том, что материальный ущерб от глобального потепления будет огромным. Ураганы, наводнения, волны тепла, засухи и т. п. обойдутся очень дорого (как и другие гипотетические проблемы вроде радикального уменьшения популяций пчел и прочих насекомых, закисления океанов и т. п.). По данным официального сайта Белого дома (март 2023 года), ущерб от климатических и погодных бедствий только в США составил в 2022 году более $165 млрд, а к концу века этот ущерб достигнет $2 трлн в год[423]. Пессимистичны оценки отчета Deloitte Global Turning Point Report, согласно которому неконтролируемое изменение климата может стоить мировой экономике $178 трлн США (7,8 % глобального ВВП) в течение следующих 50 лет, если мировые лидеры не объединятся для системного перехода к нулевому уровню выбросов[424]. Как написано в «настольной книге» глобального экологического движения Extinction Rebellion, «мы должны реагировать так, как если бы астероид размером с Армагеддон несся к Земле»[425].
4. От борьбы с глобальным потеплением выиграют наиболее бедные страны, поскольку они наиболее уязвимы перед стихийными бедствиями и их последствиями. Считается, что активные эмиссии CO2 не столь пагубно отражаются на богатых странах (основных производителях выбросов), как на бедных, жители которых больше всего проиграли в этой гонке и еще сильнее проиграют в будущем. Если земной климат потеплеет, то именно бедные страны Глобального Юга первыми примут удар природных катаклизмов. Следовательно, от развитых стран требуется нечто большее, чем просто декларативные «решительные действия». Журналистка К. Аронофф, к примеру, ссылается на оценки экспертов («Обзор справедливости гражданского общества»[426]), согласно которым к 2030 году материальный ущерб от экологических катастроф в развивающихся странах может достичь $300 млрд в год (США и Европа ответственны за 54 % исторических выбросов). Она считает, что США со всеми своими огромными ресурсами должны взять на себя обязательство по справедливому финансированию климатической политики в размере не менее $200 млрд для ускорения декарбонизации во всем мире[427]. Подчас речь заходит о климатических репарациях, которые богатые страны должны, по мысли борцов за справедливость, выплатить бедным. Как отмечает старший научный сотрудник Гентского университета М. Эйл, «решение избежать репараций – это план управления миром, когда имперская добыча остается на Севере»[428].
5. «Зеленая» энергия уже стала конкурентоспособной, и главная проблема в корыстных интересах капиталистов. Наконец, современные защитники окружающей среды все чаще говорят о том, что ВИЭ уже дешевле ископаемого топлива, а главная проблема низких темпов их повсеместного внедрения – «в интересах капиталистов», защищающих свои инвестиции в углеводородные отрасли. Как утверждает известный своими скандальными призывами «взрывать нефтепроводы» экоактивист и исследователь в области экологии человека из Лундского университета А. Мальм, «никто, богатый или бедный, не может иметь что-то вроде права на выбросы, потому что все выбросы должны быть сведены к нулю в кратчайшие сроки. К счастью, это не обрекает бедняков на вечную нищету, поскольку им нужны не выбросы, а энергия, а при повсеместном удешевлении возобновляемых источников переход не требует жертвовать их материальными устремлениями»[429].
В последние годы в ряде СМИ активно продвигается версия о том, что солнечная и ветряная энергетики уже более рентабельны, нежели основывающиеся на ископаемом топливе. К примеру, по утверждению одного из рупоров энвайроментализма The Guardian, в среднем предельные издержки для угольных электростанций составляют $36 за МВт-ч, в то время как новая солнечная энергия стоит около $24 за МВт-ч, или примерно на треть дешевле. Уголь в США, по информации издания, в настоящее время экономически уступает возобновляемым источникам энергии «до такой степени, что 99 % угольных электростанций в стране обходятся дороже, чем строительство поблизости полностью новой солнечной или ветряной электростанции»[430]. Как утверждает автор известной книги «Экспоненциальный век: как ускоряющиеся технологии меняют бизнес, политику и общество» А. Ажар, нетто-ноль требует полного изменения энергосистемы, что уже реально, так как за десять лет после 2010 года стоимость солнечных электростанций снизилась на 82 %, а цены на литий-ионные батареи упали на 98 % в период с 1990 по 2018 год[431]. Соответственно, сторонники данной версии предполагают, что цена на «устойчивую» энергию и дальше будет падать, поскольку активный энергетический переход позволит быстрее внедрять инновации и оптимизировать производство за счет эффекта масштаба.
Тем не менее далеко не все разделяют оптимизм левого[432] энвайронментализма. Более пристальный взгляд на реалии современной энергетики демонстрирует иную картину. Но в данном случае мы отметим лишь имеющийся идейный тренд, более детальный обзор формирования цены на электроэнергию ВИЭ будет представлен ниже.
Прежде всего мы можем отметить, что даже «Европейский зеленый курс» все еще остается преимущественно набором целей и программ без четкого видения того, как средства соотносятся с предполагаемыми конечными результатами: например, существенно ли повлияют меры ЕС на климат всей планеты[433]. В подобных вопросах важен буквально каждый нюанс, так как при любом упущении суммарный итог рассуждений может оказаться далеким от сложной реальности. Попробуем кратко охарактеризовать основные проблемы, с которыми сталкивается перспектива «зелено-красного» синтеза сегодня.
Начать можно с основы – цены электроэнергии. Действительно, цена электроэнергии, выработанной из солнечной энергии, в США и Европе стремительно снижалась и стала по ряду параметров выгоднее «невозобновляемой». Однако стоит учитывать сложный контекст, обусловливающий наличие шквала новостей с соответствующими заголовками. К примеру, учитываем ли мы климатическую политику как фактор, влияющий на цену. Энергия, получаемая путем выработки из ископаемых источников, может дорожать по разным причинам: от прямого запрета на новые инвестиции в разведку и добычу ресурсов[434] до препятствий, чинимых активистами, и необходимости выполнять условия Парижского соглашения по климату (2015). Кроме того, «зеленая» энергетика активно субсидируется. Но даже в таких условиях есть основания считать, что электроэнергия, получаемая потребителями от ВИЭ, ощутимо дороже.
Почти все отчеты (например, Исследование Международного агентства по возобновляемым источникам энергии (IRENA[435])) о более дешевой возобновляемой электроэнергии основано на показателях нормированной стоимости электроэнергии (LCOE). LCOE показывает расчетную среднюю себестоимость производства электроэнергии за весь жизненный цикл электростанции (от проектирования до ликвидации), учитывая все затраты объекта, включая первоначальные инвестиции, эксплуатационные расходы и затраты на топливо и пр. При этом измеряются только затраты отдельной станции и не учитывается стоимость ее выработки в общей системе электроснабжения. Показатель LCOE не учитывает временные колебания электроэнергии и естественную прерывистость ВИЭ[436]. Затраты на интеграцию определяются как дополнительные расходы на подключение энергии ветра и солнца в общую энергосистему. Затраты на балансировку возникают из-за повышенной краткосрочной изменчивости и неопределенности чистой нагрузки от переменной возобновляемой энергии, что на практике приводит к дополнительным эксплуатационным расходам на содержание и использование значительного количества резервов для защиты от ошибок прогноза, а также к увеличению линейного и циклического изменения мощности электростанций. При отсутствии ветра и солнца системе необходимы другие электростанции (в подавляющем большинстве случаев – работающие на ископаемом топливе)[437].
