Последняя четверть XX века была временем разочарования в социализме/коммунизме. С одной стороны, это было разочарованием в «реальном» социализме, то есть в попытках выстроить не-капиталистические общества с помощью методов плановой экономики и централизованного партийного руководства («диктатуры пролетариата»). С другой стороны, это было разочарованием в рабочем классе (или шире – трудящихся) в тех местах, где он пошел на компромисс с буржуазией, заменив мечту о коммунизме мечтой о «потребительском рае». Первая четверть XXI века стала временем возрождения идеи социализма. Правда, теперь уже не рабочий класс является главным предполагаемым субъектом прогрессивных изменений. Вместо рабочих движений и соответствующих партий наблюдается подъем того, что можно обозначить левым популизмом. Ключевая особенность такого популизма[599] заключается в попытках объединить всех угнетаемых и эксплуатируемых в борьбе против капиталистической «гегемонии». Сюда, в частности, можно отнести уже неоднократно упомянутую нами идею интерсекциональности. Отсюда постоянные отсылки к общей, как бы «народной» борьбе против капитализма и различных «системных» (или институциональных) форм угнетения. Иногда и сами левые теоретики прямо говорят о необходимости обращения к популизму и к выстраиванию стратегий левой «контргегемонии»: в этом преуспела, к примеру, Ш. Муфф, названия двух недавних книг которой – «За левый популизм»[600] и «На пути к зеленой демократической революции: левый популизм и сила аффектов»[601]. Согласно Муфф, ни одна из групп не способна побороть гегемонию неолиберального капитализма. На это способен только народ, создавший единую синтетическую политическую идентичность, противопоставленную капиталистическому «другому». Такое принятие популизма, несмотря на имеющиеся негативные ассоциации с этим словом, объяснимо, если мы говорим о левых: сама идея социализма[602] подразумевает строй, который пойдет на «благо всего общества», а не только горстки самых богатых (даже Маркс, как известно, считал, что капиталисты отчуждены, но только их отчуждение не доставляет им страданий, как рабочим[603]). Однако является ли такая установка на популизм лучшей стратегией борьбы за интересы наиболее бедных и социально уязвимых? Это было бы так, если социализм как воплощение в жизнь идеалов равенства и братства, а также консолидации общества в рамках базового набора общих интересов, был бы возможен на данном этапе развития человеческой цивилизации. Но, как мы постараемся показать далее, вполне допустимо, что социализм так и останется на неопределенное время утопическим идеалом, в то время как разные группы и индивиды продолжат бороться за свои интересы. В таком случае социализм для многих станет опасной и обманчивой идеей, обязывающей искать солидарность и социальную гармонию там, где их в обозримой перспективе не будет, то есть под масками предполагаемых союзников будут скрываться недоброжелатели.
В книге «Коммунизм и стратегия»[604] французский философ И. Гаро задается вопросом: почему глобальное капиталистическое господство и его кризис имеют своим последствием беспрецедентное поражение сил социальной борьбы и, прежде всего, любого альтернативного коллективного, мажоритарного политического проекта? Она изучает корни этого тупика левого движения. Основная причина, по ее мнению, в исчезновении из левой политической теории стратегического мышления об инструментах и тактиках борьбы за власть с помощью политического посредничества. Она анализирует труды таких авторов, как А. Бадью, Э. Лакло, А. Негри и М. Хардт. Их объединяет общее неприятие иерархических структур, будь то партия или государство, что объяснимо, учитывая опыт СССР и других провалившихся социалистических экспериментов. Бадью пишет о постоянно возрождающемся событии, для него коммунизм есть «историческая конвульсия», «прежде всего движение», перманентная мобилизация, никогда не затвердевающая борьба, избегающая какой-либо институциональности[605]; Лакло выдвигает на первый план идеологические и культурные вопросы, причем его популистская стратегия нацелена на поиск свободных от каких-либо экономических детерминаций коллективных идентичностей (эти идентичности также никогда не «цементируются» и всегда находятся в движении)[606]; «нематериальный труд» и «всеобщий интеллект» в концепции Негри и Хардта представляют собой имманентные тенденции капитализма, разрушающие его изнутри, то есть коммунизм возникнет спонтанно, через серию радикальных мутаций, порождающих пространства «автономности» (вроде сообществ приверженцев свободного программного обеспечения)[607]. Все это, по мнению Гаро, не является помехой для капитализма: левое движение нуждается в стратегическом мышлении, в массовой мобилизации[608].
