Классический марксизм подразумевал, что господство буржуазии – последнее классовое господство в истории человечества (не считая «диктатуру пролетариата» как временное и переходное явление). Однако сегодня, по мере того как концепт коммунизма постепенно вытесняется осторожным и осмотрительным концептом посткапитализма[512], становится понятно, что «закат капитализма» означает не наступление бесклассового общества, а складывающиеся новые общественные отношения не менее антагонистичны, чем прежние[513]. Ранее мы отметили, что переход от производства материальных благ к производству «нематериального»[514], вытеснение труда творчеством[515], а рыночного обмена производством с «нулевыми предельными издержками»[516] означает лишь смену приоритетов. «Нематериальное» тоже может быть дефицитным, если говорить не о знаниях или легко копируемых результатах творческой деятельности, а о том, что напрямую зависит от внимания как ограниченного ресурса. Даже если предположить, что накопление капитала или материальных благ когда-нибудь перестанет быть актуальным (например, в результате чего-то вроде «полностью автоматизированного роскошного коммунизма»[517]) или «модным», люди не перестанут стремиться выделиться среди других, «произвести» свою личность, сделать ее более видимой и популярной, а потому наслаждаться самим процессом самореализации или обретением власти и влияния (в том числе политического), обусловленных не столько богатством, сколько огромным количеством подписчиков в соцсетях, славой или заслуженным авторитетом (хотя, как мы убедимся, в условиях посткапитализма материальное богатство зависит от «нематериального»).
Так как общественное внимание небеспредельно, борьба за популярность и признание неизбежно ведет к установлению новой классовой структуры. В марксистской традиции под классами принято понимать большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, а также по их отношению к средствам производства. Здесь принципиален вопрос, о каких средствах производства мы говорим. Господствующее положение феодалов обусловливалось монополией на землю; буржуа находится на вершине социальной иерархии благодаря обладанию производственными помещениями, станками, машинами и пр. Сегодня все чаще те или иные экономические и неэкономические преимущества обусловливаются бытием в качестве яркой и привлекающей внимание личности (персоны), что может означать наличие нетривиальных творческих способностей, индивидуальных качеств вроде внешности, а также сконструированных образов, рассчитанных на «внешний эффект». То есть мы можем сказать, что сегодня «средством производства» становится сама личность. Соответственно на роль нового господствующего класса претендует персоналиат как социальная прослойка тех, кто «обладает личностью» и привлекает внимание (точнее – притягивает и аккумулирует его). Представители персоналиата, к которому можно отнести влиятельных популярных блогеров, артистов и деятелей искусства, именитых ученых, общественных деятелей, селебрити-политиков и политиков-селебрити и т. д., являются законодателями мод. На них смотрят и на них равняются представители молодых поколений.
Как мы подчеркнули в главе III, в эпоху интернета и социальных сетей борьба за популярность и внимание может стать всеобщей. Но, как будет показано далее, вряд ли стоит надеяться на то, что социальная структура посткапиталистического общества будет более «справедливой», чем в условиях капитализма, а люди станут намного счастливее. Напротив, мы можем прийти к более неравному и несправедливому обществу, в котором подавляющее большинство людей несчастливы. Казалось бы, это только перспектива. Возможно, говорить о том, что на смену капиталистической классовой структуре пришло нечто принципиально новое, рано. Однако возможно, что эти изменения не просто дело грядущих дней, но уже произошли в значимой части мира. Пока же посмотрим, каков «масштаб господства» новых элит, о которых мы писали выше.
Чисто внешне все выглядит как прежде. Налицо в западных странах та же рыночная экономика с ее узнаваемыми особенностями: социально-экономическое неравенство, погоня за деньгами, своекорыстное поведение финансистов и банкиров и т. п. Но в глубине многие вещи существенно меняются. Буржуазия влиятельна, но горизонты ее влияния ограничены универсумом (экономическим, культурным, социальным), который определяется капитализмом как специфической системой накопления материальных богатств (с культом материального богатства, бережливостью, трудолюбием и пр.). Закат капитализма, в частности, означает, что за пределами капиталистического универсума формируется и расширяется экономическая и соответствующая ей социокультурная реальность, где более значимыми оказываются ценности, определяемые не буржуазией.
Расширение «посткапиталистического универсума» обусловлено изменениями в обществе по мере деиндустриализации, улучшения жизни в материальном отношении, которое, несмотря на растущее неравенство, затрагивает всех[518]. Посткапитализм, как мы отметили, подразумевает не просто производство «имматериального», но и возросшее значение личности как блага[519], удовлетворяющего массу потребностей (в самоуважении, самоактуализации и т. п.), а это, в свою очередь, означает стремление к расширению свободы творческого и не только самоутверждения конкретных индивидуальностей в этом мире.