Исследования, которые учли эти обстоятельства, показали, что цена электроэнергии из возобновляемых источников все еще значительно выше, чем из ископаемого топлива, если включить издержки от прерывистости[438]. Так, согласно анализу, проведенному Ноттингемским университетом (Великобритания), широкомасштабное развертывание небольших возобновляемых источников энергии может снизить устойчивость сети и привести к сбоям (дополнительные системные издержки)[439]. Наблюдения в Великобритании свидетельствуют о неуклонном росте цены электроэнергии для конечных потребителей в течение последних двадцати лет, несмотря на субсидирование возобновляемой генерации. Британская Ассоциация атомной промышленности (Nuclear Industry Association, NIA) в этой связи отмечала: «в 2022 году британский оператор электросетей потратил 4,2 млрд фунтов стерлингов на балансировку спроса и предложения в сети, что является рекордной суммой»[440]. После более широкого внедрения возобновляемой генерации потребители столкнулись не только с затратами на субсидии, но и с затратами на строительство новой сетевой инфраструктуры для подключения этих возобновляемых источников энергии, а также затратами на уравновешивание их прерывистости и обеспечение резерва на случай, когда стихнет ветер или не будет солнца[441]. Б. Ломборг отмечает, что после подписания Парижского соглашения по климату в 2015 году глобальные инвестиции в ископаемое топливо сократились вдвое, что неизбежно привело к росту цен. В Великобритании реальные цены на электроэнергию удвоились с 2003 года после пятикратного падения за XX век. К 2020 году британская климатическая политика уже увеличила национальный счет за электроэнергию на более чем 10 млрд фунтов стерлингов в год[442]. Как отмечает М. Шелленбергер, аудиторы федерального правительства государства-лидера энергетического перехода Германии обнаружили, что стране потребуется потратить более $600 млрд в период с 2020 по 2025 год для поддержания надежности сети. В первой половине 2020 года цены на электроэнергию в Германии все еще были на 43 % выше, чем в среднем по Европе. В Германии на тот момент была самая дорогая электроэнергия в Европе, а в покрытой ветряными электростанциями Дании – вторая по стоимости[443]. А. Эпштейн также замечает, помимо того, что сторонники ВИЭ рассматривают только электричество и игнорируют надежность, они также берут цены или показатели производительности из тех мест, где солнечная и ветровая энергия работают лучше всего (например, Южная Калифорния или Айова), и некорректно обобщают это на подавляющее большинство мест, которым не хватает солнечных и ветровых ресурсов[444].
Р. Идель из Университета Райса предложил аналог LCOE – показатель приведенных полных системных затрат на производство электроэнергии (LFSCOE). Как он отмечает, если доля ветровой (соответственно, солнечной) генерации увеличивается, затраты на выработку (то есть LCOE) остаются постоянными, в то время как затраты на интеграцию значительно возрастают. С помощью LFSCOE можно измерить эти и другие «дополнительные» издержки. Идель предлагает суммировать затраты на производство и хранение электроэнергии с использованием конкретной технологии, а также принять условие, что рынок должен снабжаться исключительно этим источником электроэнергии. Результаты оказались более чем однозначными: LFSCOE для прерывистой возобновляемой энергетики может быть в 40 (!) раз выше, чем LCOE (при генерации исключительно солнечными электростанциями)[445]. Показатель LCOE критикуют даже некоторые левые теоретики. Например, географ Б. Кристоферс из Уппсальского университета замечает, что относительно низкая стоимость генерации малополезна для объяснения низких темпов частных инвестиций в ВИЭ. Ключевая проблема – в прибыльности: LCOE не учитывает, что ВИЭ сильно зависит от цены на землю, которая дешева только вдалеке от крупных городов с высоким спросом; также ВИЭ неспособны «управляемо» наращивать предложение тогда, когда высок спрос и спотовые цены на электроэнергию высоки; ключевые затраты инвесторы в ВИЭ несут при строительстве самих электростанций, в то время как издержки традиционной энергетики «размазаны» во времени; инфраструктура традиционной энергетики гораздо более развита, а существующие электростанции, в том числе угольные, позволяют дешево продавать энергию, в то время как их замещение требует строительства полностью новых мощностей[446]. Ко всему этому можно еще добавить, что снижение цен на возобновляемую электроэнергию происходит не только благодаря развитию технологий и растущим масштабам производства солнечных панелей. Исследование, проведенное Шеффилдским университетом (Великобритания), показало, что на Уйгурский район приходится примерно 45 % мировых поставок поликремния для солнечной энергетики. Отмечается, что в данном производстве активно применяется принудительный труд[447]. КНР в настоящее время выпускает 71 % мировой доли фотогальванических элементов. Группа по управлению активами Goldman Sachs подчеркнула, что более низкие капитальные затраты за счет «более дешевой рабочей силы» были одними из ключевых факторов способности Китая снизить затраты на их производство[448]. М. Шелленбергер добавляет, что Китай сделал солнечные батареи дешевыми за счет угля, субсидий и «рабского» труда, а не эффективности[449].
Иными словами, «зеленая» энергетика длительное время наносила и продолжает наносить ощутимый материальный ущерб бедным слоям населения, которые испытывают недостаток средств на оплату коммунальных счетов или чей дешевый труд (иногда близкий к рабскому) задействован при производстве оборудования для ВИЭ. Правда, по оптимистичным оценкам, «зеленая» энергия должна дешеветь экспоненциально, и падение цен ускорится с помощью соответствующей государственной политики. Глобальная нормированная стоимость солнечной электроэнергии, по данным исследовательской организации BloombergNEF, снизилась c $320 за МВтч в 2009 году до приблизительно $40 за МВтч в 2018 году. Тем не менее самое резкое снижение произошло всего за три года (к 2012 г.) – до приблизительно $125 за МВтч, после чего темпы удешевления заметно снизились. Более того, в 2020–2021 годах цена электроэнергии солнечной генерации практически не менялась, а к 2024 году немного повысилась[450]. Динамика цен на электроэнергию, генерируемую ветряными электростанциями, не показывает даже намека на некую «экспоненциальность», хотя она также стала за 13 лет почти в два раза дешевле (опять же, учтем, что речь идет о показателе LCOE)[451].
Возможно, цены на энергию из возобновляемых источников и дальше будут снижаться. Однако резкое снижение цен на энергию не есть свойство одних только ВИЭ. Цены на уголь, газ и нефть также демонстрировали резкое снижение по мере развития технологий и за счет эффекта масштаба. Но за резким падением стоимости шли периоды стабилизации, а затем и роста цен. Технологический эффект сравнительно быстро нивелировался проблемой доступности ресурсов и взрывным ростом спроса. К примеру, цены на сырую нефть (в долларах 2009 г.) достигали пикового значения в 1864 году – $119. Затем ценник постепенно снижался и в «золотые времена» между 1930 и 1970 годами баррель стоил от $10 до $20. Но в 1980 году цена поднялась до $104, а в 2008 и 2013 годах достигала $108[452]. Среди факторов такого «отката» можно назвать исчерпание наиболее доступных месторождений, политические события (Война Судного дня 1973 г.), а также взрывной экономический рост Китая, последовавший вслед за реформами Дэн Сяопина. Заметим, что все это происходило в рамках естественного технологического усовершенствования и экономического роста. Переход на «энергию нефти» не требовал принудительного и немедленного отказа от прочих источников.
