Что ожидать от посткапиталистического будущего?
Есть две концептуальные модели исторического перехода к новой общественной формации. Первая подразумевает, что люди, преследуя собственные цели и интересы, сами созидают новые общественные отношения. Так было всегда. Капитализм никто не «строил», как и все то, что было до него. Вторая модель предлагает сознательное движение к новому этапу исторического развития, возможное только путем совместной борьбы эксплуатируемых и угнетенных. Данная модель подразумевает крайне сложный консенсус: как по поводу образа желаемого будущего, так и по поводу выбираемых средств и политических стратегий. Пока эта модель существует лишь в качестве теоретической абстракции, а все попытки ее воплотить оказались провальными[638].
Долгие годы марксистская социология была сфокусирована на поиске и анализе структурных, классовых противоречий капиталистического общества. Марксизм как таковой не был бы марксизмом, если бы не допускал (хотя бы в плане далекой мечты) возможность бесклассового общества, в котором сняты основные антагонистические противоречия. Все эти установки сохраняются сегодня. Однако складывающаяся ситуация является очень коварной. Настоящая книга задумывалась с одной простой целью: показать, что та структура, которую многие исследователи все еще видят бинарной, обманчива. Если говорить просто, то под единым классом «угнетенных» подразумеваются как рабочие, так и различные «жертвы» по расовому, гендерному и прочим признакам. На противоположной стороне – белые цисгендерные гетеросексуальные мужчины, сосредоточившие в своих руках капитал. Аналогично: какую бы популярную концепцию посткапитализма мы ни взяли, почти везде новый мир свободного творчества, в котором благодаря таким перспективным вещам, как безусловный доход, каждый легко нашел бы себя в поэзии, музыке или любом другом творчестве, противопоставляется старому блеклому и безликому миру «пуританского» и буржуазного прошлого.
В действительности же все гораздо сложнее. Современная классовая структура не является биполярной (если под биполярностью понимать именно наличие двух основных противоборствующих классов). Посткапитализм породил новые классы – персоналиат и имперсоналиат, чьи интересы в глубине своей антагонистичны как по отношению друг к другу, так и ко всему старому миру, в котором все еще существуют рабочие и капиталисты[639]. Если это учесть, то будет легче заметить, что именующие себя марксистами «прогрессивные» сторонники политики идентичности и представители рабочего класса (особенно white working class) очень часто де-факто оказываются по разные стороны баррикад. Более того, последние имеют больше общего с промышленной буржуазией старой закалки, нежели с так называемыми левыми.
Персоналиат – это класс, состоящий из тех, кто формирует и контролирует основные публичные дискурсы. Как мы показали, именно представители персоналиата (от университетских преподавателей, «обладающих» вниманием студентов, до журналистов и селебрити с многомиллионными аудиториями) в массе своей формируют и распространяют соответствующий этос (а по факту – новую классовую идеологию), состоящий из смеси политики идентичности и «зеленого» постматериализма. Данная классовая идеология ставит на первый план абстрактные проблемы гражданских прав и перспектив бесконечной свободы выбора путей самореализации, вытесняя из повестки «материалистические» вопросы, актуальные для простых рабочих и жителей провинции. Все это напоминает огораживания времен зарождающегося капитализма, когда классы феодального общества попросту вытеснялись на обочину истории[640].
Путей к посткапитализму много. Его можно представить как общественную систему, которая выстраивается по мере целенаправленного вытеснения или даже разрушения капитализма. Однако посткапитализм может быть чем-то вроде «добавленной реальности»: его внутренние противоречия вплетаются в столь же противоречивое полотно капитализма. В таких условиях значительная часть людей может начать жить в соответствии с ценностями, о воплощении которых когда-то мечтали Маркс и Энгельс. Действительно, идеи уничтожения полиции (и отмирания государства следом за ней), открытых границ, упразднения буржуазной семьи, заботы об окружающей среде (экологическими вопросами К. Маркс тоже часто задавался[641]) вполне могут соответствовать идеологии коммунизма. Нельзя сказать, что современные левые прогрессивные ценности не имеют к марксизму никакого отношения. Однако дьявол кроется в деталях. К. Маркс и Ф. Энгельс размышляли прежде всего о состоянии, при котором все жители планеты Земля обретут свободу от материальной нужды. Только после такой трансформации логично переходить к решению менее острых вопросов. Сегодня же наблюдается обратная ситуация: переход к посткапитализму сопровождается сдвигом приоритетов от «материального» к «нематериальному», причем руководят этим процессом представители немногочисленной социальной прослойки, для которой «материальное» уже не столь актуально. Иными словами, ценности, ныне относимые к левым, становятся идеологией новых (их можно также назвать обновленными) элит, а не подавляющего большинства населения планеты, для которого время изобилия, открытости и разнообразия еще не наступило.
