Здесь мы встречаем относительно новый феномен: в свете «тихой революции» для очень многих людей правые становятся «левее левых». Не составит труда увидеть здесь то место, на которое смог надавить Д. Трамп. Капиталист и консерватор, сокративший налоги для богатых, нашел общий язык со многими бедными, которых перестали слышать их бывшие левые союзники. Правый оказался левее левых.
К данному умозаключению могут возникнуть закономерные вопросы. В конце концов, вплоть до своей смерти в 2021 году Р. Инглхарт не переставал активно осмыслять происходящее. В книге 2019 года «Культурная реакция» Инглхарт и Норрис представили свою версию событий. Подъем правого популизма был обусловлен тем, что люди, придерживающиеся традиционных ценностей (по факту утверждается, что они явные или скрытые расисты, ксенофобы, националисты, религиозные шовинисты, сексисты, гомофобы), почувствовали себя уязвимыми перед растущей долей постматериалистов, а также перед последствиями борьбы за реализацию постматериалистических ценностей (рост влияния ЛГБТ-сообщества[276], активная иммиграция, агрессивная «зеленая» политика демократов и т. д.).
В общем, это была преимущественно культурная «реакция», а экономика если и была фактором, то второстепенным. Однако, судя по статистике, которую приводят сами авторы, не видно, чтобы экономический фактор был незначительным. В их книге мы замечаем, что материалисты в 3,8 раза чаще голосовали за Трампа, чем за Клинтон, в то время как чистые постматериалисты в 14,3 раза чаще голосовали за Клинтон, чем за Трампа[277]. Также говорится, что Трамп набрал много голосов в общинах за пределами мегаполисов, сильно зависящих от обрабатывающей промышленности, особенно уязвимых перед конкуренцией со стороны китайского торгового импорта, такого как электроника и текстиль[278]. Как они заключают, те, кто считал, что экономика работает плохо, и те, кто чувствовал себя хуже, также с большей вероятностью поддержали Трампа. «В целом мы находим поддержку как теории экономического недовольства, так и теории культурной реакции. Они, кажется, усиливают друг друга, но культурная негативная реакция явно сыграла доминирующую роль в решении людей голосовать за Трампа или Клинтон»[279]. «Второстепенность» экономического фактора выводится Норрис и Инглхартом из того факта, что избиратели с годовым доходом менее $50 тыс. предпочли Клинтон Трампу, а избиратели с более высокими доходами отдали предпочтение республиканцу (например, согласно одному из экзитполов, 53 % людей с доходом ниже $30 тыс. отдали голоса Клинтон, в то время как только 41 % проголосовали за Трампа[280]).
Но здесь можно сместить акцент: целых 41 % беднейших людей проголосовали за капиталиста и республиканца Трампа. Тем более стоит учитывать, что среди беднейших (например, тех, кто живет на пособия) огромная доля расовых и других меньшинств, а также женщин, которые голосовали за Клинтон не столько «кошельком» (хотя именно демократы более щедры на всяческие пособия[281]), сколько по причине доминирования дискурсов политики идентичности (вернемся к этому далее). Также стоит обратить внимание на размытость категории «рабочий класс», к которой обращаются Норрис и Инглхарт. Они не проясняют, какие конкретно профессии были отнесены к этой категории. Как показывают тенденции последних лет, сегодня рабочим классом считают себя очень многие, но не факт, что они являются представителями промышленного рабочего класса, пострадавшими от деиндустриализации и глобализации.
N. B.! Н. Карнес и Н. Лупу, крупнейшие американские исследователи классового электорального поведения, приводят данные трех самых крупных панельных опросов: American National Election Studies (ANES), Cooperative Congressional Election Study (CCES), Views of the Electorate Research Survey (VOTER). Они показывают, что среди избирателей Д. Трампа в 2016 году белый рабочий класс составлял 31 % – ровно столько же, сколько у М. Ромни в 2012 году. По данным этих опросов, Трамп действительно получил большинство голосов белого рабочего класса[282]. Но то же самое сделали М. Ромни в 2012 году, Дж. Буш – младший в 2004 году, Дж. Буш – старший в 1988 году Р. Рейган в 1980 и 1984 годах. Поддержка белым рабочим классом республиканской партии – тренд последних сорока лет, в котором нет ничего специфического от Трампа. Напротив, в 2016 году такая поддержка перестала расти[283]. Тем не менее стоит заметить, что сохранение достаточно высокой доли белого рабочего класса в структуре электората – это уже достижение, ведь доля этой социальной прослойки среди населения США сокращается (доля белых достаточно быстро уменьшается: c 80 % в 1980 году до 58 % в 2020 году[284]). Более того, речь идет о том, что даже небольшие изменения в представительстве тех или иных социальных групп могут решить исход голосования. Дж. Уиден из Пенсильванского университета проанализировал данные CCES и пришел к выводу, что Трамп привлек на 12–14 % больше белых без 4-летнего высшего образования, чем Ромни, «оттянул кучу избирателей с обочины»[285]. Можно посмотреть и на данные General Social Survey, позволяющие оценить, какова доля голосовавших за Д. Трампа и Х. Клинтон в 2016 году среди тех, кто ассоциирует себя с категориями «низший класс» и «рабочий класс». В 2012 году за Б. Обаму голосовало 76 % тех, кто относил себя к lower class и 61 % представителей working class. В 2016 году наблюдается рекордный по своей динамике спад (судя по данным с 1965 года) поддержки кандидата-демократа со стороны этих групп: лишь 58 % (-18 %) lower class и 48 % (-13 %) working class[286].
Все это свидетельствует о том, что на Обаму многие бедные люди и представители рабочего класса возлагали большие надежды, которые так и не были оправданы. Анализ исследователей Стэнфордского университета Дж. Гриммера и У. Марбла – на материалах Cooperative Congressional Election Study (CCES), American National Election Studies (ANES) и имеющейся литературы по сравнению избирательных блоков на выборах 2012 и 2016 годов – продемонстрировал, что тезис о расовом консерватизме среди избирателей Трампа как о главной причине его победы на выборах 2016 года крайне спорен, поскольку значительные его успехи были достигнуты среди белых с умеренным отношением к расе и иммиграции[287]. Итоги голосования за Трампа улучшились больше всего среди колеблющихся избирателей: белых с низким социально-экономическим статусом, которые придерживаются умеренных политических взглядов[288].
Исследование политических пожертвований на основе базы данных Федеральной избирательной комиссии (FEC), проведенное в 2015 году[289], позволило выявить политические предпочтения людей разных профессий. Соотношение «демократы к республиканцам» среди оказывавших поддержку преимущественно республиканцам таково: шахтер – 10 к 90, нефтяник – 11 к 89, кровельщик – 19 к 81, подрядчик по механическому оборудованию – 19 к 81, лесоруб – 24 к 76, электротехнический подрядчик – 26 к 74, молочный фермер – 27 к 73, фермер – 29 к 71, водитель грузовика – 31 к 69, прораб – 32 к 68. Демократы пользовались популярностью у представителей следующих профессий: хореограф (100 к 0), дизайнер костюмов (100 к 0), телережиссер (98 к 2), книжный редактор (97 к 3), социолог (96 к 4), профессор истории (95 к 5), социальный работник (93 к 7), режиссер фильмов (92 к 8), грузчик (89 к 11), эколог (88 к 12), музыкальный продюсер (91 к 9), бармен (89 к 11), таксист (85 к 15), официант/официантка (80 к 20), бухгалтерский клерк (61 к 39), фабричный рабочий (56 к 44)[290]. Конечно, демократов поддерживали чаще те, кто относил себя к категории «фабричный рабочий», а также, к примеру, таксисты и официанты/официантки. Но последние две категории – представители сферы услуг, то есть речь идет не о тех людях, которые остались запертыми без какой-либо серьезной поддержки и надежды в своих неблагополучных городках, наиболее сильно пострадавших от деиндустриализации и неолиберализма. Если добавить к фабричным рабочим шахтеров, нефтяников, лесорубов и прочие типично «республиканские» рабочие профессии, то можно как минимум усомниться, что демократы пользуются поддержкой подавляющего большинства рабочего класса. При этом речь идет об исследовании 2015 года, основывающемся на данных, которые были актуальны до того, как Д. Трамп начал проводить свою популистскую «материалистическую» избирательную кампанию. Похожее исследование с анализом данных FEC было проведено организацией по поиску работы Zippia в 2022 году. Мы видим схожую картину, но теперь доля фабричных рабочих, поддерживающих демократов, стала меньше. В целом картина очевидна. Процентное соотношение поддержавших демократов и республиканцев таково: профессор истории – 94,1 и 5,9 %; редактор – 91,9 и 8,1; ученый – 88,4 и 11,6; музыкант – 86,6 и 13,4; артист – 85,9 и 14,1; разработчик ПО – 83,9 и 16,1, но фабричный рабочий – 52,5 и 47,5 %; дворник – 51,1 и 48,9; специалист по кузовному ремонту автомобилей – 47,8 и 52,2; слесарь – 47,1 и 52,9; бакалейщик – 46,9 и 53,1; строитель – 45,3 и 54,7; автомеханик – 41,9 и 58,1; полевой инженер – 41,5 и 58,5; сельский перевозчик – 39,5 и 60,5; путевой обходчик – 34,6 и 65,4; оператор установки – 32,5 и 67,5; каменщик – 24,8 и 75,2; кровельщик – 21,9 и 78,1; лесоруб – 13,6 и 86,4[291].