Несмотря на свою «технологичность»[453], «зеленые» генерации могут столкнуться с подобной проблемой дефицита сырья и колоссального спроса. По словам Д. Диксона, старшего аналитика по возобновляемым источникам энергии Rystad Energy, в настоящее время затраты непосредственно на производство составляют примерно 30 % стоимости солнечного модуля, в то время как сырьевые ресурсы составляют около 70 %. И это неподконтрольно производителям[454]. То есть, по всей видимости, мы приближаемся к моменту, когда на цену возобновляемой энергии все больше и больше будет влиять фактор ограниченности ресурсов.
Что, если поставить цель перейти к нулевым выбросам СО2 в кратчайшие сроки (обычно сегодня называют 2030 год и в более мягком варианте – 2050 год)? Нужно будет перейти не только к «чистой» электроэнергии, а вообще к «чистой» энергии, включая ту, что используется в транспорте, промышленности (например, металлургии), производстве цемента, удобрений и т. п. Здесь можно сослаться на свежее исследование специалистов из Института прорыва (The Breakthrough Institute), Калифорнийского университета и Массачусетского технологического института[455], которое показало, что хотя технически материалы, необходимые для создания инфраструктуры возобновляемых источников энергии, имеются в достатке, их добыча и переработка могут стать серьезной проблемой. Для большинства технологий выработки энергии из ВИЭ требуются сыпучие материалы, такие как цемент, алюминиевая и стальная пудра. В производстве солнечных панелей используется поликремний, а ветряным турбинам требуется стекловолокно для лопастей и редкоземельные металлы для двигателей. Для развития глобальной «возобновляемой» энергетической инфраструктуры к 2050 году необходимо около 2 млрд тонн стали и 1,3 млрд тонн цемента. Добыча диспрозия и неодима, редкоземельных металлов, используемых в магнитах ветряных турбин, должна увеличиться в четыре раза. Поликремний для солнечной энергетики станет еще одним популярным товаром, и прогнозируется, что мировой рынок этого материала вырастет на 150 %.
Данное исследование было сосредоточено только на технологиях, которые генерируют электричество. Оно не затрагивало системы и оборудование, необходимые для хранения и использования электроэнергии, такие как батареи в электромобилях. Как отмечает на сайте MIT Review Technology К. Краунхарт, ожидается, что спрос на материалы для аккумуляторов резко возрастет в период до 2050 года. Ежегодное производство графита, лития и кобальта необходимо будет увеличить более чем на 450 % по сравнению с уровнем 2018 году, чтобы удовлетворить ожидаемый спрос на электромобили и энергосистемы. В мире было добыто около 700 млн тонн меди с тех пор, как человечество начало добывать ее тысячи лет назад. Выполнение климатических целей потребует добычи еще 700 млн тонн только в следующие три десятилетия. Такие темпы добычи способны нанести дополнительный значительный ущерб окружающей среде[456].
Но ключевая проблема разработок новых залежей не в загрязнении окружающей среды («чистая» энергия оказывается не совсем чистой), а в том, что резкий спрос на ресурсы неизбежно вызовет скачок цен на них при принудительном ускорении энергетического перехода. Некоторые из этих ресурсов уже демонстрируют признаки растущего дефицита: по данным «Всемирного экономического форума», средняя стоимость производства меди за последние годы выросла более чем на 300 %, а качество медной руды снизилось на 30 %[457]. Исследование, опубликованное в журнале «Геосистемы и геосреда» (Geosystems and Geoenvironment), продемонстрировало результаты моделирования взаимосвязи между чистой энергией и важнейшими металлами, необходимыми для солнечных и ветряных технологий, а также электромобилей и их зарядных устройств. Многие металлы, особенно кобальт, никель, медь, селен, серебро, кадмий, индий, теллур, платина, могут быть серьезно или окончательно истощены к 2060 году. По словам авторов исследования, «в настоящее время нет никаких указаний на то, что вторичная переработка может заменить критически важные запасы металлов»[458]. Перебои с поставками ресурсов уже сейчас способствуют росту цен в низкоуглеродном секторе. При этом почти 80 % руд, используемых для производства лития и никеля, добывается в нестабильных регионах, часто силами монополий[459]. Примерно 75 % мировых запасов кобальта добывается в Конго, часто крестьянами и детьми в нечеловеческих условиях. Миллиарды людей в мире не могут вести свою повседневную жизнь, не участвуя в катастрофе, связанной с правами человека и окружающей средой в Конго (горнодобывающая промышленность опустошила ландшафт ДРК, миллионы деревьев были вырублены, воздух вокруг шахт затуманен пылью и песком, а вода загрязнена токсичными стоками от переработки полезных ископаемых)[460].
Иными словами, сегодня у человечества попросту нет рецептов быстрого и относительно недорогого «зеленого» перехода[461]. Экстремальные проекты достижения нулевых выбросов CO2 к 2030 году и даже к 2050 году или неосуществимы технологически, или неизбежно приведут к тотальному дефициту ресурсов[462] и быстрому росту цен на все категории товаров и услуг. Известный ученый и политический аналитик, профессор факультета окружающей среды Университета Манитобы (Канада) В. Смил отмечает, что электроэнергия составляет лишь 18 % общего объема конечного потребления энергии в мире, и обезуглероживание более 80 % конечного использования энергии – промышленностью, домашними хозяйствами, торговлей и транспортом – будет еще более сложной задачей, чем обезуглероживание производства электроэнергии. Сегодня, по мнению Смила, нет способов дешевого «озеленения» того, что он называет четырьмя столпами цивилизации – производства цемента, стали, пластика и аммиака. «Неуглеродные источники энергии, – отмечает этот автор, – могли бы полностью вытеснить ископаемый углерод в течение одного-трех десятилетий ТОЛЬКО в том случае, если бы мы были готовы существенно снизить уровень жизни во всех богатых странах и лишить модернизирующиеся страны Азии и Африки улучшений даже на долю того, что Китай сделал с 1980 года»[463]. В этом смысле правы такие критики «зеленого алармизма», как Б. Ломборг, М. Шелленбергер (см. выше) или А. Эпштейн[464], когда они критикуют левых энвайронменталистов за их разговоры о возможном существенном материальном уроне от глобального потепления. Эти оценки игнорируют простую истину, согласно которой все материальное благополучие человечества основано на ископаемых источниках энергии. Б. Ломборг вовсе замечает, что, даже учитывая потенциальный ущерб от глобального потепления, к 2100 году мировая экономика может вырасти более чем на 400 %[465]. Это означает, что, какими бы страшными ни были засухи, наводнения и прочие последствия потепления, более сытые, богатые, обеспеченные передовыми технологиями люди смогут легче адаптироваться к изменению климата. В конце концов, даже небольшой доли от тех многих триллионов долларов, что предлагают инвестировать в срочный энергетический переход, вероятно, хватило бы на развитие более эффективных и менее во всех смыслах обременительных способов извлечения энергии вроде термоядерного синтеза, нежели огромные ветряки и покрывающие колоссальные территории солнечные панели. Во всяком случае, более взвешенным был бы подход, подразумевающий постепенные инвестиции в «зеленую» экономику без вреда экономическому росту, как это сегодня делают в Китае, нежели достижение нулевых выбросов в крайне сжатые сроки[466].