Тем не менее ее предложения оказываются даже еще более популистскими, чем, скажем, идеи Э. Лакло. Если последний акцентировал внимание преимущественно на политических других (чем-то повторяя ключевую идею К. Шмитта), то здесь политический популизм наслаивается на популизм экономический. Никакое восстание, по убеждению Гаро, не изменит мир, а завоевание политической власти посредством избирательной урны немедленно подвергнет любое прогрессивное правительство гигантскому давлению национальных и наднациональных институтов, которые начнут ослаблять преобразующие силы. На какой-то момент при чтении книги Гаро может показаться, что она выступает за восстановление боевого потенциала рабочего класса, призывает вернуться к классическому марксизму. Но далее мы вновь встречаем отсылки к общей (читай: народной) борьбе против гегемонии капитализма: «антирасистская, феминистская и ЛГБТК+[609] мобилизация сегодня переживает возрождение в сочетании с продолжающейся реакцией и усилением ставок в социальной борьбе, что дает представление о нескольких сценариях: либо братоубийственные разногласия, разрушающие политический ландшафт в условиях глубокого кризиса, либо еще большее или гибкое соединение всех ключевых секторов стратегического возрождения и критики»[610].
Профессор философии в Новой школе в Нью-Йорке Н. Фрэйзер также не оставляет места для какой-либо иной стратегии, кроме популистской. Как она считает, в США сегодня два популистских блока оппонируют прогрессистскому неолиберализму: реакционный (сторонники Д. Трампа) и прогрессистский (сторонники Б. Сандерса). Трамп воспользовался игнорированием прогрессистскими неолибералами во главе с Х. Клинтон классовой повестки и апеллировал к материальным интересам «простых людей» (пересмотр условий НАФТА, стена на мексиканской границе плюс крупномасштабные расходы на инфраструктуру). Сандерс пытался объединить инклюзивную политику признания с политикой перераспределения в пользу работающих семей. Фрэйзер характеризует текущую ситуацию, цитируя слова А. Грамши: «Старое умирает, а новое не может родиться». По ее мнению, левый популизм попросту неизбежен. Сторонникам Трампа и Сандерса из рабочего класса нужно, стало быть, осознать себя союзниками, находящимися в разных ситуациях жертвами единой «фальсифицированной экономики», которую они могли бы попытаться совместно преобразовать. Правда, от так называемых реакционных консервативных ценностей придется отказаться, ведь только инклюзивная политика признания имеет реальный шанс объединить эти незаменимые социальные силы с другими секторами рабочего и среднего классов. «Я не предлагаю, – пишет она, – чтобы прогрессивно-популистский блок заглушил насущную обеспокоенность по поводу расизма, сексизма, гомофобии, исламофобии и трансфобии. Напротив, борьба с этим ущербом должна стать центральной задачей прогрессивно-популистского блока. Но решать их через морализаторскую снисходительность в духе прогрессистского неолиберализма контрпродуктивно. Такой подход предполагает поверхностный и неадекватный взгляд на эту несправедливость, сильно преувеличивая степень, в которой проблема находится в головах людей, и упуская из виду глубину структурно-институциональных сил, которые ее поддерживают»[611].
Популизм, таким образом, стал новым здравым смыслом в современной западной политической теории, причем неважно, признают сами теоретики это или нет. Если в той или иной книге левого теоретика нет дежурной фразы об объединении всех угнетаемых и притесняемых для совместной борьбы против «системы» (с обязательным перечислением групп угнетенных: ЛГБТК+[612], женщины, «цветные» люди и др.), то это, скорее всего, или очень старая книга, или та, что написана не на Западе.
Подъем левого популизма объясним, на наш взгляд, отнюдь не только ситуацией, когда старое умирает, а новое еще не родилось. Одним из факторов является сама идея социализма[613]. Данная идея переживает своеобразный ренессанс. Общие коннотации примерно те же, что были в классическом марксизме: это стадия развития общества, в которой происходит движение к бесклассовому состоянию. Если одна из основных целей – это равенство[614], то было бы странно предполагать социалистическое общество, где торжествуют какие-либо формы господства, подчинения, угнетения, системного насилия и т. д. Стало быть, прямая логика ведет к выводу о необходимости борьбы против вообще всех форм угнетения и эксплуатации. Но, как нам представляется, стратегия, подразумевающая совместную борьбу за воплощение абстрактного социалистического идеала, может подойти далеко не всем бедным и социально уязвимым.