N. B.! Здесь могут возникнуть вопросы к неакадемическому статусу Verdant Labs (разработчик ПО) и Zippia. Однако отметим, что они лишь визуализировали открытую информацию. Наше доверие к представленным данным обусловлено тем, что более позднее исследование во многом повторило результаты первого. Более того, эти результаты воспроизводились также другими авторами и организациями. К примеру, соответствующий материал опубликован в газете Washington Post[292]. В 2020 году эксперты Bloomberg проанализировали данные[293] о взносах с онлайн-платформ пожертвований ActBlue и WinRed. Результаты аналогичны: наиболее «республиканские» профессии – владелец бизнеса, водитель, фермер, механик, водопроводчик. Среди самых «демократических» – профессор, продюсер, социальный работник, редактор и т. п. Есть также и академические исследования по отдельным группам профессий. Например, анализ политических пожертвований ученых[294] или обзор голосования представителей рабочего и креативного классов[295].
Те аспекты эволюции политической мысли и практики правых (здесь изучается опыт прежде всего США и Великобритании, хотя, как будет показано далее, аналогичные изменения наблюдаются в других западных странах[296] и нечто похожее можно отметить даже в России), о которых пойдет речь далее, не означают, что консерваторы и республиканцы неожиданно стали по-настоящему левыми. По большинству вопросов они все те же консерваторы, ценящие превыше всего традиционные ценности и придерживающиеся идеи рыночной свободы. Тем не менее в последнее время они стали все чаще поднимать вопросы, актуальные именно для немалой доли бедных и представителей рабочего класса. Далее мы посмотрим, как некоторые авторы (преимущественно левые, тяготеющие к ценностному материализму) оценивают современный постматериалистический левый мейнстрим. Затем по каждому из вопросов отдельно рассмотрим аргументы консерваторов, свидетельствующие об их не вполне правых взглядах.
1. Политика идентичности и забытые проблемы рабочего класса. П. Норрис и Р. Инглхарт пишут о «культурной реакции», желая показать, что успех республиканцев (или, к примеру, правых популистов в Европе) обусловлен, скорее, расизмом белых или культурным шовинизмом, нежели объективными экономическими проблемами. В этом смысле они находятся в левом тренде последних лет, в рамках которого политика идентичности с идеями «системного расизма», «системного угнетения», доминирования белых цисгендерных мужчин и пр. вытесняет любые другие концепции и идеи из левой политической мысли. Но разговоры о «привилегиях белых» могут вызывать закономерные вопросы у многих бедных представителей белого рабочего класса или «исчезающего среднего класса». В то время как мотивы белого рабочего класса часто отвергаются как расистские или ксенофобские, многие его представители, как показало исследование Дж. Уильямс, не видятся со своими семьями, лишь бы заработать на то относительно немногое, что у них есть. И они понимают, что живут не сильно лучше бедняков (среди них большое количество темнокожих и латиноамериканцев), которые практически не работают, но зато получают щедрые пособия[297].
Почему Трамп в 2016 году оказался «коммунистом» на фоне весомой части левых? Среди возможных объяснений игнорирование демократами[298] классовой проблематики. Для них права трансгендеров или темнокожих долгое время были наиболее важной темой. Как отмечает левый критик «расового редукционизма» Т. Рид, вместо того чтобы продвигать прогрессивную повестку дня, ориентированную на рабочий и средний классы, экономическое видение Обамы, как и Клинтона до него, разбило надежды многих трудящихся на то, «что они будут зарабатывать больше, чем мелочь на карманные расходы. В то время как члены профсоюзов выступали за Обаму в 2008 и 2012 годах, президент Обама мало чего сделал, чтобы заслужить их поддержку»[299]. О том, что левые не уделяют должного внимания проблемам рабочих, что тематика социально-экономического неравенства отошла на второй план в их дискурсах, пишут многие авторы[300]. Разумеется, некоторые левые политики, например Б. Сандерс, или интеллектуалы[301] все еще ставят в центр внимания экономику. Однако тот же Сандерс фактически испытал на себе все неприятные последствия травли со стороны левых, которые обвиняли его то в расизме и недостаточном внимании к «угнетению черных» (в ответ на скепсис относительно выплаты «репараций» темнокожим), то в шовинизме (в ответ на критику мер по увеличению числа гастарбайтеров).
Такой ситуацией не преминули воспользоваться консервативные оппоненты левых. К примеру, политический обозреватель Д. Д’Суза в книге «Соединенные Штаты социализма» пишет, что социалисты в значительной степени отказались от рабочего класса. Программа улучшения условий жизни простых граждан и рабочих превратилась в скоординированные усилия, направленные на то, чтобы эти самые граждане и рабочие «чувствовали себя нежеланными и демонизированными в их собственной стране». Социализм в Америке сегодня превратился «в черный против белого, женский против мужского, гомосексуальный и транссексуальный против гетеросексуального, а нелегалы против легальных иммигрантов и американских граждан. Типичный социалист сегодня – это не профсоюзный парень, который хочет более высокой заработной платы; это транссексуальная экофеминистка, которая марширует на митингах Антифа и Black Lives Matter[302] и бросает цементные блоки в своих политических оппонентов»[303].
В связи с этим может возникнуть вопрос: не является ли сама политика идентичности отчасти материалистической? К примеру, сторонники критической расовой теории часто видят причину бедности многих темнокожих в «системном расизме». Однако правые авторы отвечают подчас весьма убедительной критикой сомнительных (опирающихся на нефальсифицируемые допущения) левых дискурсов о якобы практически повсеместном расизме[304]. Скорее, политика идентичности способствует дезинтеграции рабочего класса, распаду его на многочисленные группы, объединенные теми или иными «конфликтующими» идентичностями. Поскольку левые все больше склоняются к постмодернистским спекуляциям[305] и видят «микроагрессию» или «системное угнетение» почти везде, «войны идентичностей» оказываются практически неразрешимыми. Как пишут консервативные критики политики идентичности Х. Плакроуз и Дж. Линдси[306], некоторые материалисты критиковали левых постмодернистов «за проведение нематериального и субъективного анализа дискурса, который обычно проводится в состоятельной академической среде, игнорируя при этом важные, широко распространенные материальные проблемы, особенно бедность»[307].
2. Космополитизм и иммиграция. Концепт «открытых границ» выражает один из центральных аспектов современного левого универсального гуманизма. Иммигрантов (как легальных, так и нелегальных) часто изображают жертвами глобального империализма. Левая этика призывает к отмене ограничений на иммиграцию[308]. Противников неконтролируемой иммиграции объявляют фанатиками или фашистами, а Иммиграционная и таможенная полиция США (ICE) становится одной из главных мишеней американских аболиционистов[309].
Как уже было отмечено, постматериалист – это тот, кто открыт миру и не приемлет национальных границ. Британский журналист и политический комментатор Д. Гудхарт (его трудно называть правым или консерватором, но его идеи важны для понимания сути соответствующего противоречия) придумал неплохую альтернативу классовой оптике: один из серьезных социальных расколов связан с противоречием между людьми, видящими мир откуда угодно (anywheres), и людьми, видящими его откуда-то (somewheres). Постматериалисты – это именно anywheres, то есть своеобразные «граждане мира», преодолевшие этнонационализм, проявляющие «универсальный гуманизм» и воспринимающие мир в идеалистическом ключе мультикультурализма. Anywheres приветствуют миграцию и даже считают, что гражданские права не должны давать никаких «привилегий». Они также часто приветствуют транснациональные организации и не имеют ничего против глобализации.
Правда, идеализм anywheres лукав, поскольку они находятся в выгодных условиях: образование позволяет им быть востребованными везде, поэтому если где-то возникнут проблемы, они быстро сменят свое местоположение, на что не всегда способны «укорененные» люди. Анализируя данные социологических исследований, Д. Гудхарт заключает, что большая группа жителей глобальной деревни находится в сфере высшего образования и среди творческих людей. Как он пишет, anywhere «обычно считает себя толерантным, социально осведомленным и прогрессивным, но ключевые составляющие мировоззрения anywhere – открытость, меритократия, автономия и принятие изменений – имеют тенденцию приносить пользу богатым и способным и с гораздо меньшей вероятностью принесут пользу тем, кто находится в нижней части спектра доходов и способностей, по крайней мере, в краткосрочной перспективе»[310]. Основная группа, которая проиграла в результате последней волны глобализации, – это бедные люди в богатых странах (в основном от деиндустриализации). Кроме того, существует проблема утечки мозгов из стран Центральной и Восточной Европы: «20 млн человек покинули Восточную Европу за последние двадцать пять лет, из них 80 % направились в страны Западной Европы. С 2011 по 2013 год Румыния «потеряла» почти треть своих врачей в других странах ЕС. Для некоторых стран это не просто утечка мозгов, а настоящий демографический кризис»[311]. Как справедливо замечает Гудхарт, правый популизм в современных западных странах стал чем-то вроде нового социализма. Почти все европейские популистские партии в настоящее время имеют подавляющее большинство избирателей из рабочего класса, и большинство из них проводят политику, которая может быть описана как государственническая/протекционистская[312]. Соответственно, раскол между anywheres и somewheres прямо повлиял на голосование по Брекситу, так как само это голосование коррелировало с классом: за «остаться» высказались 57 % представителей высших социальных классов, но только 36 % представителей «низов»[313].