Вопрос глобального потепления и его возможных экономических, социальных, политических и других последствий многомерен. Констатируем сложность стоящего перед человечеством выбора, а также вызов подобного выбора, обозначившийся перед современными левыми, традиционно учитывающими интересы бедных и социально уязвимых слоев.
Будем исходить из предпосылки, что человечество располагает средствами на энергетический переход в нужном объеме. Их источником являются, как предлагают сторонники идеи «Нового зеленого курса», высокие налоги на богатство, рост ставки прогрессивного подоходного налога, налоги на финансовые операции и т. д. Одно из последних исследований международной консалтинговой компании McKinsey было посвящено оценкам возможных затрат на глобальный энергетический переход. Как отмечается в отчете, для достижения нулевого уровня выбросов к 2050 году потребуются капитальные затраты в размере $9,2 трлн в год, что на $3,5 трлн больше, чем тратится сегодня. В сопоставимых выражениях это увеличение эквивалентно половине глобальной корпоративной прибыли и одной четверти общих налоговых поступлений в 2020 году[467]. Эти вложения обеспечат появление новых рабочих мест и модернизацию энергетики, которая начнет приносить некую прибыль. Однако вероятнее всего, это максимум того, что сможет выжать из себя обремененная долгами мировая экономика. На большее средств не хватит (на момент написания этих строк в США очередной раз подняли потолок госдолга под общие разговоры о грядущем дефолте). Тогда, по всей видимости, потребуется пожертвовать всем остальным, что предполагалось к реализации «Новым зеленым курсом»: бесплатное образование, всеобщая доступная медицина, качественное и доступное жилье для всех и т. д. (не говоря о голоде и социальных проблемах в беднейших странах). Все более или менее обстоятельные попытки подсчитать, какова реальная цена полной реализации «Нового зеленого курса» в США, приходили к тому, что средств на это не хватит (затраты выше всех доходов всех домохозяйств)[468]. То есть осуществимость быстрого энергетического перехода[469] подразумевает неосуществимость всего того, за что боролись более старые левые «материалисты», отстаивающие интересы бедных и социально уязвимых. Выбор в итоге сводится к следующему: страдания и смерть многих миллионов уже сейчас живущих на планете Земля, либо (гипотетические) страдания и смерть из-за глобального потепления тех, кто будет жить в будущем. Казалось бы, перспективы выглядят равноценными. Но люди голодают и страдают уже сейчас, в то время как будущее неизвестно.
Но даже если мы вдруг дойдем до состояния, когда «зеленая» энергия действительно экономически станет намного выгоднее, чем ископаемое топливо, это не ликвидирует разногласия по поводу будущего планетарных ресурсов. Напротив, как мы убедимся далее, оснований для конфликтов и расколов станет только больше.
Далее мы постараемся показать, что с «зелеными» аргументами против капитализма не все так однозначно, как это представляют некоторые левые авторы. Вместо того чтобы стать набором объединяющих и солидаризирующих идей, энвайронменталистские дискурсы все чаще противостоят не столько капитализму, сколько друг другу. Основная проблема заключается в спорах о ценностях и приоритетах перед лицом суровой реальности, требующей неизбежных жертв. Это проблематично для левых политических традиций, всегда опиравшихся на идею эгалитарного и/или «изобильного» посткапиталистического будущего. Как бы разные авторы ни пытались совместить идею борьбы за интересы бедных и представителей рабочего класса с различными «зелеными» перспективами, ценности защиты окружающей среды неизбежно вступают в противоречие со стремлением к материальному благополучию как можно большего количества людей на Земле.
Как мы уже отметили, несмотря на чрезвычайную актуальность экологических проблем, среди левых (и не только) политических теоретиков мало единства даже по самым общим вопросам. «Зеленая» проблематика не столько объединяет различные левые движения, сколько добавляет ряд новых противоречий, по поводу которых возникают идейные расколы.
В принципе, политические разногласия среди левых вряд ли кого-либо удивят. Уже давно левые разных мастей спорят о средствах и желаемых целях, а также опираются на разные социальные силы. Среди современных левых, акцентирующих внимание на экологической критике капитализма, много авторов, придерживающихся диаметрально противоположных взглядов на желаемые цели и средства в деле достижения экологической «устойчивости». Здесь есть реформисты и радикалы, социал-демократы/социалисты и анархисты и т. д. Однако, как мы увидим далее, разногласия среди «зеленых» теоретиков порождены не только разным ви′дением способов достижения цели (в конце концов, и классики марксизма и анархизма спорили скорее о средствах, нежели о конечной цели своей борьбы (коммунизм)), но и принципиальными ценностными расхождениями, делающими достижение консенсуса труднодостижимым, если не невозможным.
Можно выделить две основные группы авторов, критикующих капитализм с экологической точки зрения, хотя будем иметь в виду, что это деление условно.
Первая группа – это авторы вроде Дж. Рифкина[470] и Р. Фюкса[471], то есть те, кто полагает, что решение экологических проблем не противоречит капитализму и/или экономическому росту (развитию). Обозначим их как сторонников «зеленого» роста. Как многие из них считают, капитализм при «зеленом» росте следует сильно изменить, потребуется восстановить былую силу государства всеобщего благосостояния для решения экологических проблем (инициативы вроде «Нового зеленого курса»). Но это не противоречит модернистской логике дальнейшего роста и развития. Их посыл таков: нужно перестать вкладываться в добычу ископаемого топлива, ввести налог на эмиссию CO2, срочно инвестировать в «зеленую» энергетику (обычно предлагается строить как можно больше солнечных и ветряных электростанций). Это, по убеждению сторонников «зеленого» роста, станет рано или поздно рентабельным (или где-то уже стало), решит две проблемы одновременно: доступной энергии и сохранения окружающей среды.
Разумеется, среди данных авторов есть свои оптимисты и пессимисты, рьяные критики капитализма и те, кто выступает за глубокие реформы. Так, Ребекка Хендерсон придерживается умеренных взглядов: забота об окружающей среде не противоречит капиталистической логике накопления. Иными словами, это нечто вроде публичного капитала[472] как совокупности ценностных установок и социальных норм, позволяющих капиталистической логике выживать путем рациональной рефлексии на более высоком уровне, нежели выбор рядовых потребителей. Как считает Хендерсон, сегодня уже тысячи фирм ставят перед собой более высокие цели, чем повышение финансовой прибыльности, ведь будет сложно зарабатывать, если прибрежные мегаполисы уйдут под воду. Она убеждена, что капитализм нужно реформировать: постепенно изменить финансовую систему, чтобы инвестиции с помощью новых рейтинговых систем оценивались не по критерию дальнейшей прибыльности, а по социальной ответственности принимаемых решений; организовывать «корпорации общественных благ», совмещающие получение прибыли с достижением общественных целей; вкладываться в солнечную энергетику, которая в США уже предлагает больше рабочих мест, чем угольная, атомная и ветряная энергетики, вместе взятые. Ее обнадеживает тот факт, что молодые поколения (она говорит о миллениалах) готовы жертвовать материальными вещами ради заботы об окружающей среде, что подчас предприниматели несут большие издержки, когда в социальные сети просачиваются соответствующие сюжеты о потогонных или «грязных» производствах. Наконец, она рассматривает различные примеры того, как инвестиции в устойчивые производства оказывались выгодными, демонстрируя тем самым, что подчас основным препятствием является лишь стремление к быстрой финансовой отдаче без учета будущих выгод[473].
