Классическая марксистская модель классовой структуры капиталистического общества подразумевает господство тех, кто владеет средствами производства. Причем не просто средствами производства, а капиталом как самовозрастающей стоимостью. Господство, разумеется, здесь не означает, что буржуа всевластны или находятся в некоем сговоре с целью всецелого подавления эксплуатируемых классов. Однако они имеют ряд серьезных «структурных» преимуществ, позволяющих им определять общее направление движения общественного организма, превращая свое классовое сознание в насаждаемый всюду «здравый смысл», а также постоянно расширяя свое непосредственное политическое, социальное и прочее влияние путем укрепления экономического могущества.

Классическое марксистское представление о революции, которая приводит к новой прогрессивной стадии развития человечества (коммунизму), можно свести к простой схеме: эксплуатируемый класс рабочих, наиболее уязвимый с социально-экономической точки зрения (если не считать выключенных из общественного производства люмпенов), низвергает господствующий класс буржуазии путем демократических реформ или прямой политической революции. Только так может произойти переход от «царства необходимости» к «царству свободы». Суть коммунизма заключается в том, что люди должны перестать нуждаться в самом необходимом, и только тогда они станут по-настоящему свободными. В таком состоянии их не будет заботить повседневная борьба за существование, вынуждающая видеть в других средство, а не цель. Свобода от необходимости представляет собой свободу от экономики[237], которая позволяет индивиду посвятить свою жизнь «нематериальному»: духовному развитию себя и других, творчеству, заботе о природе, самореализации.

Однако данный сценарий – только один из возможных путей к «царству свободы» и, соответственно, посткапитализму. Его можно условно обозначить как «хороший». Существует и «плохой» путь – это постепенное расширение «доступа» к «царству свободы», но далеко не для всех.

Как будет показано далее, сегодня наблюдается скорее второй вариант становления посткапиталистического общества. По историческим меркам беспрецедентная часть общества освобождается от жестких «цепей нужды», что вызывает качественные социокультурные преобразования. Люди все чаще занимаются духовным развитием, творчеством, самореализацией, оставаясь субъектами капиталистического мира лишь в меру необходимости (например, заработать на жизнь, но исключительно в той степени, чтобы освободить время под деятельность по-настоящему «ценную»). Такому переходу способствовало множество факторов, но основная причина заключается в том, что общий прогресс улучшает качество жизни, позволяя минимизировать время пребывания в капиталистическом мире труда, зарабатывания денег и консьюмеристского благополучия. Можно трактовать эту трансформацию как благо, нечто вроде «капиталистического пути к коммунизму». В конце концов, нет ничего плохого в том, что люди постепенно становятся свободнее в материальном смысле и могут посвящать все больше времени творчеству, саморазвитию, гражданской деятельности и другой активности, не обремененной тяжелыми трудовыми обязательствами.

Проблема заключается в приоритетах. В ситуации «экзистенциальной безопасности» люди перестают мыслить в классовых категориях – их начинают волновать вопросы, не связанные с выживанием. Но решение подобных вопросов требует серьезных материальных ресурсов. В них остро нуждается другая часть населения, которая по-прежнему живет в капиталистической реальности, ежедневно добывая средства к существованию. Иными словами, мировоззрение таких постматериалистов весьма специфично: а) их постепенно перестает заботить социально-экономическая проблематика как таковая; б) их взгляды становятся наивными и идеалистическими, актуальными только для их собственной безопасной среды, но не для тех, кто более уязвим в экономическом смысле; в) они фокусируются на решении тех проблем, которые, по их мнению, вызваны потреблением и экономическим ростом, а это часто противоречит интересам наиболее уязвимых в социально-экономическом смысле. Сложность данного расклада состоит в том, что постматериалисты действительно в каком-то смысле являются антикапиталистами. Однако на все это можно посмотреть по-другому. Что, если интересы постматериалистических левых довольно часто идут вразрез с интересами старых, материалистических левых? Что, если постматериалисты – представители новых элит, а переход к посткапитализму вовсе не означает торжества эгалитаризма? Такая постановка вопроса приводит нас к гипотезе о том, что современный идейный раскол между левыми больше похож на раскол между правыми и левыми, но уже применительно к другой, посткапиталистической реальности.