Социализм, взятый как абстрактный идеал, несет в себе набор ловушек. Одна из таких – предписывающий характер утопии, когда идеал имеет приоритет над сложной реальностью. В таком случае все игроки, стремящиеся к коллективному антикапиталистическому проекту, должны отказаться от весомой доли своих частных интересов в пользу общего интереса. Образ социалистического общества должен быть максимально непротиворечивым, то есть представлять собой условную плоскость, на которой располагается ненулевая сумма всех интересов. Все это ведет к своеобразной обязывающей эсхатологии: не может быть «половинчатых» социализмов, «конец капитализма» должен быть ознаменован только полным искоренением неравенства и несправедливости[615]. Поэтому человек, рассуждающий только о классовом неравенстве, сегодня может быть обвинен в расизме или сексизме, так как поднимает лишь одну проблему, а не все возможные. Можно было бы согласиться, что левый популизм является лучшей стратегией, если бы социализм был действительно в скором времени достижим, то есть сумма интересов людей и групп, стремящихся к нему, действительно была бы ненулевой. Но есть основания сомневаться в этом.
Левый популизм – феномен не новый. Здесь можно было бы вспомнить большевиков, оправдывавших революцию рабочего класса в стране, населенной преимущественно крестьянами, или любые другие подобные истории. Но по-настоящему популистские стратегии стали востребованными как раз тогда, когда последняя надежда на революцию именно рабочего класса была утрачена. К примеру, в 1960-е годы Г. Маркузе призывал к установлению «диктатуры интеллектуалов», поддержку которым должны были оказывать жители гетто. Жители гетто в итоге так и остались жителями гетто, несмотря на устроенные ими общественные беспорядки, а революционеры-интеллектуалы устроились на работу в престижные университеты[616]. Многие из этих интеллектуалов стали идеологами неолиберального прогрессизма, поставившего борьбу за права меньшинств в приоритет над борьбой с реальной бедностью и классовым неравенством.
Сегодня происходит нечто похожее. Левые интеллектуалы апеллируют к очень разнообразным группам, которых объединяет лишь некоторая степень неприязни к капитализму. Предполагается, что борьба за их вполне конкретные групповые интересы является борьбой за общие интересы человечества. И есть причины считать, что данная борьба приводит лишь к новым социальным противоречиям. Причем она наглядно демонстрирует три неразрешимые проблемы, неизбежно встающие перед теми, кто стремится к равенству и справедливости. Рассмотрим их по отдельности.
1. Невозможно понять, где проходит грань между борьбой против угнетения и стремлением к привилегиям. Данная проблема до сих пор не решена левыми теоретиками. Суть ее заключается в следующем. Системные формы угнетения обусловлены не только формальными вещами, которые легко обнаружить и отменить, вроде неравенства в правах. Основная цель ключевых левых теорий сегодня (наподобие критической расовой теории) заключается в разоблачении многочисленных предрассудков, а также «злого умысла» «угнетателей».
Расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия и пр. – это не только то, что обусловлено неравенством материальных возможностей или формальных прав, а нечто находящееся в сознании людей. Проблема здесь в том, что рамках данного подхода вообще любое неравенство результатов, когда проигравшей стороной оказываются соответствующие «угнетенные», можно трактовать как результат расизма, сексизма, гомофобии и пр., даже если это совсем не так.