Тем не менее многие критики не разделяют оптимизма таких авторов, как Р. Хендерсон. Определенный скепсис может вызывать и анекдотический стиль аргументации, когда рассматриваются лишь отдельные «хорошие» примеры, в то время как концентрация CO2 в атмосфере неуклонно растет. Стало быть, предлагаются и более радикальные инициативы. Выше мы уже писали о «Новом зеленом курсе». Хотя законопроект в США принят не был, это подняло достаточно большую волну дискуссий, а в Европе в 2020 году была одобрена Стратегия Европейской комиссии в области изменения климата, призванная сделать Европу к 2050 году «нулевым» источником выбросов парниковых газов. Кроме того, все больше и больше авторов (вроде Н. Кляйн[474], Н. Хомского[475] или Дж. Рифкина[476]) призывали поддержать инициативу «Нового зеленого курса» в многочисленных книгах и статьях[477]. Предполагается, что «Новый зеленый курс» также позволит сочетать борьбу за «зеленую» экономику с искоренением «плохих» (нестабильных, прекарных) рабочих мест и созданием большого количества «хороших» рабочих мест – своевременный ответ на тенденции к автоматизации и роботизации производства. Как пишут американские социологи Г. Кэлхун и Б. Ю. Фонг, «создавая миллионы рабочих мест с реальным прожиточным минимумом, которые ремонтируют и модернизируют нашу разрушающуюся инфраструктуру и значительно снижают выбросы углерода, он (“Новый зеленый курс”. – Д.Д.) предлагает емкое и конкретное видение пути выхода из кризиса работы»[478]. Р. А. Уокер считает, что «Новый зеленый курс» должен включать в себя государственные программы создания рабочих мест, такие как Корпус общественного здравоохранения, Корпус образования и т. п., и должен финансироваться за счет повышения налогов на богатство и прогрессивных корпоративных налогов, налогов на наследство, налогов на прирост капитала, налогов на имущество (недвижимость) и подоходных налогов[479].
Помимо социал-демократических инициатив вроде тех, что были представлены А. Окасио-Кортес и Э. Марки, существуют и более радикальные вариации. Так, представители немецкой Левой партии (Die Linke) Б. Риксингер, Л. Беккер, К. Даме и К. Кайндл написали книгу «Левый новый зеленый курс», где уже в названии подчеркивается «левость» (намек на то, что все остальные «новые зеленые курсы» недостаточно левые). Они акцентируют внимание на поддержке профсоюзов, росте заработных плат и создании новых рабочих мест (не только в промышленном производстве железных дорог и транспорта, но и в радикальном развитии трудовых отношений в сфере услуг). Данные авторы принципиально не согласны со стратегиями сотрудничества с глобальными корпорациями, так как для них принципиальна цель перераспределения богатства[480].
Правда, эта же книга демонстрирует ограниченность идеи «зеленого» роста. Чем больше ее сторонники пишут о рабочем классе, об экономическом неравенстве и новых рабочих местах, тем меньше внимания они акцентируют на, собственно, экологии. В книге представителей Die Linke экологическая тематика играет скорее роль актуальной («хайповой») повестки, нежели темы, требующей глубокого анализа. Они посвящают лишь несколько страниц таким вещам, как строительство железных дорог, инвестиции в общественный транспорт, отказ от личного транспорта и постепенный отказ от угля (а нефть, газ?) к 2030 году. Здесь имеет место глубинное противоречие: любой экономический рост, подразумевающий еще и решение многочисленных социальных проблем, требует огромных материальных вложений (от инвестиций в «зеленую» энергетику до повышения зарплат, строительства новых домов, школ, больниц, их оснащения и т. д.), что, в свою очередь, неизбежно влечет за собой загрязнение окружающей среды и/или дополнительную эмиссию CO2. Поэтому оптимистические концепции «зеленого» роста все чаще подвергаются критике со стороны другой группы теоретиков и общественных деятелей, придерживающихся идеи дероста.
Нельзя сказать, что концепции дероста (degrowth), или, по-другому, построста (postgrowth)[481] не имеют точек пересечения с концепциями «зеленого» развития. Они также в большинстве своем нацелены на критику капитализма или построение посткапиталистического общества (в большинстве версий – экосоциализма). К тому же и некоторые теоретики «зеленого» роста выступают за сокращение вредных производств и за отказ от определенных моделей потребления (например, от личных автомобилей). Отличает различные концепции де(пост)роста (далее будем говорить только «дероста») скепсис относительно идеи сочетания экономического роста и решения экологических проблем.
Если кратко, то, согласно теоретикам дероста, невозможно спасти планету без экономических жертв. И основные жертвы должны понести так называемые страны Глобального Севера (промышленно развитые страны) как больше всего ответственные за исторические выбросы CO2. Теоретики дероста не рассматривают строительство солнечных и ветряных электростанций и переход к электромобилям и прочему электротранспорту как лучшие способы борьбы за «зеленое» будущее. Как отмечают В. Лижеи и А. Нельсон в книге «Изучение дероста: критическое руководство», сегодня рост опережает наши возможности по развертыванию солнечных батарей и ветряных турбин. «Мы, – пишут они, – ведем битву, которую обречены проиграть»[482]. Авторы утверждают, что замена ископаемых источников энергии возобновляемыми является иллюзией, поскольку эти источники все равно полагаются на нефть при добыче, производстве, транспортировке, техническом обслуживании и утилизации. Эти альтернативы зависят от сложной инфраструктуры для их создания и эксплуатации[483]. Анархистский активист П. Гелдерлоос в книге «Решения уже здесь: стратегии экологической революции снизу» критикует стратегии роста в духе «новых зеленых курсов», а также обрушивается с критикой на «зеленую» энергетику, которая, по его мнению, «добавит новые разрушительные инфраструктуры для улавливания и хранения углерода, спровоцирует войны и перевороты в отношении меди, лития и кобальта и создаст многотриллионный рынок земли – поглотителей углерода, площадок для производства ветряной и фотоэлектрической энергии, биотоплива, – что станет похоронным звоном для мелких фермеров, крестьян и общин коренных народов во всем мире»[484]. Экономический антрополог Дж. Хиккель ссылается на данные Всемирного банка 2017 года, согласно которым для достижения нулевого уровня выбросов (не считая гидроэнергетики, геотермальной энергии и атомной энергии в довершение всего) потребуется 34 млн тонн меди, 40 млн тонн свинца, 50 млн тонн цинка, 162 млн тонн алюминия и не менее 4,8 млрд тонн железа. Добыча неодима должна увеличиться на 35 % по сравнению с нынешним уровнем, добыча серебра удвоится, спрос на индий как минимум утроится. Чтобы сохранить поток энергии, когда солнце не светит и ветер не дует, нужны огромные батареи, или еще 40 млн тонн лития (увеличение на 2700 % по сравнению с нынешним уровнем добычи). Но это касается только электричества, а не транспортных средств. Замена прогнозируемого мирового парка в 2 млрд автомобилей потребует взрывного роста добычи: глобальная ежегодная добыча неодима и диспрозия вырастет еще на 70 %, ежегодная добыча меди увеличится более чем в два раза, а кобальта нужно будет извлекать больше почти в четыре раза. Как Хиккель далее отмечает, добыча полезных ископаемых стала серьезной причиной обезлесения, разрушения экосистем и утраты биоразнообразия во всем мире. Добыча отдельных ресурсов оборачивается локальными экологическими катастрофами уже сейчас (для производства одной тонны лития требуется 500 тыс. галлонов воды). И картина становится крайне экстремальной, если учесть будущий рост (поддержание роста мировой экономики прогнозируемыми темпами будет означать удвоение общего глобального запаса солнечных панелей, ветряных турбин и аккумуляторов каждые тридцать или сорок лет)[485].