* * *

Не нужно отдельно эмпирически обосновывать то, что мы наблюдаем реализацию именно условно «плохого» сценария. Многое уже сделал знаменитый социолог Р. Инглхарт. В книге 1977 года The Silent Revolution («Тихая революция») он показал, что беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности послевоенной эпохи привел к смещению ценностей западного общества из поколения в поколение: от преобладания материалистических ценностей к преобладанию ценностей постматериалистических. Под материализмом Инглхарт понимает систему ценностей, связанную со стремлением к удовлетворению материальных потребностей (таких как безопасность, средства к существованию и кров) и акцентом на материальную роскошь. Постматериализм, соответственно, означает упор на защиту окружающей среды, сексуальную либерализацию, борьбу за права человека, гендерное равенство, космополитизм и уважение прав гомосексуалов, иммигрантов, инвалидов и этнических/расовых меньшинств. Люди, иными словами, перешли от того, чтобы уделять первостепенное внимание экономической и физической безопасности и соблюдению групповых норм, к усилению внимания к самовыражению и личной свободе[238].

С момента первых публикаций о «тихой революции» накопился значительный массив эмпирических данных, подтверждавших гипотезу Инглхарта[239]. Сам социолог руководил проектом World Values Survey, в рамках которого были проведены репрезентативные опросы более чем в ста странах, где проживает 90 % населения мира. Первая волна опросов была осуществлена в 1981 году, а уже седьмая завершена в 2022 году. В одной из последних работ, написанных Инглхартом в соавторстве с П. Норрис, анализируются данные кросс-темпоральных социологических исследований. Ученые отмечают, что тенденция к росту постматериалистических ценностей не останавливается, даже несмотря на частые помехи[240] в виде экономических кризисов: представители молодых поколений все чаще отвечают, что они более терпимы к «нетрадиционной» сексуальности, что они ценят свободу, мультикультурализм и разнообразие больше, чем традиционные нормы и ценности, что проблема загрязнения окружающей среды гораздо важнее, чем экономический рост, а космополитизм они предпочитают национализму[241].

N. B.! Почему традиционные ценности ассоциируются с материализмом? Логика здесь такова: семья играла важную роль в эпоху экономической нужды: муж выступал в роли добытчика, а дети были своеобразной «инвестицией» в будущее, потенциальной семейной «рабочей силой». Семья потеряла свою привлекательность и стала для многих препятствием на пути самовыражения, когда: а) появилась альтернатива инвестициям в детей в виде социального государства; б) когда сами эти инвестиции стали слишком затратными и выросла вероятность того, что они себя не окупят в старости.

Сам Р. Инглхарт с оптимизмом смотрел на «тихую революцию»: расширение постматериалистических ценностей якобы укрепляет гражданскую культуру и способствует развитию демократии[242]. В конце концов, акцент на самореализации, свободе, разнообразии может быть хорош сам по себе, тем более это неизбежное следствие процессов модернизации, в результате которых общество становится более открытым, толерантным, свободным. Однако такой оптимизм небесспорен. Так, примечателен тот факт, что «тихая революция» совпала с началом доминирования неолиберализма. Пока новые левые и гражданские активисты боролись за разнообразие и инклюзивность, социально-экономическое неравенство неуклонно росло. Здесь можно также задуматься, насколько глубока постматериалистичность постматериалистических ценностей: насколько те, кто говорит, что придерживается ценностей самоактуализации, свободы или разнообразия, соответствуют образам самоотверженных граждан, способных жертвовать чем-то ради других[243]. Но для нас важнее иная проблема: постматериализм, как правило, не нейтрален, а враждебен по отношению к материализму. Иными словами, обычно интересы постматериалистов противоречат интересам материалистов.