Персоналиат находится в авангарде посткапиталистической трансформации. Об этом свидетельствует не только то, что инициаторами дискурсов, о которых мы говорили выше, стали культурные элиты, среди которых немало тех, кто оказывает влияние на умы (от университетских преподавателей до медийных личностей). Нахождение представителей персоналиата на «коммуникативной вершине» сочетается с рядом факторов, обусловливающих принятие и продвижение ими соответствующих ценностей. (1) Это в основном творческие личности, нацеленные на самопозиционирование в дискурсивном пространстве; отсюда преобладание среди них «личностного» (творческого, «экспрессивного») индивидуализма. (2) Это люди, занятые нематериальной деятельностью и не испытывающие особой нужды в материальных благах, то есть те, чья «экзистенциальная безопасность» является в большинстве случаев гарантированной. (3) Среди персоналиата значительна доля образованных людей, «обитателей» университетских городков, где популярны прогрессистские, постмарксистские и постмодернистские идеи.
N. B.! Слово «посткапитализм» здесь и далее не означает нечто уже сформированное на руинах капитализма. Та или иная знаменитость (блогер, актер, писатель, популярный ученый и т. п.) может и, как правило, является частью капиталистического мира, имея доходы от рекламы или сотрудничая с брендами. Подчеркнем: новая общественная формация необязательно должна быть абсолютным отрицанием капитализма (к примеру, в эпоху предыдущей социальной революции никто не запрещал капиталисту быть и дворянином). Иными словами, частичная «зависимость» представителей персоналиата от капиталистической системы не означает, что ничто принципиальным образом не меняется. Необходимо опираться не на идею «разрыва», а на идею «синтеза», согласно которой старые и новые средства производства могут оказываться в одних и тех же руках. Популярный блогер может существовать на доходы от рекламы, но эти доходы – не капиталистическая прибыль в чистом виде (не результат эксплуатации наемных работников). Это своего рода «рента» с популярности. Попутно этот же блогер может получать пожертвования (донаты), которые воплощают некапиталистическую логику личной преданности, благодарности поклонников.
Преобладание постматериалистических ценностей (см. выше) подразумевает специфические приоритеты у тех, кто их разделяет. Те, кого не сильно заботит «экономическая сторона» жизни, больше внимания уделяют вещам вроде борьбы с глобальным потеплением или за права животных. Они обладают набором представлений о том, что хорошо, а что плохо. Эти представления, как мы убедились, преимущественно идеалистические. Такие люди, скажем, будут смотреть на мигрантов не как на потенциальную угрозу (ассоциируемую с контрабандой наркотиков, ростом преступности, вытеснением местной рабочей силы), а как на равных себе людей, которые должны обладать всеми правами, даже теми, которыми наделены граждане принимающей страны (отсюда озабоченность правых критиков относительно потенциальной «смерти американского гражданина»[520]).
Классовое господство бывает двух разновидностей. Новый господствующий класс может эксплуатировать антагонистическую «противоположность» (патриций – плебей, рабовладелец – раб, феодал – крестьянин, буржуа – рабочий). Но существует и «межформационное» господство, когда «возвышающиеся» классы вытесняют старые классы на свалку истории. О первом типе речь в следующей главе. Сейчас обратим внимание на второй. Необязательно сегодня в реалиях должно иметь место нечто вроде огораживаний[521]. Установление господства персоналиата и тех, кто на него равняется (разделяет ценности, подражает), уже происходит в силу его дискурсивного доминирования и продвижения им ценностных установок, складывающихся в классовый этос.
Внесем ясность: данная глава не о ценностном расколе между «прогрессивными» постматериалистами и остальными не вписавшимися в тренд (об этом мы писали выше), а о персоналиате. Эти социальные прослойки пересекаются, но не идентичны. Первая группа выделяется по критерию разделяемых ценностей и приоритетов, вторая – по доступу к вниманию как важнейшему сегодня ресурсу. Выше отмечено, что среди персоналиата преобладают указанные «прогрессивные» ценности, но это требует дополнительного обоснования. Сделать это не так сложно, как может показаться. В США, например, описанный выше ценностный раскол проходит по линии разделения дискурсов Демократической и Республиканской партий (не ограничиваясь этим участком публичного дискурса). Многие наблюдали, как старая левая повестка в Демократической партии (скажем, о социально-экономическом неравенстве, которую поднимает Б. Сандерс) выталкивалась на обочину дискурсами о правах темнокожих, трансгендеров, глобальном потеплении и т. п.[522] Республиканцы, напротив, постепенно сближались с рабочим классом, причем их неприятие активной «перераспределительной» политики государства не мешает получать голоса беднеющих слоев населения[523]. Есть основания считать, что подобный ценностный раскол наблюдается и между сторонниками Лейбористской и Консервативной партий Великобритании[524].