Политолог из Университета Джорджа Мейсона Дж. Гест в книге 2016 года «Новое меньшинство. Белый рабочий класс в век иммиграции и неравенства» приводит примечательные результаты серии глубинных интервью с представителями рабочего класса в Янгстауне (США) и Восточном Лондоне (Великобритания). Как он показывает, жители депрессивных (процветавших в «допостиндустриальные» времена) районов, где активно растет численность иммигрантов, ощущают сильную утрату статуса, граничащую с аномией. Они считают, что живут в эпоху, когда левый и либеральный истеблишмент демонизирует белых, характеризуя их как угнетателей, и проводит политику в интересах меньшинств. «Прогрессивный» моральный нарратив характеризует бедных белых людей как антагонистов, цепляющихся за несправедливые преимущества прошлого. В «постиндустриальных» регионах Западной Европы и Северной Америки белые люди из рабочего класса чувствуют, что они были вытеснены из центра сознания своей страны к ее глубокой периферии. Их все чаще называют белым мусором, а в Великобритании само словосочетание «рабочий класс» подчас ассоциируется с уничижительным словом chavs, наиболее близким по значению русскому слову «гопники» (причем, если вернуться к проблематике главы I, сами представители данной страты подпитывают подобные ярлыки[314]).
Более того, представители рабочего класса чувствуют себя жертвами дискриминации: нередки случаи, когда социальная помощь предоставляется «цветным», лицам с «нетрадиционной» сексуальностью или трансгендерам, а не, скажем, белым многодетным матерям. Гест отмечает немаловажную деталь: в то время как различные «меньшинства» (хотя, согласно прогнозам, белые сами скоро станут меньшинством) могут формировать позитивные идентичности, способствующие укреплению групповой солидарности в борьбе за «социальную справедливость», подобные попытки укрепить «идентичность белых» рассматриваются как проявление «системного расизма». Данное обстоятельство – один из факторов классовой разобщенности белого рабочего класса, неспособности его представителей объединиться и отстаивать свои права. Профсоюзы и другие группы рабочего класса когда-то преодолевали разногласия для достижения профессиональных целей, но упадок этих организаций лишил рабочих возможности развития классового сознания. Как пишет Гест, рабочие «все чаще чувствуют себя вытесненными иммигрантами; не в материальном плане – белые из рабочего класса Баркинга и Дагенхэма всегда имели скромные средства и вряд ли ожидают, что это изменится, – а больше в позиционном плане. Присутствие иммигрантов ослабило гордость рабочего класса…»[315].
Правые авторы в последнее время довольно часто выступают с протекционистскими высказываниями (протекционистская позиция Д. Трампа и его симпатии к «необразованным людям» общеизвестны). Консервативный историк и обозреватель В. Хэнсон в книге «Умирающий гражданин» очень долго рассуждает об экономических проблемах граждан, пострадавших от глобализации. Причем в некоторых местах трудно узнать в авторе сторонника республиканской партии. «Возродилась, – пишет он, – древняя, но неосуществимая идея космополитизма, теперь движимая привилегированными утопистами, наделенными возможностью путешествовать по всему миру, финансами и коммуникациями XXI века. Они редко страдают от реальных последствий собственных непрактичных идей, учитывая, что их сила, богатство и влияние, порожденные американскими гражданами, в значительной степени освобождают их от обязанностей, которые так сильно ложатся на средний и низший классы – будь то чрезмерное регулирование экономики ради окружающей среды или принесение интересов американских рабочих в жертву иностранному коммерческому и торговому хищничеству. Его архитекторы сосредоточиваются на далеком и анонимном зарубежье, в меньшей степени на конкретных американцах поблизости – как будто теоретические рассуждения о таких проступках, как использование пластиковых пакетов или использование природного газа за границей, могут компенсировать неспособность решить проблемы бездомности в Америке, снижения заработной платы, эпидемии наркотиков и сокрушительных студенческих долгов»[316].
Левые постматериалисты называют правых, выступающих за ограничение[317] нелегальной иммиграции (стена на границе с Мексикой уже стала притчей во языцех), расистами и шовинистами, однако «открытые границы» далеко не всегда хороши для бедных людей без образования (о конкуренции на рынке труда речь пойдет далее). Более того, такие границы не способствуют тому, чтобы правительства увеличивали инвестиции в человеческий капитал. Зачем вкладываться в профессиональное образование, если можно импортировать нужную рабочую силу? Как замечает Д. Гудхарт, в Великобритании благодаря активной иммиграции работодатели смогли резко сократить свои учебные счета в последние годы и заменить местных подростков. «Государственный сектор также смог сократить бюджеты на обучение медсестер и нанять уже обученных медсестер из Португалии или Польши. Правительства и работодатели смогли отложить давно назревшую реформу инфраструктуры профессионально-технического обучения в Великобритании. <…> Между тем в районах с высокой иммиграцией граждане, выполняющие средне- и низкоквалифицированную работу, скорее всего, будут еще чаще чувствовать себя заменяемыми винтиками в экономической машине, поскольку они были вынуждены конкурировать с разного рода ”пришлыми“»[318]).
N. B.! Уже давно ведутся дискуссии о том, каков экономический эффект от иммиграции. Здесь показательна полемика в США. В 2017 году был опубликован скандальный отчет Федерации за американскую иммиграционную реформу (FAIR), согласно которому «общая годовая стоимость нелегальной иммиграции» составила $116 млрд. FAIR пришла к этому числу, вычитая уплаченные нелегальными иностранцами налоговые поступления – около $19 млрд, из общего экономического воздействия нелегальной миграции в $134,9 млрд. Этот отчет был раскритикован многими экспертами. Так, Институт Катона, американская частная исследовательская и просветительская организация либертарианского направления, выпустил свой «фактчекинг», где указал на то, что эксперты FAIR завышали данные о государственных издержках на мигрантов (например, учитывались траты на образование детей иммигрантов, рожденных в США, то есть автоматически уже становившихся гражданами)[319]. Так или иначе, даже учитывая преувеличения и преуменьшения в анализе FAIR, многие эксперты склонны отмечать, что государственные затраты (например, на предоставление неотложной медицинской помощи) на нелегальных мигрантов достаточно велики (до $50 млрд), что подтверждают данные независимых исследований[320]. Более того, с частью критики со стороны Института Катона можно не согласиться, например, где он утверждает, что неправомерно учитывать расходы на сам иммиграционный контроль (стоит ли его вовсе отменить?).
В чем, несомненно, правы критики, так это в том, что любой анализ социальных издержек на нелегальных иммигрантов должен быть дополнен изучением экономического вклада мигрантов в ВВП. Более аргументированный анализ экономических последствий иммиграции (как легальной, так и нелегальной) мы можем найти в книге 2016 года «Нам нужны рабочие: разгадка истории иммиграции»[321], написанной профессором Гарвардской школы Кеннеди Дж. Борхасом. Как он показывает, тенденции в области заработной платы за последние полвека свидетельствуют о том, что 10-процентное увеличение числа работников с определенным набором навыков снижает заработную плату этой группы по крайней мере на 3 %. Именно низкоквалифицированные американские рабочие, в том числе многие чернокожие и латиноамериканцы, больше всего пострадали от падения заработной платы. По оценке Борхаса, из-за иммиграции доходы особенно уязвимой группы сократились на $800–1500 в год.
Конечно, иммигранты вносят свой вклад в экономику, но в выигрыше остаются наиболее богатые. Дополнительные прибыли настолько велики, что экономический пирог, начисляемый всем жителям США, фактически растет. Как отмечает Борхас, «иммиграционный профицит» – чистое увеличение общего богатства коренного населения – составляет около $50 млрд в год. Но общее перераспределение богатства от местных проигравших к местным победителям составляет $0,5 трлн (!) в год. В одной из своих статей Борхас отмечает следующее: «Когда мы смотрим на общую ценность иммиграции, есть еще один осложняющий фактор: иммигранты получают государственную помощь по более высоким ставкам, чем коренные жители. Более высокая стоимость всех услуг, предоставляемых иммигрантам, и более низкие налоги, которые они платят (потому что у них более низкие доходы), неизбежно означают, что из года в год иммиграция создает финансовую дыру в размере не менее $50 млрд бремя, которое ложится на коренное население. К чему все это приводит? Фискальное бремя компенсирует выгоду от профицита иммиграции в размере $50 млрд, поэтому не слишком надуманно заключить, что иммиграция практически не повлияла на общее богатство коренных жителей. Вместо этого она изменила то, как поделен пирог, и проигравшие – низкоквалифицированные американские рабочие, которые конкурируют с иммигрантами, – ежегодно отправляют победителям чек на сумму около $500 млрд»[322].