N. B.! Одно из распространенных возражений относительно тезиса о противоречивости интересов материалистов и постматериалистов заключается в следующем: самовыражение может обретать разные формы. Одной из основных, по Инглхарту, является гражданское участие, решение общественных проблем. Разве круг этих общественных проблем сводится исключительно к экологии, борьбе за права гомосексуалов и этнических меньшинств? Почему бы не считать таким гражданским самовыражением, например, борьбу с бедностью и инициативы поддержки бездомных, безработных, борьбу за снижение цен на образование, медицинские услуги? Стоит отметить, что это вполне возможно, но не противоречит нашему общему тезису (в конце концов, Ф. Энгельс был представителем буржуазии и коммунистом одновременно). То есть вряд ли само по себе наличие людей, чья самореализация связана с борьбой за, скажем, права трудящихся, социологически значимо, так как речь идет именно о больших ценностных сдвигах. «Ось самовыражения» у Инглхарта содержит следующие элементы: респондент отдает приоритет самовыражению и качеству жизни, а не экономической и физической безопасности (это важно!); респондент описывает себя как очень счастливого; гомосексуализм, по его мнению, оправдан; он подписал или подпишет петицию; респондент не думает, что нужно быть очень осторожным в доверии к людям. В то же время ценности выживания подчеркивают следующее: мужчины становятся лучшими политическими лидерами, чем женщины; респондент недоволен финансовым положением своего домохозяйства; женщина должна иметь детей, чтобы быть удовлетворенной; респондент отвергает иностранцев, гомосексуалов и людей со СПИДом в качестве соседей; респондент выступает за то, чтобы уделять большее внимание развитию технологий; респондент не перерабатывал вещи для защиты окружающей среды; респондент не присутствовал на собрании и не подписал петицию о защите окружающей среды; при поиске работы хороший доход и безопасная работа важнее, чем чувство выполненного долга и работа с людьми, которые вам нравятся; респондент в целом благосклонно относится к государственной собственности на бизнес и промышленность; ребенку нужен дом с матерью и отцом, чтобы расти счастливо; респондент не описывает собственное здоровье как очень хорошее; нужно всегда любить и уважать своих родителей, независимо от их поведения; когда рабочих мест не хватает, мужчины имеют больше прав на работу, чем женщины; респондент не имеет большого свободного выбора или контроля над своей жизнью; воображение не является одной из самых важных вещей, которым нужно научить ребенка. Иными словами, по этим меркам вряд ли можно понять, являются ли постматериалисты действительно заинтересованными в активизме в пользу рабочего класса. Напротив, мы видим, что именно материалистам свойственно благосклонно относиться к государственной собственности на бизнес и промышленность. Это можно косвенно понять и как приветствие welfare state, в то время как ценности постматериалистов по большому счету либеральны.

Каков собирательный (но не универсальный, так как возможны исключения) образ человека, придерживающегося постматериалистических ценностей и удовлетворяющего соответствующей классификации в исследованиях Р. Инглхарта? Это человек, которого редко интересуют вопросы добывания средств к существованию. Периодически он может испытывать те или иные экономические трудности, но они некритичны и не занимают все его время. Он больше занят делами, ассоциируемыми, грубо говоря, с антиматериалистичностью (например, аскетизм ученых и художников или искусство, «подлинность» которого определяется некоммерческими мотивами созидательной деятельности). Поскольку экзистенциальная безопасность обеспечена, он часто задумывается, как сделать этот мир лучше. Он может быть осведомлен об экономическом неравенстве или существовании огромного количества бедных, но эти вопросы он считает не такими актуальными, как сексизм, расизм или трансфобия. Он также сильно обеспокоен глобальным потеплением и считает, что необходимо принимать жесткие меры для сокращения темпов экономического роста (post-growth) и объемов потребления. Поскольку постматериалист обычно хорошо образован, он имеет в некотором смысле идеалистические представления о мире. Если к этому добавить, что его навыки и умения, скорее всего, востребованы в современной глобализированной креативной экономике, он с большой вероятностью будет космополитом, то есть будет выступать за отмену национальных барьеров, общечеловеческие идеалы свободы перемещения, открытости, мультикультурализма. Это отнюдь не весь образ, но уже здесь можно разглядеть основания для антагонизма между постматериалистами и материалистами. Если одних не сильно интересуют проблемы поддержания экономического роста, то для других экономика имеет первостепенное значение; если одни желают сократить эмиссию CO₂, то другие страдают от сокращения рабочих мест в добывающей промышленности и от роста цен на энергию в результате «зеленых» инициатив; если для одних терпимость, мультикультурализм и открытые границы – это идеал просвещенного человечества, то для других – это ужас конкуренции за рабочие места, обусловленной низкооплачиваемой рабочей силой мигрантов.

* * *

Именно постматериалисты составляют большую часть новых элит. Историю возникновения и постепенного возвышения «постбуржуазных» элит резонно представить не как процесс разрыва с прошлым, а как медленный эволюционный отбор, в рамках которого старые капиталистические элиты частично «мутировали», что способствовало видовым изменениям («синтез элит»). Американский социолог Д. Белл ассоциировал закат капитализма с возвышением класса образованных профессионалов в условиях постиндустриального общества. Он считал, что будущее отнюдь не за капиталистами как собственниками средств производства (владельцами «физического капитала»), а за наиболее образованными и компетентными меритократическими или технократическими элитами[244]. Прогноз ученого оказался верным: сегодня многие авторы изучают проблему меритократического характера современных элит и указывают, что наиболее богатыми все чаще становятся не капиталисты, а «исключительные» наемные работники.