Неравенство результатов может быть обусловлено множеством факторов: от классового положения и отсутствия доступа к элементарным материальным возможностям до биологических (физиологических) факторов или особенностей культуры. К примеру, бедность или преступность в районах проживания чернокожих можно объяснить «системным расизмом», а можно – гангстерской культурой. И мы вряд ли сможем четко отделить одно от другого. Соответственно, такие авторы, как Р. ДиАнджело (см. выше) могут называть всех белых расистами до тех пор, пока существует неравенство результатов. Данная ситуация дает карт-бланш всем борцам с «системным неравенством», но их инициативы, по сути, превращаются в борьбу за привилегии, так как ресурс обвинений в расизме и прочих формах угнетения при отсутствии действенного способа выявления данных форм (читать мысли и считывать истинные намерения невозможно) практически неисчерпаем. В своей новой книге Х. Мак Дональд описывает, как борьба с расизмом в США де-факто переросла в антибелый расизм, подпитываемый «культурой отмены», цензурой и «властью толпы». Она характеризует это как крах меритократии: сегодня приоритет при поступлении в университеты или на работу отдается именно «цветным» людям. Если это еще и женщины с нетрадиционной сексуальной ориентацией или трансгендеры, то вероятность успеха еще выше. Ключевые назначения на должности происходят не за заслуги, а по критериям цвета кожи, гендера, сексуальности. Целые культурные пласты подвергаются осуждению и сознательной ликвидации. Так, классическая музыка «отменяется», так как была написана белыми европейцами (Пятая симфония Бетховена была символом «превосходства и важности» белого мужчины). Профессиональные награды также отменяются, если они противоречат квоте разнообразия. Белые полицейские боятся задерживать темнокожих преступников, чтобы не быть обвиненными в расизме (отсюда всплеск преступности в США в 2020–2022 гг.). Все, кто хоть как-то пытается усомниться в институциональном расизме или хотя бы выступает за равные возможности, лишаются работы и подвергаются травле. Но это не решает ключевой проблемы: неравенство результатов остается, а многие факты указывают на то, что оно обычно бывает обусловлено вовсе не расизмом или другими формами угнетения[617]. Какое, к примеру, отношение к социальной несправедливости имеет процент темнокожих в камерных оркестрах, если доля темнокожих детей, изучающих классическую музыку, ничтожно мала?
2. Невозможно понять, где проходит грань между стремлением к равенству и враждебностью по отношению к другому (или стиранием различий). Здесь мы можем отметить, что до тех пор, пока существуют социальные различия, ассоциируемые с неравенством, можно бесконечно находить основания для претензий к «другим»[618]. Действенность данной проблемы наглядно показывает эволюция феминизма. Сначала речь шла о формальном, правовом равенстве. Затем женщины боролись за равные возможности на рынке труда. Как мы увидели в главе II, сегодня наблюдается следующая волна межполового конфликта: все чаще говорят о значении неоплачиваемого аффективного труда и необходимости равного участия отцов в воспитании детей. Но на этом также теоретики феминизма не останавливаются, и речь заходит уже о том, что любой эмоциональный «труд» в гетеросексуальных семьях неизбежно «перевыполняется» женщинами. Следовательно, данную проблему можно решить только путем уничтожения семьи и гендера. Иными словами, если пока невозможно женщину отделить в семье от, скажем, функции вынашивания и кормления детей, то стоит вообще уничтожить гетеросексуальные отношения и семью, где такая функция является прямой демонстрацией различий, рассматриваемых как свидетельство неравенства. Как пишет медиаисследователь, философ и феминистская активистка А. Готби в книге «Они называют это любовью: политика эмоциональной жизни»[619], «необходимо подвергнуть сомнению удовольствия, которые люди получают от гетеросексуальности и семейной любви, как потому, что они основаны на эксплуатации феминизированных людей, так и из-за исключений и ограничений, которые создает такое приятное воспроизводство»[620]. Далее она пишет, что необходимо «отменить» не только гендер, но и работу, поскольку трудовые отношения также способствуют семейному «разделению труда». Альтернативу семейным отношениям Готби подсматривает у «криминализованных сообществ»: «криминализированные способы выживания можно понимать как форму сопротивления собственности и приличиям. Неформальная экономика также может создавать материальный контекст для несемейных форм солидарности»[621]. «Преступник-гомосексуалист» предстает в ее книге как «фигура политической мысли», а трансженственность рассматривается не как утверждение женственности, а как ее частичное разрушение, которое стоит приветствовать[622].
И если Готби пишет об отмене семьи и гендера, то схожая логика апелляций к сохраняющемуся существованию различий (наличию «неудобного» другого) приводит некоторых авторов к прямой ненависти. Небольшая книга-бестселлер П. Харманж так и называется – «Я ненавижу мужчин». В ней Харманж отталкивается от такого посыла: если есть системное угнетение женщин, то почему нужно отказываться от системного угнетения мужчин? Вместо борьбы против сексизма Харманж сама предлагает сознательно придерживаться мизандрического сексизма: «Они жестокие, эгоистичные, ленивые и трусливые»[623]. Здесь вновь вообще любые социальные различия, которые вряд ли можно охарактеризовать как несомненно негативные, рассматриваются в качестве маркера неравенства: «Мужчины всегда хотят найти решение, разобраться в моих проблемах, объяснить мою боль, тогда как очень часто все, что мне нужно, это доброе ухо и плечо, чтобы поплакать. Иногда я задаюсь вопросом, не является ли эта мужская тенденция позиционировать себя поставщиком решений – спасителем – на самом деле попыткой, пусть и неосознанной, заставить меня замолчать»[624].