Можно также обратиться к опыту конкретных людей и к тем повседневным проблемам, с которыми они сталкиваются. Ф. Кафаро провел множество интервью с американцами без высшего образования и пришел к выводу, что многие из них испытывают трудности из-за конкуренции с нелегальными мигрантами и дешевизны их рабочей силы[323]. Более того, сами иммигранты страдают от конкуренции с другими иммигрантами даже больше, чем коренные жители[324]. Распространение дешевой рабочей силы иммигрантов отчасти объясняет, почему в США очень долгое время реальные доходы наиболее бедных практически не росли: бедные соглашаются на любую зарплату, так как в противном случае их заместят иностранцами[325].
Консервативные авторы бьют в ту же цель. Д. Д’Суза, переходя на почти марксистский язык, отмечает, что раньше профсоюзы выступали против нелегальной иммиграции, так как импорт большого количества нелегалов, готовых работать за меньшие деньги, практически гарантирует снижение заработной платы местных рабочих. Он приводит все больше и больше цитат классиков марксизма, чтобы подчеркнуть, что сегодняшний рабочий класс подвергся идеальному шторму глобализации и аутсорсинга. Вновь становится трудно узнать в тексте именно автора-республиканца. «Я думаю, – пишет Д’Суза, – что Маркс был бы сбит с толку. Он подумал бы, что за левые хотят импортировать иностранных рабочих, чтобы подорвать переговорные позиции местных рабочих? Во всяком случае, это разделит рабочий класс. Он настроит иностранцев против коренных жителей, он заставит местных рабочих обвинять иностранцев – вместо класса капиталистов – в своих бедах, и это отложит, если не заблокирует, перспективы социалистической революции»[326].
Не всегда соответствуют идеалистическому «универсальному гуманизму» сами нелегальные мигранты. Критика негативных социальных последствий нелегальной миграции – излюбленный прием консервативных авторов. И это вполне может иметь спрос со стороны не самых богатых людей, чьи районы проживания рискуют оказаться пространством для мафиозных войн. Э. Скарри обращает внимание на деятельность банды Mara Salvatrucha (MS-13), состоящей преимущественно из нелегальных мигрантов из Мексики. Многие нелегальные мигранты в оплату за переправку через границу перевозят оружие, занимаются сбытом наркотиков или проституцией (члены MS-13 активно вовлекают в проституцию молодых американских девушек, попутно подсаживая их на наркотики). «Их закрытые поселки, – пишет Скарри о прогрессивных левых интеллектуалах и журналистах, – и многоэтажные жилые дома защищены от группировок нелегальных мигрантов, торговцев наркотиками и растлителей малолетних, проникающих через границу в обычные государственные школы и районы. Культурным фашистам все равно, что произойдет, когда самые бедные и больные люди Центральной Америки сбегут в США. Это не их проблема. Это ваше. А если вы не хотите с этим справиться, то это потому, что вы расист»[327]. Как замечает В. Хэнсон, в США насчитывается более 800 тыс. нелегалов с уголовным прошлым, почти 700 тыс. из них были осуждены за тяжкие преступления[328].
N. B.! Научные данные о влиянии иммиграции на преступность противоречивы. Исследования в европейских странах приводят к зачастую противоположным результатам: от свидетельств в пользу того, что иммигранты способствуют росту преступности, до утверждений, что они эту преступность даже снижают[329]. Такой разброс объясним разницей в методологии, а также в выборке стран. Очевидно, что всегда нужно иметь в виду, о каких мигрантах мы говорим. Это могут быть иммигранты из бедных стран с чуждой Западу культурой. Но могут быть и те же самые европейцы с достаточно развитым человеческим капиталом, но из более бедных стран вроде Румынии, Молдавии или Украины. Негативное влияние более очевидно в тех исследованиях, которые делали акцент именно на массовой иммиграции, причем из стран, где изначально уровень преступности высок, а социальные ценности сильно контрастируют с культурным климатом принимающей страны. К примеру, исследование Й. Адамсона, анализирующего данные за 2002–2017 годы, показало, что в Швеции[330] 58 % лиц, подозреваемых в совершении всех преступлений, это иммигранты. Что касается убийств, непредумышленных убийств и покушений на убийство, то этот показатель составляет 73 %. С незарегистрированными иммигрантами связано около 13 % преступлений[331]. Такой разительный контраст обусловлен как раз тем, что уровень преступности среди коренных жителей Швеции крайне низок[332]. В Дании, по которой имеются хорошие данные о преступности иммигрантов, аналогичная ситуация. Иммигранты и их потомки непропорционально представлены в обвинительных приговорах за насильственные преступления: 29 % приговоров выносятся именно иммигрантам, хотя их доля в населении – 14 %. При этом «незападные» (из Кувейта, Туниса, Ливана, Сомали и т. д.) иммигранты и их потомки составляют 8,9 % населения, но на них приходится 25,4 % обвинительных приговоров за насильственные преступления в стране[333].
Сомнительным представляется научный «консенсус», согласно которому в США мигранты совершают меньше преступлений, чем коренные жители. Во-первых, многие наблюдатели отмечают, что в США плохо ведется учет миграционного статуса преступников. И даже там, где он ведется, результаты исследований могут быть основаны на поверхностных данных. Так, больше всего доступной информации имеется по штату Техас, и там же достаточно много нелегальных мигрантов, в основном латиноамериканского происхождения. Сначала Институт Катона[334], а затем М. Лайт и его коллеги-социологи из Висконсинского университета в Мэдисоне обнаружили, что уровень арестов нелегальных иммигрантов за тяжкие преступления был значительно ниже, чем коренных жителей[335]. Однако позже выяснилось, что в этих исследованиях некорректно интерпретировались данные Департамента общественной безопасности Техаса (DPS). Когда людей арестовывают в Техасе, DPS отправляет их отпечатки пальцев в Федеральный департамент внутренней безопасности (DHS) для определения иммиграционного статуса. Нелегальные иммигранты, которые сталкивались с сотрудниками иммиграционной службы, например на границе или во время предыдущего ареста, будут идентифицированы DHS, а затем помечены как нелегалы в данных DPS. Однако иммиграционный статус значительной части иммигрантов, арестованных в Техасе, не может быть проверен этой системой, поскольку иммиграционные чиновники никогда с ними не сталкивались. Поэтому Департамент уголовного правосудия Техаса (DCJ) продолжает расследовать иммиграционный статус правонарушителей, пока они находятся в заключении. Исследование, которое учло этот фактор, показало, что нелегальные иммигранты в Техасе гораздо чаще осуждаются за такие преступления, как убийство, сексуализированное насилие и похищение людей, чем коренные жители[336]. Как бы то ни было (дискуссия между Институтом Катона и оппонирующим ему Центром иммиграционных исследований ведется на момент написания данных строк[337], и последний пока несколько более убедителен, хотя, скорее всего, истина находится где-то посередине[338]), причина, по которой граждане так чувствительны к преступлениям неграждан, может заключаться в чисто моральных требованиях к тем, кто расценивается в качестве гостя или кандидата на статус гражданина[339]. Они пока еще «не свои», а потому и вести себя должны «подобающим образом» (по другой логике, если одно преступление совершено нелегальным иностранцем, это одновременно много преступлений, потому что этот человек даже не должен был быть в стране[340]).
3. Экологические приоритеты. Один из главных признаков постматериалиста – озабоченность экологическими проблемами. Поскольку ему больше не нужно думать о хлебе насущном, он даже склонен стремиться к отрицанию материального, думая о негативных последствиях потребления. Собственно, экологическая тема уже давно ассоциируется с «левизной». По ту сторону баррикад – критики экологического алармизма и/или «отрицатели глобального потепления» (это не одно и то же), которых левые обвиняют чуть ли не в геноциде всего живого на Земле, ибо катастрофа настолько близка, что необходимы срочные меры: немедленный или очень скорый отказ от дешевого ископаемого топлива и огромные инвестиции в «зеленую» энергетику, инициативы вроде Green New Deal (GND) – Нового зеленого курса (см. подробнее – глава VI). Здесь мы бы хотели разбить повествование на два отрезка. Сначала стоит обратить внимание на дискуссионность многих тезисов, являющихся основой алармистских дискурсов[341]. В своей критике экологического алармизма скептики и просто ученые, предпочитающие объективно взвешивать все за и против, могут быть достаточно убедительными. А затем мы посмотрим, как этим пользуются правые авторы, подчеркивающие, насколько сильно «зеленые» инициативы расходятся с материальными интересами бедных.