Например, процесс финансиализации знаменуется постепенным отходом от классической социальной структуры капиталистического общества. Власть в современных корпорациях, как правило, принадлежит не непосредственно владельцам капитала, а менеджерам, формально являющимся наемными работниками. Как отмечает профессор Йельской школы права Д. Марковиц, несмотря на распространенные жалобы на то, что капитал все больше доминирует в экономической жизни, от двух третей до трех четвертей этого увеличения фактически происходит за счет роста доходов элитной образованной рабочей силы. Более того, рост экономического неравенства в основном обусловлен не различиями между трудовыми доходами и доходами от капитала, а, скорее, растущей разницей между доходами представителей среднего класса и доходами наиболее бедных и уязвимых слоев населения[245]. «Низшим» же классам (в том числе пре-кариату[246]) работы достается все меньше, а в структуре их доходов начинает преобладать рента в виде социальных пособий и прочих выгод от льгот, доступа к общественным благам и пр.[247]

Примечательно, что Белл был склонен критиковать марксизм, так как он считал, что посткапитализм приведет лишь к смене элит при радикальном неравенстве талантов (автор позаимствовал эту идею из известной антиутопии М. Янга «Возвышение меритократии» (1958)). В дальнейшем разные теоретики развивали данное направление мысли. Посыл оставался неизменным – постбуржуазность не означает обязательного эгалитаризма и социального равенства. К примеру, в начале 2000-х годов американский экономист Р. Флорида разработал теорию «креативного класса», представители которого занимаются творческим «трудом», однако сохраняют статус передовой, элитной социальной прослойки (хотя внутри этого класса есть свои победители и проигравшие)[248].

По мере становления информационных и постиндустриальных обществ и соответствующей реконфигурации элит наблюдались широкие ценностные сдвиги, которые больше всего затронули именно представителей элитных прослоек. Послевоенный экономический рост, развитие институтов государства всеобщего благосостояния и научно-технический прогресс позволили обеспечить «экзистенциальную безопасность» для большей части развитого мира. Наиболее преуспевающей части человечества все меньше приходилось думать о средствах к существованию, все больше они интересовались самореализацией, самовыражением, гражданскими правами и свободами, окружающей средой.

С одной стороны, весомая часть общества по-прежнему страдает от острой экономической нужды. С другой стороны, растет прослойка постматериалистов, для которых куда приоритетнее иные проблемы. Они составляют преобладающую часть новых элит, так как образованные и творческие люди больше ценят свободу и социальное разнообразие, новые возможности самовыражения. Ловушка заключается в том, что политические дискурсы постматериалистов легко мимикрируют под левый идейный проект: капитализм можно обвинять не только в материальной бедности рабочего класса, но и в системном («культурном») угнетении (расизме, сексизме и т. д.), загрязнении природы, антропоцентризме и других проблемах. Соответственно, сегодня часто встречаются попытки сконструировать интерсекциональную версию марксизма (см. выше). В данном контексте следует задать вопрос о том, в какой очередности следует решать проблемы, порожденные капитализмом, и как расставлять приоритеты в этом процессе.

* * *

Противоречия стали очевидны еще на заре постматериализма. Как показывает в своей книге «Долгий ‘68» британский историк Р. Вайнен, «контркультурные» протесты «новых левых», базу которых составляли молодежь и студенты, сильно контрастировали с профсоюзной борьбой рабочего класса. Простые работяги сильно расходились в своих интересах с молодыми представителями среднего класса, хорошо знакомыми с трудами классиков неомарксизма. «Люди 68-го» занимались вопросами, которые не вовлекали их в прямые конфликты с капитализмом – расовыми, гендерными, экологическими. «Несмотря на рассуждения об интересах пролетариата, – пишет Вайнен, – многие из лидеров 68-го все-таки принадлежали к среднему классу. Кроме того, важными особенностями 1980-х годов стали, с одной стороны, успех левых из среднего класса, которые сосредоточились на культурной проблематике, и одновременно поражение левых из рабочего класса, которые ориентировались на социальные требования»[249]. Приведенное замечание остается актуальным и сегодня. Многие исследователи пишут о том, что современные левые круги слишком мало уделяют внимания категории класса, отвлекая политическое внимание общественности на «культурные» вопросы вроде «системного угнетения» (расизм, сексизм, эйджизм, эйблизм и пр.)[250].

«Прогрессивная» часть общества переносит политическое внимание в область постматериального, вытесняя вопросы бедности и социально-экономического неравенства на второй план. Следовательно, интересы постматериалистов вступают в прямое столкновение с интересами «материалистов». Как будет показано далее, соответствующая ситуация встречается часто. Если индивид сыт, не испытывает нужды в элементарных благах, образован и востребован в условиях глобальной экономики, ему гораздо проще занимать аскетическую антибуржуазную позицию (например, критикуя консьюмеризм в рамках борьбы с глобальным потеплением). Он также более открыт для новых (относительно «старой» левой повестки) и экспериментальных, но достаточно рискованных с экономической и политической точек зрения явлений: привлечение беженцев и трудовых мигрантов в страну, максимизация культурного и религиозного разнообразия и др.