К этому можно было бы добавить тот факт, что размещение солнечных и ветряных электростанций требует огромного пространства. Ветряной электростанции мощностью 200 мегаватт требуется установка турбин на 13 квадратных милях (36 квадратных километрах), а электростанция, работающая на природном газе, с такой же генерирующей мощностью могла бы поместиться в одном городском квартале. По оценкам экспертов из Принстона, к 2050 году, чтобы вся экономика была безуглеродной, США необходимо занять площадь, эквивалентную четырем штатам Южная Дакота, чтобы вырабатывать достаточно чистой энергии для работы всех электромобилей, заводов и многого другого[486]. При этом придется утроить количество линий электропередачи в условиях высокой возобновляемой энергии в будущем[487]. Разумеется, занимать придется не только крыши домов, бесхозные или пустынные территории, но и леса, луга и прочие места обитания многочисленных биологических видов, многие из которых находятся на грани вымирания. Согласно недавнему отчету IER (Institute for Energy Research), «Сценарий устойчивого развития» Международного энергетического агентства (МЭА) приводит к 42-кратному увеличению спроса на литий, 25-кратному увеличению спроса на графит, 21-кратному увеличению спроса на кобальт, 19-кратному увеличению спроса на никель и семикратному увеличению спроса на редкоземельные элементы. Сценарий стопроцентного использования возобновляемых источников энергии в США потребует установки 5,8 ТВт ветровой и солнечной энергии к 2050 году. Потребуется более 1 000 000 KMI для возобновляемых генерирующих мощностей (места для размещения солнечных панелей, ветряных станций, линий передач). Это почти равно размеру всех штатов, входящих в состав восточного региона США и не включает в себя необходимые аккумуляторные хранилища[488]. Заметим, что это расчеты только для США, чье население составляет лишь 5 % мирового.
Соответственно, сторонники идеи дероста призывают к радикальному сокращению потребления, особенно в развитых странах, и к новым моделям производства и распределения экономических благ. Все идеологи дероста критикуют ВВП как абсолютно нерелевантный показатель развития, превратно учитывающий финансовые спекуляции, концентрацию капитала в руках 1 %, огромное количество «мусорной» и бесполезной работы и т. д. Японский философ К. Соито ссылается на ряд экологических заметок К. Маркса и его концепцию «метаболического разрыва», показывая, что поздний Маркс порвал со своим оптимистическим прометеанством и выражал симпатию крестьянским общинам (в частности, поменял отношение к России и к российскому «крестьянскому социализму»). Согласно интерпретации Соито, коммунизм как постдефицитное будущее без экономического роста направлен на сокращение «царства необходимости» и расширение «царства свободы» без обязательного увеличения производительных сил. Продуктивистское отрицание естественных пределов в будущем обществе, по его мнению, абсолютно несовместимо с планетарными границами, существующими независимо от воли человека. Другими словами, благосостояние или богатство обществ стоит измерять не большим количеством производимых товаров и их денежным выражением, а, скорее, полным и постоянным развитием и реализацией потенциальных возможностей людей. В некоторых секторах, считает Соито, производство должно улучшаться (а не расти), ибо многие важные отрасли недостаточно развиты при капитализме. Это требует перераспределения средств для улучшения образования, работы по уходу, искусства, спорта и общественного транспорта[489].
Т. Джексон в книге «Пост-рост: жизнь после капитализма» утверждает, что люди не становятся сильно счастливее, если ВВП на душу населения растет выше $20 тыс. Наоборот, многие недуги – от изобилия (ожирение, депрессия, связанная со стрессом от работы, и т. д.). Люди в развитых странах недостаточно физически активны, что в совокупности со стрессом и ожирением ведет к таким болезням, как диабет, высокое кровяное давление, проблемы с дыханием, боли в спине и суставах и повышенный риск слабоумия. Для истинного счастья людям якобы нужно не так уж и много: хорошее питание, достаточное количество воды, правильные физические упражнения, защита от непогоды. В условиях построста следует больше внимания уделять физическим видам спорта, ремеслам, творческой деятельности, социальным взаимодействиям, романтическим отношениям и созерцательным практикам, таким как медитация. Все должно замедлиться, а промышленное производство хорошо было бы максимально заместить ремеслом[490]. Британский философ К. Сопер в книге «Жизнь после роста: альтернативный гедонизм» вовсе пытается убедить читателя, что минимализм = гедонизм (только альтернативный). Минимизация потребления должна приносить удовольствие. Это означает меньше работы и больше свободного времени (его можно потратить на культурные и развлекательные мероприятия). Антипотребительская этика и политика, согласно Сопер, должна апеллировать не только к альтруистическому состраданию и заботе об окружающей среде (как в случае со справедливой торговлей и этическим шопингом), но и к эгоцентрическому удовлетворению от жизни. Она также призывает к ремесленному труду, который позволяет больше внимания уделять деталям, обеспечивает личное участие и контроль над самим процессом созидания. Медленные путешествия (предполагается отказ от самолетов, так как они являются большим источником выбросов парниковых газов) позволят наслаждаться полями и живыми изгородями, реками и холмами, деревнями и городами. Вместо массового использования автомобилей – больше велосипедов и велорикш (будет меньше аварий, а езда на велосипеде полезна). Совместное использование инструментов, гаджетов и техники (шеринг) освобождает место, снижает трудозатраты и стресс, связанные с очисткой и ремонтом. И хотя Сопер пытается говорить с потребителями на языке потребителей («зеленый» гедонизм – тоже гедонизм), она не исключает принудительных ограничений: «Первоочередной задачей будет сдерживание производства товаров и услуг, которые наносят наибольший ущерб планете (дороги, автостоянки, взлетно-посадочные полосы, загородные супермаркеты, а также быстро устаревающие и выбрасываемые товары)»[491].
Учитывая сказанное выше, может возникнуть впечатление, что теоретики дероста нашли золотую середину или совместили приятное с полезным. Однако такое совмещение порождает дополнительные противоречия.