Оснований сомневаться в климатическом алармизме достаточно. С. Кунин, американский физик-теоретик, бывший директор Центра городских наук и прогресса в Нью-Йоркском университете, заместитель министра по науке Министерства энергетики в администрации Б. Обамы, в книге «Неопределенность. Что наука о климате говорит нам, чего не знает и почему это важно», приводя результаты эмпирических наблюдений, пытается разоблачить многие мифы об изменении климата. Среди отмеченного им выделим следующее (сразу подчеркнем, что некоторые пункты остаются дискуссионными):
• волны тепла в США сейчас не более распространены, чем в 1900 году, самые высокие температуры не повышались последние пятьдесят лет;
• за последнее столетие люди не оказали заметного влияния на ураганы[342];
• ледяной щит Гренландии сегодня сокращается не быстрее, чем восемьдесят лет назад;
• чистое экономическое воздействие антропогенного изменения климата будет минимальным по крайней мере до конца этого столетия;
• несмотря на то что с 1950 года антропогенное воздействие увеличилось почти в пять раз, а земной шар немного потеплел, самые суровые погодные явления остаются в пределах прежней изменчивости;
• растительный и животный мир процветал в изобилии во времена, когда уровень CO2 был в пять или десять раз выше, чем сегодня;
• средняя самая холодная температура года явно повысилась с 1900 года, но средняя самая теплая температура почти не изменилась за последние шестьдесят лет и сегодня примерно такая же, какой была в 1900 году;
• уровень смертности, связанной с погодой, резко снизился за последние сто лет, даже когда земной шар потеплел на 1,2 °C; сегодня он примерно в восемьдесят раз ниже, чем столетие назад;
• увеличение концентрации углекислого газа стало важным фактором повышения урожайности, поскольку оно повышает скорость фотосинтеза и изменяет физиологию растений;
• воздействие глобального потепления на США невелико: очень сильное потепление на 5 °C в конце века уменьшит экономику США на 4 % (но рост как таковой продолжится);
• только для стабилизации антропогенного воздействия на климат потребуется, чтобы к 2075 году глобальные ежегодные выбросы CO2 на душу населения упали до уровня менее одной тонны, что сопоставимо с сегодняшними выбросами таких стран, как Гаити, Йемен и Малави;
• перед развивающимся миром стоит множество гораздо более неотложных проблем, включая адекватное энергоснабжение, транспорт, жилье, проблемы общественного здравоохранения, такие как чистая вода и санитария, а также образование, не говоря уже о восстановлении после COVID-19[343].
Б. Ломборг, президент Копенгагенского центра консенсуса и бывший директор датского правительственного Института экологической оценки (EAI), в книге «Ложная тревога» подсчитывает, насколько большим может быть ущерб от отчаянных попыток уменьшить темпы глобального потепления. По его мнению, одержимость изменением климата означает, что сейчас «мы переходим от растраты миллиардов долларов на неэффективную политику к растрате триллионов. В то же время мы игнорируем все больше и больше насущных и вполне поддающихся решению мировых проблем»[344]. Исследователь утверждает, ссылаясь на экономические модели, что цена изменения климата к концу века, если ничего не будет предпринято, составит около 3,6 % мирового ВВП. Сюда входят все негативные воздействия: не только увеличение затрат из-за более сильных штормов, но и рост количества смертей от волн жары и потери водно-болотных угодий в связи с повышением уровня моря. Это означает, что к 2100 году доходы могут увеличиться не на 450, а «только» на 434 %: «Это определенно проблема. Но это явно не катастрофа»[345]. Далее он отмечает, что богатым легче выступать за высокие налоги на энергию (читай: быть постматериалистом – это недешево). Более того, финансовые выгоды от климатической политики (например, субсидии, предоставляемые домовладельцам на установку солнечных панелей, утепление дома или вождение электрокаров) в подавляющем большинстве случаев достаются самым богатым. Напротив, борьба с бедностью могла бы параллельно способствовать решению многих вопросов[346]. Так, одной из самых смертоносных экологических проблем на сегодня является загрязнение воздуха внутри помещений, обусловленное тем, что беднейшие 2,8 млрд человек в мире вынуждены готовить и обогревать свои дома, сжигая грязное топливо: дрова, навоз и картон[347]. Вместо решения этих проблем левые постматериалисты думают преимущественно о сокращении темпов экономического роста и эмиссии CO2. По оценкам Ломборга, если Евросоюз реально выполнит свои климатические обещания на 2050 год, он один в конечном счете будет тратить суммы, превышающие все его текущие расходы на образование, здравоохранение, жилье, оборону, полицию и суды[348].
В принципе, сегодня все больше ученых и общественных деятелей обращают внимание на изъяны экологического алармизма. К примеру, М. Шелленбергер, бывший экологический активист и демократ (ныне занимающий нейтральную позицию), а также соучредитель центра экологических исследований «Институт прорыва», написал книгу «Апокалипсис никогда не наступит: почему экологический алармизм вредит всем нам», в которой утверждает, что изменение климата не является экзистенциальной угрозой, которую изображают в популярных СМИ[349]. Он утверждает, что технологические инновации, если в них активно вкладываться, решат экологические проблемы. В этом он согласен с Б. Ломборгом: есть огромное множество способов бороться с негативными последствиями глобального потепления, не занимаясь агрессивной «ограничительной» политикой: от активных инвестиций в науку (например, технологии управляемого термоядерного синтеза) до строительства дамб, препятствующих затоплению городов. Шелленбергер также приводит ряд примечательных фактов и прогнозов:
• урожайность значительно возрастет при самых разных сценариях изменения климата; сегодня человечество производит достаточно еды для 10 млрд человек, что составляет 25-процентный излишек; производство продуктов питания может увеличиться даже при повышении температуры на 4–5 °C по сравнению с доиндустриальным уровнем;
• политика в области изменения климата с большей вероятностью нанесет ущерб производству продуктов питания и усугубит бедность в сельских районах, чем само изменение климата;
• масштабные лесные пожары обычно вызываются не жарой, а накоплением древесной биомассы (и это происходит как раз из-за редкости пожаров, которые тушат люди);
• выбросы углерода в развитых странах снижаются уже более десяти лет (в основном благодаря переходу с угля на природный газ и атомную энергию);
• растения Амазонки потребляют около 60 % производимого ими кислорода; остальные 40 % потребляют микробы, которые разлагают биомассу тропических лесов;
• с 1998 по 2015 год в мире произошло колоссальное 25-процентное сокращение ежегодной площади выгорания лесов, в основном благодаря экономическому росту;
• во всем мире рост новых деревьев превысил потерю деревьев за последние тридцать пять лет на площади, равной площади Техаса и Аляски, вместе взятых[350];
• в Калифорнии запрет пластиковых пакетов привел к использованию большего количества бумажных пакетов и других более толстых пакетов, что увеличило выбросы углерода из-за большего количества энергии, необходимой для их производства; биопластики, в том числе целлюлоза, так же долговечны, как пластмассы, изготовленные из нефтепродуктов;
• за последние три столетия в Европе появилось больше новых видов растений, чем было задокументировано как вымершие за этот же период;
• реальная угроза для горилл и других диких животных – это не экономический рост и ископаемое топливо, а бедность и древесное топливо;
• чтобы люди перестали использовать дрова и уголь в качестве топлива, им потребуется доступ к сжиженному нефтяному газу и дешевому электричеству;
• города, растущие в результате индустриализации и экономического роста, концентрируют человеческое население и оставляют большую часть сельской местности дикой природе;
• сотни миллионов лошадей, крупного рогатого скота, волов и других животных все еще используются в качестве тягловой силы для сельского хозяйства в Азии, Африке и Латинской Америке; отсутствие необходимости выращивать пищу, чтобы накормить их, может освободить значительные площади земли для вымирающих видов;
• ядерная энергия является самым безопасным способом производства надежного электричества;
• солнечные панели часто содержат свинец и другие токсичные химические вещества;
• стоимость возобновляемых источников энергии для потребителей была ошеломляюще высокой; возобновляемые источники энергии способствовали росту цен на электроэнергию в Германии на 50 % с 2007 года. В 2019 году они были там на 45 % выше, чем в среднем по Европе[351];
• если Соединенные Штаты попытаются производить энергию, которую они используют, из возобновляемых источников, потребуется от 25 до 50 % их земли; напротив, сегодняшняя энергетическая система требует всего 0,5 %[352].