3. Невозможно понять, где проходит грань между свободой одних и нуждой других. Известна фраза из третьего тома «Капитала» К. Маркса: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью»[625]. Если и можно как-то максимально кратко выразить суть марксизма, то именно с помощью данной цитаты. Начиная с самого Маркса, в трудах левых идеологов достаточно часто встречается следующая логика: мы уже достигли достаточного уровня совокупного богатства, чтобы избавиться от нужды в базовых благах. Следовательно, в приоритет нужно поставить свободу, а не труд. Для движения к царству свободы нужно лишь перераспределить имеющиеся ресурсы в пользу большинства. Как пишет С. Пакстон, «в XXI веке проблема человеческой бедности связана с распределением, а не с дефицитом»[626].
Но так ли это? Вместо рассуждений о том, что всем всего уже достаточно, можно обратиться к более скептическому взгляду: нужда безгранична. Население земного шара увеличивается, планетарные ресурсы истощаются, чем дольше люди живут, тем больше болезней они переносят и больше боли и страданий испытывают, лишь бы прожить дополнительный год. Бороться за жизнь и здоровье каждого человека можно практически с бесконечным приложением общественных усилий. Люди также вступают в острую конкурентную борьбу с роботами и искусственным интеллектом. Чтобы стать полноценной личностью, человеку уже мало того развития, которое ему предоставляет массовая школа – изобретение промышленного века, эпохи массового физического труда. Воспитание и развитие личности, востребованной в условиях высокотехнологичной экономики, становится предприятием, требующим огромных ресурсов. Таким образом, практически бесконечных усилий требует не только потенциальная борьба за жизнь каждого, но и за личность каждого. Не стоит также забывать, что в мире еще огромное количество людей, живущих в крайней бедности. Мир все еще безумно опасен и жесток.
Можно ли с уверенностью сказать, что мы подошли к «царству свободы» и что нужно только грамотно распределить уже имеющееся? Возможно, такое распределение решит одни социальные противоречия, но породит другие. Если мир все еще жесток и полон страданий, то борьбу за свободу от труда, диктуемого «нуждой и внешней целесообразностью» можно представить как борьбу за свободу от помощи другим. Заметим, что образ жизни богемного творца, существующего на базовый доход, можно представить как отвечающий коммунистическим идеалам (Маркс в каком-то смысле еще в XIX веке воплощал собой этот образ, только вместо базового дохода он получал деньги от Ф. Энгельса). Именно этот идеал, то есть минимизация труда[627] с целью максимизации свободы, как нам представляется, сегодня крайне востребован сторонниками идеи посттруда и концепций базового дохода[628].
Одним из главных теоретиков посттруда[629] является Н. Срничек (кстати, также сторонник левого популизма), для которого посткапиталистическое общество связано с минимизацией труда и расширением досуга[630]. Но сам Срничек сталкивается с внутренними противоречиями своей позиции. Весьма показательна в этом плане книга «После работы: История дома и борьба за свободное время», написанная им в соавторстве с Хелен Хестер. По мнению Срничека и Хестер, посттруд начинается с предпосылки, согласно которой наемный труд вдвойне несвободен, независимо от его условий – и предлагает альтернативные взгляды на мир, направленные на отмену этой социальной формы. Но в данной книге Срничек и Хестер говорят уже не о наемном труде, а о том, что они называют репродуктивной работой в семье, которая не оплачивается (воспитание детей, походы в магазин, приготовление еды, уборка и т. д.). Логика здесь схожа с логикой А. Готби: перераспределение ролей в семье не освобождает по-настоящему, а потому ни женщины, ни мужчины не должны тратить «драгоценные часы своей жизни» на работу, которая, по их мнению, не является ни стимулирующей, ни творческой, ни продуктивной. Они также выступают за отмену семьи, ведь, когда за младенцами требуется присмотр, женщины с гораздо большей вероятностью уйдут с работы. Крайне важно для них минимизировать вообще любые трудозатраты, так как их «сокращение <…> расширяет доступность свободного времени, что есть предпосылка для любой значимой концепции свободы»[631]. Они выступают за принцип коллективной заботы, то есть за создание ряда новых институтов и способов удовлетворения тех потребностей, которые призвана удовлетворять семья. К примеру, они не скрывают своего восхищения советским коммунальным жильем и резко критикуют пригородные дома. По их мнению, гораздо лучше, когда жилье представляет собой одновременно общину, где отдельные и подчас самые разные люди заботятся о детях и стариках. Жизнь в многоквартирных общинах также позволяет владеть сообща различными инструментами, что минимизирует затраты на их покупку и хранение. Каждый в таких сообществах будет вносить свой вклад в репродуктивный труд, причем по своей доброй воле.
