Лучшее лето моей жизни закончилось, так толком и не начавшись. Оно закончилось одним телефонным звонком.

Мы как раз загрузили в машину наши вещи. На это потребовалось больше времени, чем мы планировали. Нам вдруг вспоминалось то одно, то другое, что мы непременно должны были взять с собой. Маленькую солонку на случай, если в дороге нам захочется поесть яиц. Купальную шапочку моей матери – на случай, если там, где мы будем принимать душ, не будет ручного распылителя. Две новые тетрадки для заметок, потому что я хотела по дороге вести записи. И, конечно, книги. Я уложила в сумку столько книг, что моя мать только покачала головой. Она утверждала, что из-за этой сумки нам придётся заправлять топливный бак чаще, чем было запланировано.

– Сперва прочитай до конца хотя бы это, – сказала она, указывая на «В дороге» Джека Керуака. Я подобрала эту книгу на одной автобусной остановке. «Для того, кто мечтает сбежать» – было написано синей шариковой ручкой на титульной странице. Теперь она лежала в моей сумке на самом верху.

В конце концов, мы управились со сборами, но половины дня уже как не бывало, а мы ещё даже не съехали со стоянки. Мы решили отправиться только на следующее утро. Рассчитывали выехать с восходом солнца.

Моя мать и я уютно устроились на кушетке и поедали чипсы. Мы перепробовали множество разных вкусов, пока она не нашла наконец по-настоящему острые. Настолько, что губы горели, а во рту собиралась слюна.

Я листала журнал, который у нас забыла Луна.

– Прочитай-ка мне мой гороскоп, – сказала моя мать, облизав с кончиков пальцев порошок чили и уменьшив громкость телевизора.

Созвездием моей матери был Водолей. Под ним стояло: «Зачем вам сдерживаться, ведь живём один раз. Спокойно выходите из зоны комфорта и рискуйте. Побалуйте себя разнообразием и начните что-нибудь новое».

Моя мать была большим мастером начинать что-нибудь новое. Прежде всего тогда, когда речь шла о мужчинах. Я знала, что это была не лучшая идея – читать ей её гороскоп. Я пробежала глазами остальные знаки и выбрала гороскоп Тельца: «Используйте свой рассудок, когда планируете что-то важное, иначе вы можете больно удариться носом о землю!» – зачитала я, пытаясь быть серьёзной, как диктор новостей.

И как раз когда моя мать открыла рот, чтобы возразить, зазвонил телефон. Она снова закрыла рот, встала и подошла к зарядному устройству, но телефона на месте не оказалось. Она перевернула диванные подушки и подняла с пола стопку рекламных буклетов.

– Билли, да помоги же мне его найти!

Мне не хотелось вставать. Я надеялась, что он сейчас перестанет звонить. Но он продолжал. Я нашла телефон в ванной. Но не успела ответить, как мать взяла его у меня из рук.

– Да? – сказала она.

Потом села на крышку унитаза и долго больше ничего не говорила. Лицо у неё ничего не выражало, но по тому, как она правой рукой обхватила своё тело, я видела, что происходит что-то неладное. Я корчила гримасы, пытаясь языком жестов выяснить, с кем она разговаривает, но моя мать отмахнулась и больше не смотрела на меня. Я ткнула её в локоть, но она раздражённо отмахнулась и вытолкала меня из ванной.

Я смирилась и решила отнести Луне её журнал, пока моя мать не заметила, что я зачитала ей не тот гороскоп.

Луна открыла сразу. Её загорелые ноги торчали из голубых джинсовых шортов с растрёпанными краями. Майка была без рукавов, бирюзовая, как Карибское море. Иногда я думала, что все те его фотографии, должно быть, поддельные. Быть того не могло, чтобы существовала на самом деле такая красота.

– Привет, малышка!

Луна часто называла меня так, но меня это не смущало. Наоборот, мне даже нравилось. В этом было что-то утешительное для меня. Как будто она мне сестра.

Мы сидели с ней на полу в позе портного. У Луны не было мебели, кроме кровати, стула, на котором лежали её платья, и туалетного столика, перед которым стоял пуфик. Её квартира была ещё меньше нашей. Как только войдёшь, сразу оказываешься в её спальне, куда была встроена и кухонная ячейка.

– Надеюсь, ты пришла не для того, чтобы вернуть мне журнал, ведь нет? – спросила она.

У Луны было чутьё на такие вещи, шестое чувство.

Я помотала головой. Моя мать ещё никогда не забивалась в ванную для разговора по телефону. Я догадывалась, что это не предвещало ничего хорошего.

– Она сама тебе расскажет, в чём там дело, – сказала Луна. – Думай о чём-нибудь другом.

Луна умела просто гасить какие-то вещи. Она говорила, что ей приходится это делать, чтобы не сойти с ума, когда, например, она после кастинга сидит дома и ждёт ответа. Моя мать говорила, что это была причина, почему Луна ещё жива. И ещё ей в этом помогали торты. Она их пекла, когда не могла заснуть. Такие красивые, она могла бы брать деньги только за один их просмотр. С украшениями в пастельных цветах и всегда немного переслащённые.

Словно прочитав мои мысли, Луна встала и вынула из холодильника торт с прошлой ночи. И отрезала от него два куска.

– С начинкой из малины, – сказала Луна.

– Вкусно, – сказала я с полным ртом.