По мнению Шелленбергера, лицемерно и неэтично требовать, чтобы бедные страны шли по более дорогому и, следовательно, более медленному «зеленому» пути к процветанию, чем Запад. Хотя и развитым странам «зеленый» алармизм наносит вред. К примеру, солнечным и ветряным электростанциям по всему миру требуется в среднем в 300–400 раз больше земли, чем природному газу или атомным электростанциям для производства такого же количества энергии. Солнечная энергия не очень благоприятна для Земли, так как панели требуют в 17 раз больше материалов в виде цемента, стекла, бетона и стали, чем атомные электростанции, и создают более чем в 200 раз больше отходов[353]. Тезисы Шелленбергера сильно контрастируют со многими левыми и «прогрессивными» дискурсами. Так, американский философ Дж. Батлер, осуждая системное насилие, пишет: «…иногда возникает и заразное чувство откровенного удовлетворения от садизма, которое мы, например, наблюдали в действиях против чернокожих сообществ в США, когда невооруженных черных людей, бежавших от полиции, расстреливали с такой легкостью и моральной безнаказанностью, как будто они были добычей на охоте. И такое удовлетворение присутствует в аргументах против борьбы с изменением климата, упрямо выдвигаемых теми, кто понимает, что если они признают реальность этого изменения, то им придется ограничить экспансию промышленности и рыночной экономики»[354]. Здесь примечательно сравнение полицейского насилия со скепсисом по (в том числе) отношению к экологическому алармизму (что, повторим, не есть то же самое, что отрицание изменения климата). Получается, что одна социальная группа должна иметь право на ненасилие, но миллионы людей, отапливающих свои дома дровами или навозом, вполне можно лишить «экспансии промышленности», которая, по сути, и есть реальный путь преодоления нищеты и бедности.
N. B.! С. Кунин, Б. Ломборг и М. Шелленбергер не единственные исследователи, отрицающие не столько изменение климата, сколько панику вокруг этого изменения[355]. Разумеется, многие данные и оценки в науке о климате имеют дискуссионный характер, и все сказанное выше не означает, что «отрицатели алармизма» однозначно правы или что противоположной стороне совершенно нечем ответить (дискуссионность означает, на наш взгляд, что обе стороны имеют убедительные доводы и аргументы при отсутствии надежных предсказательных моделей и слишком большой сложности объекта, о котором идет речь, что порождает различные интерпретации, оценки и т. п.). Но сама такая дискуссионность (именно в научном, а не активистском или политическом сообществе) заставляет как минимум задуматься об оправданности выбора тех или иных способов борьбы с экологическими проблемами (нужно ли нам больше ветряков, занимающих огромные площади и убивающих птиц, или больше атомных[356] электростанций?) или об их в большей степени ценностной, а не научной обусловленности. Здесь нужно также быть внимательным к самому ходу дискуссии. К примеру, книгу С. Кунина «Неопределенность…» почти сразу раскритиковал ряд экологов. Как указали критики, тезис Кунина о том, что ледяной щит Гренландии сегодня сокращается не быстрее, чем восемьдесят лет назад, крайне спорен, и некоторые данные его опровергают. Были и претензии к тому, что Кунин занимается черрипикингом[357], собирая доказательства в поддержку своих тезисов, но игнорируя другие[358]. Стоит заметить, что Кунин неоднократно на критику отвечал[359], в частности в дополненном издании «Не определенности» (2024)[360]. Кроме того, видно, что критики сами занимаются искажением позиции Кунина, определяя его как отрицателя изменения климата или как человека, призывающего бездействовать. Можно согласиться с одним из критиков, который также указал на спорность тезиса о темпах таяния ледников Гренландии, но не стал спорить с главным посылом книги: «Я полностью согласен с замечанием Кунина о том, что политика, направленная на замедление изменения климата или обращение его вспять, вероятно, потерпит неудачу. Затраты на эти правительственные планы действий могут не оправдать климатические выгоды в долгосрочной перспективе. Я также согласен с тем, что сложные энергетические системы и модели поведения человека вряд ли изменятся так быстро, как это необходимо, даже если деньги не будут проблемой. Он также прав в том, что многие активистские движения, по крайней мере, так же нереалистичны, как и большинство правительственных политик»[361]. Иными словами, даже если люди вроде Кунина и ошибаются (полностью или частично) в оценке последствий изменения климата, все еще остается актуальным вопрос о средствах лечения болезни[362]. Если лекарство наносит или потенциально может нанести урон больший, чем сама болезнь, причем наиболее бедным, то можно пытаться искать альтернативные решения[363].
На этой интеллектуальной почве процветают дискурсы правых, консерваторов и республиканцев, которые почти в каждой книге затрагивают тему «зеленой левизны». Поскольку здесь нам уже нужны не столько сами аргументы, сколько политический оттенок дискурсов, можно привести несколько цитат, чтобы понять, почему правые бывают левее левых. М. Морано, один из главных консервативных климатических скептиков, в книге «Зеленое мошенничество» регулярно подчеркивает цену грандиозных инициатив вроде GND: это «повлияет на бедных, заставив их платить более высокую долю своего дохода за энергию, которая будет стоить намного дороже и будет менее надежной, с регулярными отключениями, подобными тем, которые они уже испытывают в “зеленой” Калифорнии»[364]. В. Хэнсон присоединяется к критике радикальной «зеленой» энергетики в Калифорнии, обращая внимание на затратные экологические программы, при том что более одной пятой жителей живут за чертой бедности[365]. Он также критикует недофинансирование строительства дорог и мостов. Проект высокоскоростной железной дороги потерпел многомиллиардный перерасход средств, а соседняя автомагистраль оставалась в ветхом состоянии и по большинству показателей была самой опасной главной магистралью в стране[366]. Наконец, как он отмечает, если бы штат просто использовал свои первоначальные ассигнования на высокоскоростную железную дорогу в размере $10 млрд на строительство трех крупных плотин, важных для Калифорнийского водного проекта, у калифорнийцев могло бы быть значительно больше критически важной воды. «В любом случае новая ортодоксальность, согласно которой плотины и водохранилища представляют собой шрамы на природном ландшафте, оказывающие пагубное воздействие на реки и ручьи, по-прежнему не меняет того, что 30 млн калифорнийцев живут в естественных условиях пустыни. Они просто не могут ни работать, ни жить без огромного импорта воды из северной трети штата и горного хребта Сьерра-Невада»[367].
Д. Нуньес в книге «Обратный отсчет до социализма» также обращается к этой теме, говоря об интересах простых людей. Как он пишет, в течение многих десятилетий эта сложная ирригационная система, включающая насосные сооружения, станции, акведуки, трубопроводы и пр., была в центре внимания радикальных экологов, «которые хотят отодвинуть фермеров в сторону и вернуть землю в естественное состояние пустыни. Это характерно для экологического экстремизма социалистов, главная цель которого – установить контроль над населением»[368]. Резко протрамповский консервативный юрист, писатель и радиоведущий М. Левин посвящает экологической проблематике большую часть книги «Американский марксизм», где утверждает, что текущая климатическая политика бессмысленно и серьезно подрывает экономическую систему, подвергая опасности жизни людей в странах, лишенных доступа к надежной электроэнергии. Он часто ссылается на исследования и приводит статистические данные, чтобы продемонстрировать, насколько сильный урон нанесут материальному благосостоянию рядовых граждан инициативы «зеленых». «Согласно модели Heritage Energy, – пишет Левин, – от налогов и регулирования выбросов углерода к 2040 году можно ожидать следующего: сокращения более 1,4 млн рабочих мест; общей потери дохода в размере более $40 тыс. на семью из четырех человек; совокупной потери валового внутреннего продукта более чем на $3,9 трлн; увеличения расходов на электроэнергию в домохозяйствах в среднем примерно на 12–14 %. Несомненно, эти прогнозы значительно недооценивают стоимость энергетических компонентов GND. Как отмечается в разделе “Часто задаваемые вопросы” Окасио-Кортес[369], углеродный налог – лишь один из многих инструментов политики, которые сторонники GND надеются внедрить»[370]. Консерватор Д. Горовиц в книге «Враг внутри» также отмечает (хотя об этом говорят почти все правые), что сокращение промышленных выбросов мало повлияет на снижение эмиссии CO2, поскольку главный вклад в загрязнение окружающей среды сегодня вносят Китай и Индия, а Соединенные Штаты (благодаря активной замене угля природным газом) резко сократили свой углеродный след[371].
4. Прочее. Правые теоретики подчас убедительно показывают, насколько неоднозначными могут быть инициативы левых для благосостояния простых граждан. Американская политическая активистка и консервативная публицистка К. Оуэнс, к примеру, считает, что самая большая проблема для темнокожего сообщества в США – это не расизм, неравенство, отсутствие доступа к качественному здравоохранению или тем более изменение климата, а нехватка отцов в семье. Она утверждает, что радикализированный феминизм одновременно выхолащивает и криминализирует мужчин. Пособия способствуют распаду семьи[372] и не стимулируют темнокожих мужчин к активизации деятельности. «Самое большое бремя, которое ложится на темнокожих, – пишет она, – это то, что 75 % темнокожих детей воспитываются без отцов. И с этим связаны все другие социальные негативные последствия: преступность, неспособность экономически конкурировать, большая вероятность быть арестованным – вот проблема номер один, с которой сталкивается темнокожее сообщество»[373]. Так, в 1963 году 72 % небелых семей были скреплены официальным браком и жили вместе. К 2017 году эта цифра зеркально изменилась: только 27 %[374]. Д. Горовиц также замечает, что распад семейных ценностей в темнокожем сообществе является важнейшей «ловушкой бедности»: 70 % темнокожих детей рождаются вне брака «благодаря системе социального обеспечения, навязанной демократами американской бедноте, которая урезает социальные пособия для домов, где присутствует отец»[375]. Экономист Т. Соуэлл приводит примечательный факт: уровень бедности женатых темнокожих не только ниже, чем у темнокожих в целом, но в некоторые годы также был ниже, чем у белых в целом. «Например, в 2016 году уровень бедности для черных составлял 22 %, для белых – 11 %, а для черных супружеских пар – 7,5 %»[376].