Правда, чем больше Срничек и Хестер детализируют свою утопию, тем чаще они вынуждены делать оговорки. Да, полагают они, в обществе свободных от труда людей потребуются формы высококачественного круглосуточного универсального ухода (речь, видимо, идет о детских садах, школах, домах престарелых). И такой уход подразумевает обязательный труд. Срничек и Хестер пишут в ответ на это, что посттруд не означает полного искоренения всякого труда, хотя они оставляют без ответа вопрос, почему кто-то должен будет выполнять этот достаточно сложный и изматывающий труд, а кто-то – нет (не будем брать в расчет вариант, что им будут заниматься люди исключительно по желанию, так как это строго дисциплинированный и требующий соответствующего профессионализма труд).
То же касается их предложений развивать общественные кухни; создавать команды профессиональных, хорошо оплачиваемых уборщиков, эффективно выполняющих необходимый труд по дому; продвигать услуги по стирке экологически чистых многоразовых подгузников; создавать службы проката детской одежды, сообщества поддержки грудного вскармливания (с консультантами, которые могут посещать их на дому по запросу), группы по до- и послеродовому психическому здоровью, центры помощи по выполнению домашних заданий и т. д. Они также выступают за создание инфраструктуры свободного времени – среды, где люди смогут собираться, общаться, играть и созидать, и все это без необходимости покупать что-то или платить за вход. Ни в одном из отмеченных случаев Срничек и Хестер даже не ставят вопроса о том, кто будет выполнять сопряженную со всем этим работу: обслуживать, следить, убирать, готовить и т. д. Для того чтобы сохранить свою утопию непротиворечивой, они акцентируют внимание на минимизации даже коллективных форм заботы. Например, не следует злоупотреблять ими применительно к детям: «У детей будет больше времени, чтобы просто быть детьми, что обратит вспять сокращение количества игрового времени, наблюдаемое во многих странах в последние десятилетия»[632]. Разумеется, в эпоху растущей конкуренции за качество «человеческого капитала» такое предложение выглядит как минималистическая попытка оставить детей в покое и не заниматься их развитием. В то время когда школа находится в глубоком кризисе и, быть может, нуждается в сокращении массовости и снижении бремени чрезмерной нагрузки с учителей, легко поддаться соблазну «сокращения затрат», предоставив воспитание и образование неким группам друзей по коммунальной квартире (или так называемому коливингу).
В конечном счете Срничек и Хестер признают некоторую противоречивость собственной позиции: «Более жесткое разделение труда могло бы обеспечить большую специализацию работы и последующую эффективность, которая может возникнуть в результате.
Однако сокращение рабочей силы находится в противоречии с целью дать людям возможность гораздо более гибко менять свои роли, чем в настоящее время. Как всегда, выбор между различными вариантами – это не то, на что мы можем попытаться дать здесь окончательный ответ, но он представляет собой реальное напряжение, с которым придется столкнуться миру после работы»[633]. Что Срничек и Хестер упускают из виду, так это то, что реализация их предложений может потребовать даже большего количества труда, чем сегодня. Скажем, по-настоящему качественное общественное питание, учитывающее предпочтения и физиологические особенности каждого (в идеале – еще и экологически «устойчивое»). Или воспитание детей, предоставленных не самим себе или «группам друзей», живущим в коливинге, а профессионалам и мастерам своего дела, не испытывающим выгорания от слишком массовых групп подопечных. Но в таком случае максимизация труда перекрыла бы соблазнительную перспективу беззаботной жизни без труда, которой сторонятся Срничек и Хестер. Таким образом, их утопия сталкивается с фактически неразрешимым противоречием между ценностью свободы от труда (ценностью досуга) и ценностью заботы о других. Никуда не исчезнувшая потребность в труде, заботе и внимании разбивает миф о «достаточности» того, что уже произведено, а также о скором удовлетворении неких «базовых» потребностей всех.