На самом деле основное достоинство (совмещение «приятного с полезным») концепций дероста является их главной уязвимостью. Здесь имеет место что-то вроде попытки усидеть на двух стульях: сторонники дероста все еще хотят быть левыми, поддерживать людей, испытывающих материальные трудности, но в ситуации, когда решение социального вопроса для всех неизбежно повлечет за собой огромные экологические издержки. Поэтому дерост может оказаться неприемлемым как для многих левых, для которых наиболее важными являются социальные проблемы рабочих и бедных, так и для более радикальных защитников окружающей среды.
Если говорить о защите окружающей среды, то концепции дероста можно обвинить в непоследовательности. Как мы уже отметили, для теоретиков де-роста «зеленая» энергетика несет угрозу окружающей среде. Но сами они не спешат отказываться от нее совсем. Ни один из упомянутых выше авторов не сказал, что инвестиции в солнечную энергетику или ветряные электростанции не нужны. Напротив, такие инвестиции, судя по их логике, просто будут несколько меньшими. Более того, теоретики дероста постоянно говорят о таких прогрессивных изменениях, которые не могут не быть материально затратными. Так, одна из разделяемых ими идей – это перераспределение доходов и богатства от 1 % наиболее богатых к остальным 99 %. Это якобы позволит улучшить жизнь очень многих людей даже без экономического роста (путем перераспределения материальных благ).
Но этот благой с социальной точки зрения шаг сомнителен с точки зрения окружающей среды. Богатые обычно хранят свои богатства в виде денежных средств в банках или в предметах роскоши вроде произведений искусства. Если обналичить эти средства и раздать беднякам, то они будут тратить их на самые загрязняющие природу вещи: покупать дома, бытовую технику, мебель, автомобили и прочие материальные предметы (за цену одной Lamborghini можно купить больше 50 автомобилей модели LADA Granta, и не похоже, чтобы производство одной Lamborghini подразумевало в 50 раз больше выбросов CO2). Далее, некоторые авторы призывают богатые страны сокращать производство и потребление, а бедные – увеличивать. Дж. Хиккель, к примеру, рассматривает кейс Коста-Рики, имеющей ВВП на душу населения примерно $22 тыс. (ППС) и при этом один из лучших показателей субъективного благополучия и продолжительности жизни[492]. Но чем обернется для природы или тех или иных вымирающих видов достижение таких показателей в Индии или, скажем, в беднейших странах Африки (где, кстати, тоже придется строить свою «зеленую» энергетику, подразумевающую занятие огромных пространств и «токсичную» добычу редкоземельных металлов)? Разумеется, все это можно пытаться компенсировать сокращением потребления в развитых странах. Но по логике вещей при данном раскладе глобальное потепление, вероятнее всего, продолжится в тех же темпах (богатые страны сократят выбросы, а бедные – нарастят). Более того, стоит учитывать широкий охват различных социальных мер, предлагаемых сторонниками дероста к реализации в развитых странах. Как считает Дж. Хиккель, «мы должны следить за тем, чтобы заработная плата оставалась достаточной для того, чтобы люди жили хорошо»[493]. В. Лижеи и А. Нельсон предлагают выплачивать всем безусловный доход (средства, позволяющие не работать и удовлетворять так называемые базовые потребности), который также должен дополнять растущую сферу социальных услуг (медицинские и связанные с ними вспомогательные услуги должны быть бесплатными)[494]. К. Соито, как мы уже отмечали, убежден, что в коммунистическом будущем расширится доступ к образованию, работе по уходу, искусству, спорту и общественному транспорту[495]. Но было бы наивным представлять эти сферы деятельности исключительно углеродно-нейтральными и/ или не подразумевающими никаких экологических издержек. Строительство новых школ и университетов, больниц и поликлиник, хосписов, домов престарелых (и их техническое оснащение и содержание, а также производство лекарств и медицинской аппаратуры), культурных учреждений и спортивных объектов – дело достаточно затратное. Развитие «зеленого» общественного транспорта до приемлемого уровня в мировых масштабах (при условии отказа от личных автомобилей) и вовсе потребует колоссальных материальных вложений.
Иными словами, чтобы придерживаться левой стороны политического спектра, теоретики дероста просто не могут не жертвовать природой ради решения социальных проблем человечества. Однако их рецепты процветания вряд ли будут по нраву всем бедным и социально уязвимым. В конце концов, можно согласиться с тем, что ВВП не всегда верно отражает рост реального благосостояния всех людей. Но экономический рост все же важен для человеческого счастья и благополучия, особенно если он не порождает слишком сильного экономического неравенства. Вернемся к примеру Коста-Рики. Уровень счастья в Коста-Рике действительно один из самых высоких при относительно скромном уровне ВВП на душу населения. По данным Our World in Data, в 2019 году Коста-Рика опережала по уровню субъективного благополучия (self-reported life satisfaction) такие страны, как США, Япония и Италия. Однако уже в 2021 году Коста-Рика утратила свои выдающиеся позиции и поравнялась с Румынией и Косово. При этом европейские страны с высоким уровнем жизни (Финляндия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Швеция и т. д.) находятся в значительно более выгодном положении по данному показателю, и они в этом смысле стабильны. Более того, есть вопросы и к тому, насколько вообще уровень субъективного благополучия отражает реальное благосостояние. Культура может побуждать людей быть чрезмерно оптимистичными. К примеру, судя по данным из того же источника, в 2014 году не сильно по уровню субъективного благополучия от Коста-Рики отставала Мексика (!) – страна с сильным социальным неравенством, огромным количеством бедных и высоким уровнем преступности. В 2021 году Мексика на соответствующих графиках находилась выше, чем Япония[496]. Действительно, Коста-Рика имеет неплохие показатели средней продолжительности жизни. По данным ООН, средняя продолжительность жизни в Коста-Рике – 80,26 года. Но это лишь 46-е место. На первых местах страны с очень высоким ВВП на душу населения: Монако (87,01), Япония (84,95), Лихтенштейн (84,77), Швейцария (84,38) и т. д.[497] Можно ли расценить замедление роста как призыв к странам, достигшим гораздо более высоких уровней субъективного благополучия и продолжительности жизни, отказаться от этого и спуститься к уровню Коста-Рики (в таком случае гражданам Монако или Швейцарии придется умирать на 5–7 лет раньше)?
По всей видимости, сторонники идеи дероста к этому и призывают. М. Эйл, к примеру, считает, что отказ от капиталистической организации здравоохранения и медицинского образования привел бы к созданию более качественной, более наукоемкой системы здравоохранения. Но как это можно сочетать с деростом? Эйл сразу дает ответ: бесплатное всеобщее здравоохранение должно быть акцентированно на питании, профилактике и первичной помощи. То есть не столько аппараты МРТ, высокотехнологичная медицинская помощь, роботы-хирурги и все то, что увеличивает «капиталоемкость» медицины, сколько народная медицина (о ней действительно часто пишут сторонники дероста) и полезное питание. Возможно, «капиталоемкую» медицину будет попросту некому осваивать, ведь Эйл предлагает сократить рабочую неделю до 20 часов (при одновременном повышении минимальной заработной платы в пять раз и более). Логичны его дальнейшие слова о том, что, «возможно, более активное и заинтересованное в природе население будет и более голодным»[498].