Чтобы обнаружить дискурсивное господство персоналиата, исповедующего постматериалистические и «прогрессивные» ценности (сделаем это на примере США, которые являются ориентиром для остального Запада), нужно понять, преобладают ли среди тех, кто «созидает» публичные дискурсы, демократы. Как известно, среди населения в целом число сторонников той и другой партии примерно одинаково (на предпоследних президентских выборах небольшой перевес был у демократов). Любое сильное отклонение в сторону представительства демократов в публичном дискурсе, учитывая контекст, будет свидетельствовать, что один класс со специфическим мировоззрением и мироощущением имеет преимущество и навязывает остальным свою классовую идеологию. Начнем с университетских городков: там зародились, развились и пошли по западному (и не только) миру постмодернистские и постмарксистские дискурсы[525] с их социально-лингвистическим и конструктивистским описанием реальности. В исследовании 2016 года, в котором изучалась регистрация избирателей среди профессоров в сорока ведущих американских университетах по пяти дисциплинам, соотношение демократов к республиканцам составило 4,5 (экономика), 33,5 (история), 20 (журналистика), 8,6 (право) и 17,4 (психология). В двадцати учебных заведениях доля профессоров-республиканцев близка к нулю[526]. То же касается управленцев. Как отмечает В. Рамасвами, «сегодня администрация университетов, как правило, монолитна в своих политических взглядах, препятствуя свободному обмену разнообразными идеями в университетах. Сэмюэл Абрамс из Американского института предпринимательства обнаружил, что либеральные сотрудники превосходят по численности своих консервативных коллег в удивительном соотношении 12:1. И все же по иронии судьбы эта тенденция была максимальна по отношению к множащимся администраторам “по разнообразию”»[527]. Профессорско-преподавательский состав, к примеру, Гарварда перекошен в «левую» сторону. Из 236 представителей факультета искусств и наук Гарвардского университета, ответивших на вопрос о политических пристрастиях в опросе преподавателей The Crimson за 2021 год, семь (3 %) назвали себя «в какой-то степени» или «очень консервативными» по сравнению со 183, назвавшими себя «в какой-то степени» или «очень либеральными»[528]. Гарвард не исключение. Согласно опросу Yale Daily News за 2017 года, консервативное представительство среди преподавателей Йельского университета немногим превышает представительство в Гарварде. Из 314 респондентов 7 % преподавателей назвали себя консерваторами (читай – сторонниками Республиканской партии)[529]. Директор по исследованиям Heterodox Academy Ш. Стивенс и профессор Бруклинского колледжа М. Лангберт провели исследование, опубликованное Национальной ассоциацией ученых. Они изучили политические пожертвования 12 372 профессоров колледжей в университетах 31 штата и округа Колумбия в течение двух избирательных циклов 2015–2016 и 2017–2018 годов 2112 сделали политические пожертвования, 2081 из которых направлены демократам. 22 из 2112 профессоров жертвовали республиканцам. Девять профессоров «донатили» республиканцам и демократам. Соотношение «профессоров-демократов» к «профессорам-республиканцам» 95:1[530].
Рождающиеся и получающие развитие в университетских городках идеи распространяются выпускниками (прежде всего элитных) колледжей: проникают в мир бизнеса и искусства, в медиа. Многие комментаторы[531] утверждают, что корпорации в США перестают выполнять главную «капиталистическую» функцию максимизации прибыли (так называемый капитализм заинтересованных сторон). Место привычных инвесторов занимают «моральные» инвесторы, выражающие озабоченность, которая варьируется от окружающей среды, женских проблем, абортов, обращения с лабораторными животными и порнографии до соблюдения арабского бойкота Израиля. Борцами за «социальную справедливость» становятся руководители крупнейших компаний по управлению активами вроде BlackRock. Государственные пенсионные фонды (типа CalPERS) активнее инвестируют в зачастую сомнительные рискованные «зеленые» проекты. Наиболее эффективный способ воздействия на бизнес сегодня – шумиха в СМИ и влияние на репутацию, с чем хорошо справляются те, кто имеет свои «участки внимания». Так, крупная правозащитная организация Human Rights Campaign (HRC)[532] влияет на корпоративный мир путем построения «Индекса корпоративного равенства», оценивающего компании по их принятию и продвижению лесбиянок, геев, бисексуалов, транссексуалов и квир (ЛГБТК+[533]) мужчин и женщин. Индекс корпоративного равенства стал проблемой компаний, которые хотят избежать ярлыка гомофобных и делают все, чтобы заключить союз с HRC[534].