Мы затронули отнюдь не все узкие места современной левой политической теории, которые на данном этапе исторического развития представляются практически непреодолимыми. Но сказанного (не только в этой главе) достаточно, чтобы усомниться в сочетаемости интересов тех групп, которые по идее должен объединить под своим крылом левый популизм. Разумеется, вряд ли представленная выше критика покажется сильно новой для тех, кто знаком с проблемами западной политики идентичности. В конце концов, многие левые теоретики осознают некоторые из этих проблем. К примеру, мы вновь можем сослаться на В. Чиббера, который пишет о том, что борьба с расизмом, сексизмом, гомофобией, трансфобией и прочими формами «угнетения» фактически была приручена капитализмом. Более того, постмодернистская критика европоцентризма и больших нарративов разрушила универсальную силу классового анализа[634]. Если применить это наблюдение к тому, о чем говорилось выше, придется констатировать, что мы не только не в состоянии провести четкую грань между борьбой с угнетением и борьбой за привилегии, но и не видим разницы между угнетением и эксплуатацией. Как уже упоминалось, любые попытки поставить во главу угла классовую борьбу теперь воспринимаются в штыки прогрессистскими левыми, которые объясняют все негативные социальные явления прежде всего расизмом, сексизмом, гомофобией, а не неравенством материальных возможностей.
В книге «Левое не значит пробужденное» (Left is not Woke)[635] американский философ С. Нейман критикует воукизм (движение «пробудившихся» и осознавших все масштабы своих привилегий, продолжающее леволиберальную политику идентичности) за эпистемологию позиции (standpoint epistemology), согласно которой угнетатели никогда не смогут понять опыт угнетенных, а также не должны иметь права «присваивать» их культуру. Она показывает, что выпады левых в адрес Просвещения, которое обвиняется в универсализации рационалистического взгляда белых европейцев, попросту безосновательны, так как ключевые теоретики Просвещения (в частности, Дени Дидро и Иммануил Кант) осуждали практики колониализма. Сегодня же эпистемология позиции способствует отчуждению разных групп друг от друга, порождает трайбализм (если быть точнее, то войну всех против всех), поскольку у разных культурных групп теперь не остается общего языка, общего символического пространства, общей человечности.
Однако, что примечательно, ни Чиббер, ни Нейман не говорят ничего против современной политики идентичности в целом. То есть они придерживаются все того же левого популизма, нацеленного на объединение всех эксплуатируемых и угнетенных, но только данное объединение должно учитывать ряд поправок: для Чиббера это приоритет классовой борьбы, а для Нейман – приоритет Разума. Но подобные поправки никак не решают тех проблем, о которых мы говорили на протяжении всей книги. Более того, они лишь подливают масла в огонь всеобщего недоверия. Это видно, в частности, по тому, как Фрэйзер фактически пытается разделить левых, провоцируя внутренний раскол в левопопулистском движении: «Что необходимо, так это стратегия разделения, направленная на усиление двух крупных расколов. Менее привилегированных женщин, иммигрантов и цветных людей необходимо отвадить от консервативных феминисток, меритократических антирасисток и основного движения ЛГБТК+[636], сторонников корпоративного разнообразия и подставных лиц «зеленого» капитализма, которые похитили их интересы, исказив их в терминах соответствия неолиберализму. Это цель недавней феминистской инициативы, которая стремится установить “феминизм для 99 %”. Другие освободительные движения должны скопировать эту стратегию, убедить Ржавый пояс, южные и сельские рабочие сообщества покинуть своих нынешних крипто-неолиберальных союзников. Хитрость заключается в том, чтобы убедить их, что силы, пропагандирующие милитаризм, ксенофобию и этнонационализм, не могут и не будут обеспечивать им необходимые материальные предпосылки для хорошей жизни, тогда как прогрессивно-популистский блок вполне может это сделать»[637]. Но нет ли здесь настоящей хитрости, попытки тех, кто борется фактически за привилегии или свою личную свободу от нужды, заманить часть бедных и социально уязвимых в ловушку левого популизма?