Перечислять все побочные эффекты левых инициатив, которые могут быть причинами нищеты или неудобств для не самых богатых граждан (или восприниматься так теми, к кому обращаются консервативные авторы), можно довольно долго (даже крах рынка ипотечного кредитования в 2007 году в США был отчасти вызван левой «прогрессивной» политикой[377]). Возьмем два примера. Когда весной и летом 2020 года бушевали протесты, организованные движением Black Lives Matter[378] в ответ на «убийство»[379] полицией преступника-рецидивиста Дж. Флойда, простым предпринимателям и их работникам был нанесен ощутимый материальный ущерб. Примечательно, что некоторые левые авторы не просто оправдывают «лутинг», но всецело призывают к нему как к действенному методу перераспределения богатства в «неравноправном обществе». Как написано в книге В. Остервейл «В защиту грабежей», «мародерство представляет собой материальный способ, с помощью которого беспорядки и протесты помогают обществу: предоставляя людям возможность решить некоторые из насущных проблем бедности и создавая пространство, позволяющее свободно воспроизводить свою жизнь, а не делать это посредством наемного труда»[380]. Мы уже говорили, что статистические данные не согласуются с утверждениями активистов о повсеместном расизме в американской полиции[381], а стремление «отменить полицию» и «избавиться от тюрем» не лучшим образом отразилось на общественном порядке в США[382]. Как отмечает американский консервативный политический обозреватель, телеведущий и блогер Б. Шапиро, полицейские, понимая, что даже надлежащий арест, если он будет произведен белым офицером против чернокожего подозреваемого, может привести к крестовому походу СМИ против них и их департаментов, прекратили активную деятельность: «В результате в 2020 году умерли тысячи американцев, которые просто не умерли бы в 2019 году»[383].
Другая достаточно болезненная тема – рост стоимости высшего образования в США, что является огромной проблемой для многих молодых американцев, вынужденных долгое время выплачивать студенческие кредиты. Но среди многих факторов дороговизны образования можно найти колоссальные траты на различных «тренеров по разнообразию» (эффективность которых сомнительна[384]) и администраторов, следящих за проведением «прогрессивной» политики. В. Рамасвами утверждает, что с 1987 по 2012 год в секторе высшего образования появилось более полумиллиона администраторов. Если бы количество администраторов в университетских городках оставалось в пропорциональном соотношении стабильным с 1976 года, их было бы на 537 317 человек меньше, чем сегодня, что позволило бы университетам сэкономить $30,5 млрд в год и сократить стоимость обучения студентов на 20 %[385].
Это, вновь отметим, лишь несколько примеров того, как правые акцентируют внимание на возможных негативных последствиях левой постматериалистической политики для граждан, испытывающих самые обычные материальные трудности. Их гораздо больше[386]: от экологического активизма, мешающего инвестировать туда, где есть острая нехватка рабочих мест, до высокомерного отношения левых интеллектуалов, политиков и прочих «прогрессивных» деятелей к проблемам необразованных жителей сельской глубинки вроде тех, кого пренебрежительно именуют реднеками. Из относительно недавнего – приветствие некоторыми экологическими активистами ковидных ограничений как часть более масштабного призыва к постоянному изменению промышленного и экономического поведения после COVID-19, на что тоже язвительно реагировали правые комментаторы.
N. B.! Сделаем небольшую ремарку. С приходом к власти Дж. Байдена в США демократы немного «полевели»[387]. Видимо, имеет место своеобразная «прививка» от популизма Б. Сандерса и Д. Трампа. Еще одним важным обстоятельством стала пандемия COVID-19, которая попросту вынудила сделать политический дискурс демократов более «материалистическим». К примеру, в начале 2021 года в рамках Плана спасения Америки президента Байдена (около $2 трлн) расширилась программа налоговых льгот на детей и выплачивался ежемесячный чек почти каждой семье с детьми. Семьи получали до $300 на ребенка каждый месяц в зависимости от возраста ребенка и дохода семьи без каких-либо условий. Это уменьшило масштабы отсутствия продовольственной безопасности и финансовых трудностей. Уровень детской бедности, измеряемый с учетом пособий и налогов, сократился почти вдвое – до 5,2 %[388]. Правда, в щедрой раздаче денег Байден не был первооткрывателем. При Трампе также выделялись сопоставимые суммы из бюджета на спасение экономики, в том числе путем безвозмездной раздачи денег. Нужно учитывать, что все дорогостоящие социальные инициативы Байдена временны, то есть их эффект мгновенно прекращается, как только денежная река пересыхает. К примеру, всего за год (с 2021 по 2022 год), уровень бедности в Америке вновь вырос почти на 5 процентных пунктов – с 7,8 до 12,4 %. Уровень детской бедности увеличился более чем в два раза: с 5,2 до тех же 12,4 % (Бюро переписи населения). Более того, социальные программы, особенно без привязки к требованию трудоустройства, способствуют инфляции. Доходы среднего класса с поправкой на инфляцию также официально упали почти на $2000 с тех пор, как Байден пришел к власти (причем средние доходы домохозяйств при Трампе не снизились, а выросли на $6000)[389]. В результате вмешалась Федеральная резервная система, спланировав один из самых агрессивных циклов повышения ставок. Хотя повышение процентных ставок с почти нуля до более чем 5 % охладило экономику, это также означало, что покупка дома стала наименее доступной за последние сорок лет. Растущая инфляция также ослабила энтузиазм некоторых членов Демократической партии по поводу других инициатив системы социальной защиты, вынудив Байдена отказаться от планов по расширению доступного ухода за детьми и введению оплачиваемых отпусков.
Не только социальные программы без требований к трудоустройству способствовали инфляции и косвенно – итоговому снижению благосостояния весомой доли бедных американцев. Его «зеленые» инициативы, иммиграционная политика, а также поддерживаемый им вооруженный конфликт на территории Украины не могли способствовать улучшению материального положения простых жителей страны. Так, эксперты указывают на то, что летом 2023 года президент усиливает свои нападки на производство энергии: Белый дом отменил аренду нефтегазовых месторождений на сотнях тысяч акров в Арктическом национальном заповеднике дикой природы (ANWR) на Аляске и распространил защиту от будущего бурения на многие другие территории. В июле того же года Белый дом ввел более высокие ставки роялти по аренде и увеличил более чем в десять раз стоимость облигаций, которые компании должны выплатить перед началом бурения. Когда Байден вступил в должность, средняя цена обычного бензина составляла $2,39 за галлон; а в августе 2023 года она составляла $3,80 – почти на 60 % выше[390].
В иммиграционной политике действия и риторика Байдена воспринимались как «приглашение»[391]: миллионы людей с сомнительным «человеческим капиталом» устремились к границе. Агенты пограничной службы не справлялись[392] с нагрузкой и не могли должным образом проверять ввозимые грузы, что обернулось ростом объемов «импорта» наркотиков (особенно фентанила)[393]. Миллионы принятых людей легли ощутимым бременем на бюджеты разных уровней. К примеру, только в Нью-Йорке, по словам его мэра, расходы на содержание мигрантов составят $12 млрд к лету 2025 года ($4 млрд ежегодно в течение трех лет при общем бюджете в $107 млрд)[394]. В январе 2024 года сообщалось, что власти Денвера предупредили о возможном сокращении бюджетов городских департаментов на 15 %, чтобы справиться с огромными издержками продолжающегося кризиса, связанного с иммигрантами[395]. Даже отдаленный от южных границ Чикаго столкнулся с бюджетными проблемами: мэр Брэндон Джонсон объявил в сентябре 2023 года, что город сталкивается с прогнозируемым дефицитом бюджета в $538 млн на 2024 год. При этом, согласно бюджетным прогнозам, опубликованным администрацией Джонсона, записи показывают, что по меньшей мере $200 млн дефицита обусловлены расходами на специальные проекты, которые включают в себя уход за вновь прибывшими в город Чикаго[396].