Американский анархист и активист П. Гелдерлоос призывает закрыть все нефтяные и газовые скважины как можно быстрее за исключением случаев, когда это приведет к голоду. По его мнению, в светлом будущем дероста основными формами производства, продолжающегося в промышленных масштабах, являются лекарства и предметы медицинского назначения, текстиль и детали машин, хотя все они производятся в гораздо меньших объемах (большинство фабрик работают всего пару дней в неделю)[499].
По мнению В. Лижеи и А. Нельсон, ограничение роста – это приглашение признать ограничения окружающей среды строгим условием любого биологического вида, любого человека и любого общества. Если быть точнее, то они критикуют большие траты на медицину, так как нужно просто признать факт смертности человека: «Средний француз тратит большую часть своего бюджета на здравоохранение в последний год своей жизни. Не является ли такой подход к здоровью симптомом эмоциональной незрелости в том смысле, что он указывает на отрицание смертных ограничений?»[500] Люди не только должны смириться со своей смертью, но еще и ограничивать себя во всем. Лижеи и Нельсон распределяют траты на одного человека следующим образом: 15 кг мяса в год, 20 л молока в год, 70 л воды в день, 3 часа интернета в неделю, 1 печатная газета в день для 50 человек и т. п.[501] В другом месте А. Нельсон рисует «утопическое» будущее, где деньги отменены и общество дробится на анархические сообщества – экотаты. Жизнь в экотатах, как их описывает Нельсон, больше похожа на жизнь сельских общин XIX века, нежели на то, что привычно ассоциируется со словом «коммунизм». В этих экотатах процветает ручной, ремесленный труд и запрещены даже посудомоечные машины (странно, ведь известно, что они экономят воду)[502].
Проще говоря, различные ограничения, наложенные сторонниками дероста, настолько разнообразны, что вряд ли с ними будут согласны люди, испытывающие самые банальные материальные проблемы (не говоря уже о миллионах работников «грязной» энергетики и промышленного производства, чьи перспективы оказываются при сценарии дероста туманными). В конце концов, дерост словно заставляет людей смириться с бренностью существования в то время, когда технический прогресс и экономический рост могли бы облегчить боль и страдания или же сделать пребывание на этом свете более счастливым.
На наш взгляд, главный вывод, который стоит сделать из сказанного выше, заключается в том, что левые вряд ли объединятся перед масштабными вызовами экологических проблем. Напротив, мы наблюдаем серьезный ценностный разрыв между традиционными приоритетами левых, среди которых материальное благополучие как можно большего количества людей, и стремлением максимально сохранить природу и видовое разнообразие «нечеловеческих существ». И здесь, на наш взгляд, просто невозможен какой-либо «оптимальный консенсус». Напротив, авторы различных левых экологических концепций лишь сильнее конфликтуют друг с другом по мере конкретизации и детализации собственных идей. Так, недавно известность получила идея полуземли, высказанная биологом Э. О. Уилсоном. По Уилсону, людям стоит покинуть половину Земли и оставить ее природе, ведь именно так можно сохранить биологическое разнообразие и избежать глобального потепления[503]. Историки из Гарварда Т. Веттез и Д. Пендерграсс развили эту мысль и предложили полуземной социализм, согласно которому необходимо также перейти к плановой экономике и отказаться от употребления в пищу мяса (так как животноводство является источником выбросов CO2 и метана)[504]. По сути, это идея дероста, доведенная до своего логического завершения. Но на данную идею обрушились с эмоциональной критикой другие теоретики дероста, считающие, что «освобождение» половины Земли от людей означает выселение коренных народов, что повсеместное веганство лишит доходов и источников существования бедных жителей «третьего мира»[505]. И такие противоречия неизбежны, поскольку это именно ценностный конфликт. Для ряда энвайронменталистов, возможно, само существование человечества является основной проблемой[506].
Некоторые левые авторы считают, что необходим тотальный разрыв с ужасным капиталистическим прошлым, прямое столкновение с катастрофическим настоящим, «демоническая»[507] революция, «новое политическое варварство», которое перед лицом смерти и вымирания якобы поспособствует формированию новой коллективности, освободительного самосознания («влечение к смерти» парадоксальным образом оказывается стремлением к обновлению в историческом бессмертии)[508]. Но, если мы делаем приоритетом сохранение максимального числа биологических видов, это становится несовместимо с благополучием человечества. Дальнейшее процветание человечества, численность и материальные потребности которого еще долго будут расти, неизбежно вступает в конфликт с интересами и ценностями таких защитников природы, как Э. Колберт. Она посвятила целую главу одной из своих книг драматической борьбе за сохранение рыбок Cyprinodon diabolis, чей ареал составляет буквально несколько квадратных метров[509] (сколько таких видов будет уничтожено, если максимальное число людей перестанет голодать и начнет процветать?). Сегодня все больше левых авторов считают, что животные должны обладать полным набором прав и, что важнее, возможностей для процветания, ведь, по их мнению, они тоже к чему-то стремятся, испытывают эмоции, обладают сознанием и т. д.[510] Однако данная проблема не может быть решена без определенных болезненных ограничений: придется выбирать между благосостоянием и возможностями для максимального количества людей или всем тем же для максимального количества «нечеловеческих животных». Всякая активная борьба за права животных, страдающих от индустриальной цивилизации, в материальных условиях сегодняшнего дня неизбежно сталкивается с интересами людей, причем преимущественно наиболее бедных. В данной ситуации универсальный гуманизм порождает концептуальные противоречия.
По другую сторону интеллектуальных баррикад (в оппозиции как деростерам, так и идеологам «зеленого» роста) располагаются оптимистически настроенные гуманисты вроде М. Шелленбергера и Б. Ломборга (см. выше), которые считают масштабы грядущей экологической катастрофы сильно преувеличенными политическими активистами и журналистами и призывают строить больше атомных и газовых электростанций (сжигание газа выделяет в атмосферу в разы меньше CO2, нежели сжигание угля и нефти), а не ветряных или солнечных. Они считают также, что лучше подождать, пока население Земли само собой не стабилизируется в результате демографического перехода, так как дерост или слишком активный «зеленый» рост создадут больше проблем и обойдутся для людей дороже (и не факт, что позволят снизить радикально эмиссию CO2), нежели адаптация к потеплению. Хотя эта перспектива также подразумевает природные жертвы, которые может повлечь за собой рост населения и глобальное потепление, приоритет здесь явно отдается материальным интересам бедных. В конце концов, резонные вопросы вызывает то, что сегодня в США при Дж. Байдене «вся внутренняя и внешняя политика, а также политика безопасности должны строиться вокруг проблемы, существование которой не до конца доказано, причины не полностью выявлены и эффекты, возможно, проявятся лет через восемьдесят (по модельным прогнозам, достоверность как минимум сомнительна)»[511].
Иными словами, реальность такова, что перед левыми встает требующий сухого прагматизма выбор между людьми и не-людьми, хотя, разумеется, благополучие людей также зависит и от благополучия планеты. Но пока во всем этом вполне можно различить нарастающий ценностный конфликт (если не сказать антагонизм) между теми, для кого важнее всего решение материальных проблем бедных и социально уязвимых слоев населения, и теми, кому здоровье и относительное благополучие позволяют занимать аскетическую позицию и делать приоритетным сохранение численности насекомых, рыб или птиц, а не людей.