Исследование политической жизни элитных пригородов Бостона (расположены рядом с «Шоссе 128») в 1960–1980-х годах, проведенное профессором истории Л. Гейсмер, продемонстрировало проблемы постматериалистической «тихой революции». В них (Лексингтон, Ньютон и др.) обитал тот самый «образованный» и «креативный» класс. Его представители работали в высокотехнологичных отраслях и университетах вроде Кембриджа и Массачусетского технологического института. Они преимущественно разделяли прогрессивные ценности антирасизма, феминизма, защиты окружающей среды и др.

Однако, как показывает Л. Гейсмер, постматериализм и антибуржуазность новых элит постоянно оборачивались ограниченностью и слепотой по отношению к более фундаментальным проблемам, порождающим бедность. Так, жители пригородов озаботились вопросом расовой сегрегации в школах: в пригородных учебных заведениях качество образования лучше, чем в бедных районах Бостона с большой концентрацией темнокожего населения. Тем не менее принятые ими меры ограничивались выделением небольшой квоты для темнокожих в пригородных школах, которые финансировались не из местного бюджета. Детей перевозили из Бостона на автобусах. Более радикальные предложения, например строительство недорогого жилья для семей темнокожих, встретили протест местных жителей, которые беспокоились о возможном снижении стоимости своих домов – в США количество темнокожих в районе обратно пропорционально коррелирует со стоимостью недвижимости. Любые предложения, которые могли бы реально расширить доступ бедных к инфраструктуре пригородов, постоянно блокировались. Подчас такие отказы оправдывали экологической повесткой: под предлогом защиты окружающей среды муниципалитеты выкупали открытые пространства для новых парковых зон, что способствовало дальнейшему росту цен на пригородную недвижимость и, соответственно, сегрегации. Борьба за гражданские права ограничивалась терапевтическими, а не системными мерами (попытки преодолеть «стереотипы», убеждая риелторов разрешить продажу домов отдельным состоятельным чернокожим, и др.)[251].

Кейс пригородов «Шоссе 128» показателен в контексте происходящего сегодня в больших масштабах. Однако с тех пор левые постматериалистические дискурсы стали более радикальными и «более марксистскими».

* * *

Американский экономист Т. Веблен в книге «Теория праздного класса» (1899) описывал феномен демонстративного потребления. Оно присуще буржуазному классу, ведущему праздный образ жизни. Представители этой группы способны демонстрировать свой статус с помощью «бесполезных» дорогих вещей и изысканных манер. Именно денежный капитал или покупательная способность были определяющими факторами для вступления в класс «праздных»[252]. Как считал Веблен, социальные механизмы в основе статусных иерархий с праздным классом во главе возникли достаточно давно – они не порождены одним лишь капитализмом. Многие «непроизводительные» сферы деятельности элит считались крайне почетными до капитализма: война, спорт, охота. Их ассоциировали с честью, благопристойностью, незапятнанностью тяжелым или рутинным трудом.

Может ли у посткапиталистического общества быть свой «праздный класс» или его аналог? Сегодня многие исследователи выстраивают концепции, которые либо очень похожи на концепцию Веблена, либо напрямую на нее ссылаются. Однако они описывают уже не буржуазию. Американский журналист Д. Брукс в 2000 году предложил термин «бобо» (буржуазная богема). В этой социальной прослойке можно увидеть прямое воплощение постматериализма «образованного класса». Сдержанность и материализм старых буржуазных элит постепенно заменялись богемным самовыражением, стремлением разрушить любые препятствия перед свободной творческой личностью («жизнь как сплошная аспирантура»). Буржуазное накопительство, в свою очередь, замещается постоянной тратой денег на новые впечатления, а бизнес превращается в процесс раскрытия своего потенциала с целью изменения мира[253].