Не стоит также считать, что существующие дискурсы сторонников идеи посткапитализма – это верный путь к бесклассовому обществу. Напротив, за привлекательными утопическими рассуждениями о свободном творчестве, о закате «цивилизации труда» и даруемой каждому возможности обрести свое «я» в наступающем мире свободы от материальной нужды может скрываться идеология, продвигаемая наиболее успешными людьми, которые способны зарабатывать своим творчеством баснословные суммы, но не в состоянии осознать тот простой факт, что они – лишь часть 0,1 % тех, кому очень сильно повезло оказаться на вершине социальной иерархии (хоть в «академии», хоть в искусстве). Дистрибуция внимания как ключевого ресурса посткапиталистического общества может оказаться даже большей проблемой, чем дистрибуция капитала и материальных богатств. Посткапиталистическая эпоха вполне может оказаться временем беспрецедентного неравенства и столь же беспрецедентной социальной напряженности между преуспевшими и теми, кто так и не смог обрести свое «я» в конкурентной гонке за творческую самореализацию.
Тем не менее эту книгу не стоит читать как призыв к фаталистической безмятежности. Невозможность социализма не равнозначна невозможности левой политической борьбы за равенство или более справедливую версию социально-экономической системы. Правда, сама идея социализма в современных условиях может порождать иллюзию того, что любая борьба за справедливость и равенство является необходимым этапом прогрессивного движения к светлому социалистическому (и, быть может, коммунистическому) будущему. Она также может побудить очень многих поступиться своими интересами: от ни в чем не повинных белых (и, к слову, азиатов), чьи заявки на поступление в университеты отклоняются в пользу получивших значительно худшие оценки чернокожих, никогда не страдавших от реального рабства[642], до рабочих в сырьевых секторах экономики, вынужденных мириться с утратой работы ради спасения от вымирания редких видов где-то на другом конце планеты. Слово «социализм» сегодня фактически стало не столько даже пустым означающим, сколько означающим крайне разные или диаметрально противоположные вещи. Социалистическим можно обозначить как общество отменивших гендер и семью минималистов, живущих в экопоселениях и отказавшихся от благ цивилизации ради спасения природы. Но так же может называться и общество максималистов, стремящихся к наиболее полному раскрытию личностного потенциала каждого, для которых расслабленное посттрудовое существование равнозначно эгоизму и отсутствию внимания к страданиям стареющих и умирающих. Причем в глазах таких максималистов социальные различия могут представать не поводом для зависти и ресентимента, а основанием для взаимодополняющей любви.
Таким образом, если за рассуждениями об общей борьбе против угнетения и эксплуатации может скрываться стремление к привилегиям и скрытая враждебность[643], если «нужда и внешняя целесообразность» никуда не исчезают, то вполне возможно, что наиболее бедные и социально уязвимые все чаще будут присматриваться к специфике собственного положения, а не к популистским проектам, обещающим социализм там, где его принципиально быть не может. Иными словами, невозможность социализма по большому счету означает невозможность единого «социализма», выгодного для всех. Есть социализмы (как идеологии) новых элит, а есть социализмы беднейших (тоже самые разные). Они обычно в корне друг другу противоречат[644]. Возможно, самое ценное и актуальное для масс в нынешнем социализме – не абстрактные теории и умозрительные образы будущего, а стратегии борьбы «каждого за свое».
Это в основном описание тенденций, имеющих место в западных странах. Будет ли зафиксированное выше движение магистральным вектором дальнейшего развития человечества – большой вопрос. По мнению автора этих строк, капиталистическая формация включала в себя большое количество различных институциональных вариаций. Даже СССР можно рассматривать как проект, в котором капиталистический по своей сути индустриальный «базис» причудливым образом сочетался с антикапиталистической надстройкой, отрицающей основные либеральные западные ценности. В период «специальной военной операции» на Украине мы наблюдали, как «прогрессивный» российский персоналиат, состоящий из немалого числа селебрити и представителей интеллигенции, потерпел поражение в длительной культурной войне за западные ценности. Не стоит, правда, пытаться избежать неизбежного: Россия так или иначе столкнется и уже сталкивается с теми обстоятельствами, с которыми столкнулись страны Запада. Но не означает ли это, что мы сегодня, подобно тому, как это было в 1917 году, обрекли себя на какую-то собственную нетривиальную версию посткапитализма?[645] На этот вопрос предстоит ответить.