Дискурсивное господство придерживающегося Демократической партии персоналиата наблюдается среди журналистов. Согласно исследованию, проведенному профессорами Университета Индианы Л. Уиллнатом и Д. Х. Уивером, доля штатных американских журналистов, называющих себя республиканцами, снизилась с 18 % в 2002 году до 7,1 % в 2013 году В 1971 году, когда опрос проводился впервые, около 25,7 % опрошенных журналистов назвали себя республиканцами[535]. В 2016 году The Center for Public Integrity выявил около 430 репортеров и редакторов, занимающих различные должности в журналистике, которые внесли свой вклад в избирательные кампании с января 2015 по август 2016 года. Из $396 тыс., которые они пожертвовали, 96 % ($382 тыс.) достались Х. Клинтон[536]. Подобных исследований проведено большое количество с акцентом на пожертвования или на прямую партийную идентификацию, и результаты были схожими[537].
Постматериалистическая и прогрессистская «дискурсивная империя» персоналиата охватила все медиапространства, включая искусство и блогосферу (в искусстве этос личностного индивидуализма и свободы самовыражения/самореализации преобладает). Например, в 2016 году (источник – Федеральная избирательная комиссия США) в визуальном искусстве (фотографы, дизайнеры, скульпторы, иллюстраторы и пр.) соотношение демократов к республиканцам было 84:16, в киноиндустрии и сценическом производстве 93:7; среди редакторов (в книжной и журнальной индустрии) 92:8[538]. Похожая ситуация – в Великобритании. По данным Британского опроса социальных установок с 2010 по 2015 год, наиболее «левыми» (под левыми здесь стоит понимать тех, кто придерживается прогрессистских и постматериалистических ценностей) являются работники культуры и творческих профессий, которые позиционируются как самые «либеральные»[539]. В социальных медиа тоже наиболее активны демократы. Исследование Pew Research Center показывает, что 10 % взрослых пользователей создали 92 % публикаций в Twitter, причем 69 % плодовитых пользователей называют себя демократами или независимыми сторонниками демократов. 10 % самых активных демократов генерируют примерно в два раза больше твитов в месяц (157), чем 10 % самых активных республиканцев (79). На среднего демократа подписано 32 человека, а за средним республиканцем следует 21 пользователь[540].
Современные левые постматериалисты позиционируют себя как борцов против «системного угнетения» и иногда даже против капитализма как такового. Неспроста правые критики ассоциируют их с марксизмом. Такая ассоциация, конечно, достаточно грубая, и резонно говорить, скорее, о постмарксизме, но целенаправленные попытки синтезировать, скажем, современную политику идентичности и марксизм, как мы увидели, имеют место в рамках различных концепций интерсекциональности[541]. Однако есть причины усомниться в том, что постматериалисты выражают интересы всех угнетенных от лица угнетенных. Если постматериализм возникает там, где больше нет серьезной материальной нужды, то вряд ли сами постматериалисты будут сильно распространены среди «низших» классов. Напротив, все больше критиков обращают внимание, что так называемые левые в реальности являются чем-то вроде нового правящего класса (как минимум новой элитной прослойкой). «Новый преуспевающий класс, – пишет профессор Школы государственного управления имени Блаватника Оксфордского университета и директор Международного центра роста П. Коллиер, – это уже не капиталисты и не традиционные рабочие: это образованные люди, освоившие новые профессии. Они составили новый класс, члены которого, знакомясь друг с другом в университетах, выработали новое общее самосознание. <…> Они выработали даже свою особенную мораль, в которой принадлежность к этническим меньшинствам и сексуальная ориентация позволяют говорить о существовании особых групп, описывающих себя в качестве “жертв”. Такая характерная забота обо всех притесняемых и социально ущемленных дает им в их собственных глазах моральное превосходство над менее образованными слоями населения»[542].