Сегодня можно сделать вывод, что «бобо» была промежуточным социальным образованием, «мостом» между буржуазией и новыми элитами. Американская исследовательница Э. Каррид-Халкетт через 17 лет после Брукса выделила уже амбициозный (aspirational) класс. «Бобо» пытались примирить свои нематериалистические и контркультурные ценности с вновь обретенным богатством, что приводило к дорогостоящим потребительским привычкам (добродетельно потратить $25 тыс. на ванную комнату, но вульгарно платить $15 тыс. за аудиосистему и широкоэкранный телевизор). Представители амбициозного класса, который состоит в основном из образованных элит, дистанцируются от обычных материальных благ не потому, что их не устраивает богатство, а из-за того, что они не считают материальные блага четким сигналом статуса. «Именно стремление членов амбициозного класса приобретать знания и использовать эту информацию для формирования социально и экологически сознательных ценностей отличает их от всех остальных, что приводит к тому, что помидор ценой в $2, выращенный на семейной ферме, является более символически весомым, нежели белый Range Rover», – пишет автор[254]. Материальные ценности стали слишком доступными для широких слоев населения. Они уже не сигнализируют об уровне благополучия, который принципиально недоступен низшим слоям. Дорогую машину или одежду можно купить в кредит или приобрести подделку, трудно отличимую от оригинала. Гораздо сложнее обрести ценности, требующие высокого уровня образования или соответствующего культурного развития.

Новые элиты демонстрируют статус, обеспечивая качественное образование своим детям или высвобождая время для саморазвития посредством «невидимых» благ вроде найма домработниц. Еще сильнее их выделяет гражданская позиция, которая состоит из набора постматериалистических приоритетов: от борьбы за гражданские права «угнетенных» до экологической «просвещенности». Можно заметить среди представителей амбициозного класса большую часть «культурных» марксистов или сторонников синтеза интерсекциональности и марксизма (например, различные левые «критические теории» активно распространяются в университетских кампусах[255]).

Тем не менее речь по-прежнему идет об элитах – людях, чье материальное положение остается привилегированным. Э. Каррид-Халкетт замечает, что «левизна» амбициозного класса может способствовать прогрессивным изменениям (например, добродетельные покупки экопродуктов), однако она также способна порождать огромное количество проблем. Так, через свой тонкий и «незаметный» выбор того, как тратить, как себя вести и что ценить, представители амбициозного класса укрепляют особое социокультурное (и часто экономическое) положение своих детей, формируя наследственную «касту» и оставляя всех остальных в стороне. Их уверенность в своих решениях и кажущаяся заслуженность собственного социального положения позволяет представителям этой прослойки не обращать внимания на возрастающее вокруг них экономическое неравенство.

Левая сознательность амбициозного класса в чем-то схожа с прогрессивностью жителей «Шоссе 128» 1960–1980-х годов. Она точно так же оторвана от реалий наиболее бедных слоев населения. Представители этого класса покупают более дорогие продукты в «зеленых» магазинах вроде Whole Foods, где продают мясо с «гуманных» ферм или клубнику без пестицидов. Однако сами по себе такие магазины – это символы джентрификации, вытесняющей бедняков из «прогрессивных» районов по причине роста стоимости аренды. Общественное сознание, в котором продукты Whole Foods (и на фермерских рынках) обладают большей ценностью, чем обычные, придает удовлетворению личных желаний и идентичности более высокую значимость, чем коллективным действиям для решения более крупных социальных проблем. Левые антиглобалистские ценности амбициозного класса могут быть прогрессивными, если рассматривать их с позиций справедливой торговли, локализма и антиэксплуатации. Тем не менее, как отмечает Э. Каррид-Халкетт, есть нечто «наивное в их антииндустриальном и антиглобалистском настрое. Глобализация и свобода торговли, возможно, привели к перемещению некоторых рабочих, но они создали рабочие места во многих частях мира, остро нуждающихся в экономическом росте»[256].

Докторант Кембриджа Роб Хендерсон дополняет мысль Э. Каррид-Халкетт. Он разработал новый концепт «роскошных убеждений», на который сегодня все чаще ссылаются исследователи[257]. Автор также развивает идею Веблена, применяя ее к современным элитам. Как отмечает Хендерсон, во времена Веблена люди демонстрировали свой статус изысканной одеждой или участием в великосветских мероприятиях (гольф, псовая охота и др.). Сегодня же материальные блага стали слишком зашумленным сигналом, в результате чего богатые люди отделили социальный статус от благ и прикрепили его к убеждениям. Первым же примером в. его работе стал один из важнейших компонентов современных левых дискурсов: антиполицейский аболиционизм, который активизировался после протестов движения Black Lives Matter[258] весной – летом 2020 года[259]. Действительно, появляется все больше трудов разной степени радикальности и принадлежности к марксизму, авторы которых критикуют американскую (и не только) полицию и выступают за сокращение ее финансирования[260]. Общая линия аргументации сводится к тому, что правоохранительные органы неэффективны, их сотрудники представляют собой часть системы, которая угнетает наиболее уязвимых (расовые меньшинства, представители ЛГБТК+ сообщества[261], женщины), а расходы на содержание полиции слишком высоки.