В контексте вышесказанного не стоит удивляться низким электоральным рейтингам Байдена. Поэтому на момент написания заключительных строк данной книги (октябрь 2024 г.) преемница Байдена К. Харрис, борясь за президентское кресло с Д. Трампом, вынуждена в каких-то вопросах проявлять сдержанность. Как минимум она стала осторожнее относиться к теме иммиграции и выступает против запрета фрекинга. В своем стремлении заручиться поддержкой рабочего класса она пытается быть еще более левой (в экономическом смысле), чем Байден. Например, она предлагает расширить Medicare, помочь семьям покрыть расходы на уход за детьми, а также считает необходимым выплачивать по $25 тыс.[397] тем, кто приобретает жилье в первый раз[398]. Правда, как отмечают эксперты накануне выборов, Харрис слишком сильно сконцентрировалась на рассуждениях о Трампе как угрозе демократии, что, согласно опросам, не является тем, что хотят слышать представители рабочего класса (для них важнее экономические вопросы)[399].
Более того, для простых жителей глубинки власть демократов уже ассоциируется с ростом цен и инфляцией. Культурные противоречия, способствующие расколу нации на враждующие фракции, также никуда не исчезли. Как и осознание того, кто непосредственно был причастен, скажем, к миграционному кризису[400]. При этом «экономика возможностей» Харрис вряд ли является нацеленной именно на «синих воротничков». В конце концов, для последних важна прежде всего работа и чувство гордости, которое эта работа дает. Неудивительно, что Трамп, акцентирующий внимание на рабочих местах, развитии американской промышленности и протекционизме, продолжает пользоваться значительной поддержкой рабочего класса, а, по некоторым данным, эта поддержка растет. Так, опрос Центра политики рабочего класса (CWCP)/YouGov, проведенный в период с 24 сентября по 2 октября 2024 года в Пенсильвании, показал, что среди работников физического труда 55,9 % отдают предпочтение Трампу и только 36,2 % – Харрис. Даже среди действующих и бывших членов профсоюзов Трамп лидирует с 47,1 % голосов по сравнению с 43,2 % у Харрис[401]. Возможно, на контрасте с современными левыми правые все еще в каких-то вопросах левее левых.
Что значит быть левым? Сегодня существует множество систем классификации политических позиций, идеологий и партий или политических спектров, но деление на левых и правых является наиболее простым и удобным. В зависимости от ситуации данная дихотомия приобретает разные коннотации, но смысл достаточно прост. Левые стремятся к изменению сложившегося порядка и принципиальному прогрессивному обновлению общества. Это реформисты, прогрессисты, коммунисты, «зеленые», социал-демократы, социалисты, синдикалисты, социал-либералы, демократические социалисты, левые либертарианцы, анархисты и т. д. Правые, в зависимости от ситуации, поддерживают сложившийся порядок или стремятся к сохранению или упрочению традиций и апеллируют к национальным «корням» или расе. Это консерваторы, реакционеры, неоконсерваторы, националисты, монархисты, теократы, фашисты и т. п. Понятно, что данная дихотомия (всегда условная и расплывчатая) актуальна только в том случае, если мы знаем общий контекст. Если в центре внимания находится современный неолиберальный капитализм, то смысл политической «левизны» заключается именно в антикапиталистических устремлениях разной степени радикальности и принципиальности. Именно поэтому в обыденной речи и даже в академических дискуссиях слово «левые» стало ассоциироваться с набором ценностей, так или иначе вдохновляемых идеями коммунизма, а точнее – бесклассового общества, в котором все острые социальные проблемы и конфликты будут разрешены или минимизированы.
Но такая понятийная конфигурация может вводить в заблуждение. Некоторые теоретики постиндустриального и информационного общества[402] активно оспаривали марксистскую идею о том, что капитализм есть последняя классовая общественно-экономическая система. Можно дискутировать о том, насколько их тезисы оказались убедительными и оправдавшими все предсказания, но оснований сомневаться в идее бесклассового посткапитализма становится все больше, тем более если учесть вышесказанное о постматериализме. Ошибочное представление, что между левыми есть или может быть что-то значимо общее сегодня, обусловлено тем, что они борются за «равенство» и «справедливость». Это довольно примечательно, учитывая историю появления самой дихотомии. Правые и левые возникли в 1789 году во французском парламенте, где было три объединения, представители которых занимали соответствующие места: в правом крыле располагались депутаты, хотевшие сохранить монархический строй, в центре находились колеблющиеся республиканцы, а слева устроились якобинцы – сторонники радикальных революционных действий, стремившиеся к фундаментальным переменам. Данные фундаментальные перемены известны – развитие буржуазных общественных отношений, приправленных девизом «свобода, равенство, братство». Все те же общие абстрактные цели, что и сегодня, с такой же противоречивой перспективой для подавляющего большинства населения.
Вполне возможно, что история повторяется. Первоначально левые были именно теми, кто (идеологически) представляют новый передовой класс, интересы которого (в глубине своей) противоречат интересам всех остальных классов[403]. Капиталисты и буржуазные идеологи стремились к свободе и равенству, но это не мешало им огораживать крестьянские наделы, превращая самих крестьян в батраков и бесправных рабочих. Поэтому не стоит удивляться, что сегодня представители «уходящего» рабочего класса часто имеют больше общего с правыми популистами или консерваторами. Для них они левее левых, так как вместе с ними находятся в одной тонущей лодке.
Все сказанное выше не означает, что правые критики левых постматериалистов по-настоящему левые. Они все те же консерваторы, выступающие за свободный рынок и ненавидящие марксизм и саму идею коммунизма. Это также не означает, что современные левые на Западе, даже те, кто больше всего соответствует нашему собирательному образу постматериалиста, совсем не говорят об экономических проблемах. Напротив, разговоры о всеобщем бесплатном образовании, о необходимости строительства недорогого государственного жилья, о потребности в доступных медицинских услугах «от колыбели до могилы» или, скажем, о повышении минимальной заработной платы ведутся повсеместно среди американских левых[404]. Такие разговоры, правда, если говорить о США, мало походят на реальные попытки выйти за пределы капитализма и больше напоминают стремление сделать «хотя бы как в Европе». Более того, все предложения, которые могли бы заинтересовать тех, кто испытывает реальные экономические трудности, постоянно разбавляются очень противоречивыми рассуждениями о «системном расизме», «открытых границах», необходимости «отменить полицию» или приближающейся экологической катастрофе, что только отталкивает потенциальных сторонников левых и дезориентирует.
Причина, по которой правые стали для очень многих левее левых, заключается в том, что посткапиталистические общественные отношения, по всей видимости, возникают не в результате борьбы за социально-экономическое равенство, а в результате деактуализации материалистической проблематики для людей, достигших состояния экзистенциальной безопасности. Отсюда диссонансы и расхождения интересов постматериалистов с интересами очень многих бедных: материалисты и постматериалисты живут в разных реальностях, испытывают разные трудности, являются, быть может, представителями совсем разных общественно-экономических формаций. Этот разрыв постоянно увеличивается, и мы непрерывно наблюдаем его проявления. Что важнее – повысить топливные налоги с целью заботы об окружающей среде, как это было во Франции, или прежде всего думать о бедных рабочих, пользующихся личным транспортом (речь идет о событиях, предшествовавших протестам «желтых жилетов»)? Что важнее – думать прежде всего о своих гражданах или об абстрактной свободе на Украине (речь идет о многократно подорожавших коммунальных услугах в Европе и взлетевших до небес ценах на топливо[405])?
Конфликт между материалистами и левыми постматериалистами в скрытом виде наблюдается и в России. Здесь можно обратить внимание на популярность так называемых красных путинистов[406] среди представителей рабочего класса и жителей российской глубинки и крайнюю непопулярность левых, решивших объединиться с движением А. Навального[407] в январе 2020 года. Часть российских марксистов де-факто превратилась в сторонников действующего президента (например, экономист В. Г. Колташов и философ А. А. Коряковцев), хотя политика и убеждения В. В. Путина никогда не ассоциировались с марксизмом и коммунизмом. В России его сторонники являются во многом аналогами тех правых на Западе, оказавшихся левее левых: защиту национальных интересов и материальные интересы простых граждан, которым помогает «популизм» (а нередко реальные меры социальной поддержки) российской бюрократии, они ставят выше абстрактных западных «демократических» ценностей, которые уже однажды поставили страну на грань гибели. Д. Гудхарт замечает: «…мы могли бы пережить глобальное восстановление интересов somewheres – людей из провинциальных городов и сельской местности, которые голосовали за Трампа и за Брексит. Это происходит и в других местах, как недавно заметил Фрэнсис Фукуяма: “Путин остается непопулярным среди более образованных избирателей в крупных городах, таких как Санкт-Петербург и Москва, но имеет огромную базу поддержки в остальной части страны”»[408].
Целью данной главы не было продемонстрировать, что правые, оказавшиеся левее левых, являются «настоящими» левыми и что вся правда на их стороне. Скорее, в данном контексте следует задуматься, кого стоило бы называть левыми, а кого – правыми (и вообще, актуальна ли эта дихотомия). Левые – это современные постматериалисты, ставшие де-факто новой элитой и, как мы увидели, не замечающие многие материальные проблемы вытесненных на обочину жизни людей? Или все же главная цель левых – достижение такого состояния, когда думать о гражданских правах и экологическом благополучии, не испытывая при этом голода или нехватки элементарных благ цивилизации, могли бы все без исключения?