Придерживающийся правых и консервативных убеждений канадский профессор маркетинга Университета Конкордия Г. Саад замечает, что левые уже фактически «колонизировали» университетские городки, школу, средства массовой информации, а также «прогрессивный» IT-бизнес. Левые постматериалисты доминируют везде, где рождаются и распространяются идеи (читай: идеология). Изучение среднесрочных политических взносов в размере $200 и более среди сотрудников, работающих в технологической отрасли, выявило либеральный и левый уклон астрономических масштабов. Процент пожертвований, полученных кандидатами от Демократической партии, составил: Netflix – 99,6 %, Twitter – 98,7 %, Apple – 97,5 %, Google/Alphabet – 96 %, Facebook[543] – 94,5 %, PayPal – 92,2 %, Microsoft – 91,7 %[544]. Консервативный политический комментатор М. Ноулз в связи с этим указывает на противоречие: как возможны «системные» расизм, сексизм, гомофобия и т. д., если левые и либералы контролируют практически все влиятельные институты в стране – основные СМИ, Голливуд, административное управление, высшее и школьное образование, большие технологии?[545]
Казалось бы, это должно быть хорошей новостью, ведь «прогрессивные» левые должны быть лучше капиталистов, которые думают только о деньгах. Но левые постматериалисты не спешат демонтировать сам капитализм. Они, скорее, усложняют жизнь капиталистам. Наблюдается нечто вроде «синтеза элит», а не искренняя вражда левых по отношению к капитализму. Пока многие постматериалисты возлагают надежды на «капитализм заинтересованных сторон», более реалистично мыслящие владельцы глобальных корпораций пытаются выжать из обстоятельств максимум выгоды при минимуме потерь. Бывший левый, а ныне консерватор М. Ректенвальд замечает, что профессора бизнеса подружились с профессорами гуманитарных и социальных наук, которые, как известно, придерживаются левых взглядов. Их «левизна» передалась профессорам бизнеса, которые распространили ее на своих студентов, продолживших управлять корпоративной Америкой. Затем эти корпоративные лидеры предлагают работникам и клиентам риторические плацебо вместо более дорогостоящих экономических уступок, таких как более высокая заработная плата, лучшие льготы, более низкие цены. Иными словами, «жесты пробуждения могут успокоить либеральную политическую элиту, продвигая свои программы политики идентичности, гендерного плюрализма, трансгендеризма, мягких иммиграционных стандартов, городов-убежищ и т. д. В свою очередь, “проснувшиеся” корпорации надеются избежать более высоких налогов, ужесточения регулирования и антимонопольного законодательства»[546]. Здесь стоит вновь подчеркнуть, что это слова отнюдь не левого автора. Еще более радикальным является взгляд политического обозревателя, американского предпринимателя в области здравоохранения и технологий В. Рамасвами. Он стремится раскрыть двуликость «пробужденных» капиталистов, которые попытались воспользоваться левыми дискурсами себе в угоду: под видом добрых дел корпоративные элиты скрывают свои истинные намерения. К примеру, Nike пообещала выделить $40 млн на поддержку темнокожих в США. «Это последовало за широко освещаемой рекламой Nike с участием бывшего квотербека НФЛ Колина Каперника, который преклонил колено во время исполнения государственного гимна в знак протеста против социальной несправедливости. Это отвлекает от того, что Nike использует детский труд в потогонных мастерских в Юго-Восточной Азии и продает кроссовки за $200 темнокожим детям из городских районов, которые не могут позволить себе покупать книги для школы»[547].
По данным преимущественно из США (они экстраполируются и на большую часть современного Запада) мы наблюдаем феномен нового ценностного и классового раскола, который порождается не привычными экономическими факторами вроде извлечения прибавочной стоимости, а чем-то другим. Можно под этим «другим» подразумевать культуру. Но это будет неточной характеристикой. Экономика не исчезает, она трансформируется, увлекая за собой социально-классовую структуру. Все логично. Если будущее преимущественно за творчеством и производством «нематериальных» ценностей (идеи, концепции, произведения искусства и т. п.), оно также за яркими личностями, которые благодаря нетривиальной деятельности (ее можно по-разному оценивать) способны «производить» сами себя, притягивая больше внимания и распоряжаясь им как ресурсом. Разумеется, яркие творческие личности, скажем, из богемных районов Нью-Йорка, которые в центре внимания или стремятся к этому, вряд ли будут разделять те же ценности и представления о мире, что и простые трудящиеся или жители глубинки. Они подхватывают и продвигают постматериалистические и «прогрессивные» дискурсы. Их медийное доминирование свидетельствует об установлении господства новой классовой идеологии, которую, как мы убедились, готовы приветствовать далеко не все.
Это один из аспектов нового классового господства. По сути, пока мы лишь подчеркнули, что новая классовая идеология враждебна к уходящему в прошлое буржуазному миру, в котором занятным образом рабочий и капиталист стали ближе друг к другу. Этим классовое господство персоналиата не исчерпывается. Если мы движемся к новой антагонистической общественной формации, то должны быть и внутренние противоречия в рамках устанавливающихся общественных отношений.