Соответственно, данный институт нужно ликвидировать, вложив высвобожденные средства в развитие местных сообществ и «системное» предотвращение преступности (наем психологов и социальных работников для разрешения конфликтов, борьба с бедностью и т. д.)[262]. В каком-то смысле временная частичная «ликвидация» полиции действительно произошла весной – летом 2020 года, когда огромное количество полицейских участвовало в подавлении массовых беспорядков, а их работа была настолько дискредитирована, что многие сотрудники попросту уволились. Резко возросла преступность, в результате чего пострадали прежде всего небогатые темнокожие. Как отмечает одна из давних критиков мифа[263] о повсеместном расизме в американской полиции Х. Мак Дональд, по меньшей мере 7 484 чернокожих американца были убиты в 2019 году, но уже в 2020 году показатель возрос до 9 941 (на 2 457 по сравнению с предыдущим годом). Если в период с 2010 по 2019 год жертвами убийств становились в среднем 6 927 чернокожих американцев, то в 2020 году количество таких случаев возросло на 43 % по сравнению со средним показателем за предыдущие 10 лет[264]. Р. Хендерсон указывает, ссылаясь на данные социологического опроса YouGov, что американцы с самым высоким доходом больше всего поддерживают лишение финансирования полиции. Они могут позволить себе занимать эту позицию, потому что живут в безопасных, часто закрытых сообществах и могут нанять частную охрану[265]. Как показал опрос Pew Research Center (октябрь 2021 года), только 23 % чернокожих и 16 % латиноамериканцев считают, что финансирование полиции следует сократить. Причем доля взрослых чернокожих, которые говорили, что расходы на полицию в их районе следует сократить, снизилась на 19 % в 2020 году (с 42 до 23 %), включая снижение на 13 пунктов доли тех, кто считает, что финансирование должно быть значительно сокращено (с 22 до 9 %)[266].

«Роскошные убеждения» чрезвычайно распространены. Так, тема экологии и глобального потепления сегодня становится для левых универсальным аргументом при критике капитализма. Глобальное потепление действительно имеет место, потенциально оно может повлечь за собой негативные или даже катастрофические последствия. Однако до сих пор идут споры о том, не наносят ли попытки «лечить болезнь» больших увечий, чем сама «болезнь». Многим «прогрессивным» левым сложно признать, что «зеленая» энергетика пока еще значительно дороже традиционной (мы это обоснуем в главе VI).

Однако «зеленый» антикапитализм могут позволить себе живущие в развитых странах университетские интеллектуалы или активисты. Дискуссии о глобальном потеплении крайне актуальны для просвещенных посткапиталистических элит, но вряд ли в них заинтересованы жители деревни на другом конце света, основной вид энергетического ресурса в которой – дрова и навоз. Соответственно, комментаторы, скептически настроенные по отношению к «зеленому алармизму», все чаще отсылают к концепту «роскошных убеждений»[267]. Другой пример «роскошных убеждений» – «война против семьи»[268], которую ведут некоторые современные радикальные феминистки. Так, своими нападками на «буржуазную семью» известна немецко-британский автор С. Льюис, выступающая за «полное суррогатное материнство» и «гестационный коммунизм», что подразумевает новое определение связи между матерью и ребенком[269]. По ее мнению, нужно уничтожить «гетеронормативность», полностью отказаться от родства и развивать отношения, которые можно охарактеризовать как товарищеские. С. Льюис считает, что воспитание детей должно быть общей обязанностью всего общества. Любые законные права родителей на «своих» детей следует упразднить, каждому ребенку нужно предоставить свободу выбирать свою судьбу: «Семья должна быть упразднена, даже если к ней стремятся, мифологизируют, ценят и воплощают люди, не являющиеся ни белыми, ни гетеросексуалами, ни буржуями, ни колонизаторами»[270].

Британская журналистка Л. Перри в этом контексте отмечает, что подобного рода «радикальная» критика не учитывает негативную тенденцию последних лет. Сегодня 64 % американцев из верхней трети шкалы доходов живут в первом браке, то есть они никогда не разводились, в то время как на нижней трети шкалы доходов в таком браке живут лишь 24 % людей. Речь идет о воспитании детей в полных и неполных семьях. Исследования последних лет еще сильнее усложняют картину: «мальчики без отца чаще оказываются в тюрьме, девочки-подростки чаще беременеют, и, кроме того, у всех этих детей чаще возникают поведенческие и эмоциональные проблемы. И дело не только в отсутствии финансовой поддержки со стороны отца. Ведь перед матерями-одиночками вообще встает почти невозможная задача – справиться со всем самостоятельно: с заработком денег, а еще с попечением, социализацией и воспитанием детей»[271]. Возможно, в «светлом коммунистическом будущем» доступные детские сады и материальное изобилие позволят решить эту проблему (хотя, как показало исследование Дж. Хекмана и Р. Ландерсе, проведенное в Дании, несмотря на щедрую датскую социальную политику, влияние семьи на важные результаты развития детей в скандинавской стране примерно так же сильно, как и в Соединенных Штатах[272]), однако «левая» критика здесь и сейчас способствует разрушению семьи, которая выступает немаловажным фактором материального благополучия[273]. Очевидно, что в данном примере левая идея несет в себе меньше потенциальных рисков для тех, кто не находится в нижней трети шкалы доходов.

К «роскошным убеждениям» мы можем отнести и прогрессистскую политику по отношению к бездомным в ряде американских городов. М. Шелленбергер в книге «Сан-Франциско: почему прогрессисты разрушают города» демонстрирует, как «заботливая» политика левых прогрессистов способствует росту количества бездомных и употребляющих наркотические вещества на улицах Сан-Франциско. Вместо того чтобы увеличивать количество коек в приютах, они проводят политику, придерживающуюся принципа «жилье в первую очередь». Но денег на квартиры для всех не хватает, а сами шансы получить жилье бесплатно привлекают новых бездомных в город. Терпимость к сумасшедшим и палаточным городкам, где обитают бездомные, лишь способствует дальнейшему распространению наркотиков. Вместо принудительного лечения сумасшедших и зависимых от наркотиков левые прогрессисты стремятся скорее угождать их желаниям из «гуманистических» соображений. Более того, сумасшедшие, бездомные и наркоманы на улицах городов представляются левыми как жертвы (бедности, капиталистической системы и пр.), а потому нуждающимися в защите, а не порицании.

Однако, как показывает Шелленбергер, нет никаких убедительных доказательств тому, что подавляющее большинство бездомных и наркоманов являются какими-либо жертвами. Многие из них сознательно ведут такой образ жизни или скатились до такого состояния в результате череды неправильно принятых жизненных решений. Что касается сумасшедших, то многие из них представляют прямую угрозу для жителей: преследуют прохожих или даже нападают на них, демонстрируют агрессивное поведение, испражняются на улицах. Шелленбергер приводит шесть причин, почему прогрессисты «разрушают города»: они «перенаправляют финансирование из приютов для бездомных в постоянное вспомогательное жилье, что приводит к нехватке места для ночлега. Они защищают право людей, которых они характеризуют как жертв, разбивать палатки на тротуарах, в парках и вдоль автомагистралей, а также нарушать другие законы, в том числе против употребления наркотиков и дефекации в общественных местах. Они запугивают экспертов, политиков и журналистов, нападая на них, обвиняя их в ненависти к бедным, цветным людям и больным, а также в том, что они совершают насилие против них. Они уменьшают штрафы за кражи в магазинах, торговлю наркотиками и употребление наркотиков в общественных местах. Они предпочитают бездомность и тюремное заключение принудительной госпитализации психически больных и наркоманов. И их идеология закрывает им глаза на вред программ снижения вреда вроде “Жилище прежде всего” и политики “лагерей где угодно”, что приводит к тому, что они ошибочно приписывают зависимость, невылеченные психические заболевания и кризис бездомности бедности, а также политике, проводившейся еще в 1980-х годах»[274]. Палаточные городки бездомных нередко размещаются в парках и прочих общественных местах, что делает их небезопасными. Как отметила журналистка Н. Боулз, непосредственно наблюдавшая за разгоном палаточного городка в Эхо-парке (Лос-Анджелес), тот или иной активист из обеспеченной семьи может провести годы там, «а затем снова сесть в BMW X5 и вернуться в свой благополучный район»[275].

Следует отметить, что концепт «роскошных убеждений» не раскрывает все стороны идеологии новых элит: постматериалистические ценности и идеологемы предстают исключительно как средства самовыражения богатых. Однако данный подход не отражает реальное положение дел. Многие сторонники современных левых идей не относятся к богатым слоям населения и искренне верят в то, о чем говорят. Основная проблема современных левых дискурсов не в лицемерии богатых, а в левых гуманистических ценностях. Классики марксизма предполагали, что они будут воплощены в жизнь скорее после, чем до освобождения от материальной нужды всех жителей планеты. В нынешней ситуации некоторая часть людей уже живет в соответствии с коммунистическими ценностями в мире, который по-прежнему раздираем нуждой, дефицитом и ограниченностью базовых ресурсов. Левый гуманизм становится универсальным в ситуации, когда он должен быть прежде всего классовым.