– Не послушать ли нам музыку? – спросила Луна. Она была большим фаном Дженис Джоплин.

– Она так притягательно несчастна, – сказала однажды моя мать, и я не знала, кого она имела в виду – Луну или Дженис.

– Обеих, – был её ответ.

Мы лежали на кровати Луны. Вентилятор, закреплённый на потолке, вяло вращался. Я пыталась не моргать. Досчитала до одиннадцати, а потом всё-таки зажмурилась.

– О чём она поёт? – хотелось мне знать.

– О любви. И о тоске. Не хочешь того, что получаешь, и не получаешь то, чего хочешь.

– Это как-то слишком сложно, – сказала я.

– Да вся жизнь сложна, – сказала Луна и закурила сигарету. Потом протянула пачку мне. Я взяла одну, и Луна поднесла мне огонь. Я вообще-то не курила. Курила только, если мне кто-нибудь давал сигарету. У меня не было денег, чтобы приобрести зависимость.

Луна сделала глубокую затяжку.

– Может, твоя мать разговаривала с мужчиной?

– Не думаю, – сказала я.

Я вспомнила про Адама. Прошлым летом моя мать сходила по нему с ума, но дело было уже давно. С тех пор она больше никого не упоминала. Правда, это ничего не значило. Ведь моя мать не говорила и о моём отце. Но это же ничего не меняло в том факте, что где-то там, снаружи, ходил человек, который был моим отцом.

По крайней мере, история с Адамом началась в церкви, а не где-нибудь. Ни с того ни с сего моя мать повадилась ходить туда. В первый момент я подумала, что она нашла у меня в комнате духи. Может, она хотела потащить меня на исповедь.

А духи я украла вместе с Леей.

Но это другая история.

– С каких это пор ты решила ходить в церковь? – спросила я у моей матери.

– С сегодняшнего дня. И ты пойдёшь со мной.

– Но Бог же вездесущ, он всюду, и дома тоже.

– Не воруй мои собственные выражения, – сказала мать и ухмыльнулась.

Я вспомнила резкий аромат благовоний, неудобные деревянные скамьи и скучные проповеди.

– А можно мне взять с собой книгу? – спросила я.

– Ну, если надо, – сказала моя мать и скрылась в ванной.

Вернувшись, она заблагоухала, а её локоны заблестели. Она обулась в босоножки на высоком каблуке и надела жакет, которого я у неё ещё не видела.

– Обновка?

– С суперраспродажи, – сказала моя мать и провела рукой по волосам. Её браслеты зазвенели.

У меня тотчас возникло подозрение, что мать так прихорошилась не для Бога.

И я была, конечно же, права. Причиной был органист.

Когда мы пришли, служба уже началась, и церковь была полна народу. Моя мать решительно прошла вперёд и втиснулась во второй ряд. Так у неё был прекрасный вид на мужчину, который на возвышении сидел за органом. Ей оставалось лишь повернуть голову. Что она и делала время от времени.

– Ну, разве он не играет как молодой бог? – шептала мне на ухо моя мать, и её дыхание было на два градуса жарче, чем обычно.

Органист то подавался вперёд, то откидывался назад, кренился то в одну, то в другую сторону. Мне это казалось сильным переигрыванием.

– Очень хорошо, – согласилась я и опять углубилась в свою книгу. Там было как раз самое интересное место, но я не могла сосредоточиться, потому что моя мать не давала мне покоя.

– Он белокурый, как ангел, – говорила она, и слова сыпались у неё изо рта, как спелые яблоки с дерева. – Как ты думаешь, это натуральный цвет волос?

– Откуда я знаю, – сказала я, но моя мать больше ничего не слушала.

Она сидела прямо, как свечка, и то и дело поправляла локоны. Мне было ясно, что она бы сейчас улеглась перед ним прямо на клавиши. Я ткнула её в бок, сложила из ладоней сердечко и закатила глаза так, что остались видны только белки. Я твёрдо вознамерилась никогда в жизни не влюбляться.

Поскольку моя мать не знала его имени, она окрестила его «органист Адам». Она считала, что это имя ему подходит.

– Если верить, что человека создал Бог, то этот, пожалуй, был его шедевром, – сказала она.

Позднее выяснилось, что Адама на самом деле зовут Самюэль. Моя мать радовалась, что она не так уж сильно и ошиблась. Во всяком случае, Самюэль – тоже библейское имя. И чем дольше она об этом думала, тем больше он ей нравился. Она вдруг стала такой восторженной: восхищалась лужей, улыбкой, рукояткой душа. И потом однажды вечером она после работы официантки не пришла домой. После того как я прождала её уже целый час, зазвонил телефон.

– Мы увидимся завтра утром, моя радость. А сейчас закажи себе пиццу, хорошо? Деньги лежат под правой подушкой на кушетке.

Она ещё несколько раз ночевала у органиста, а потом вдруг перестала. Когда я спросила о причине, она сказала только:

– У Самюэля женщин больше, чем клавиш у его органа.

Голос моей матери звучал наконец-то снова нормально. Пока она с ним встречалась, он постоянно взвивался на половину октавы выше, с кем бы она ни говорила.

В последние годы у моей матери было несколько свиданий с мужчинами, но мало кого из них я видела больше одного раза. Никто из них не был достаточно хорош для нас. Когда она возвращалась поздно вечером и смотрела какой-нибудь любовный фильм, я знала, что в очередной раз всё закончилось. Это правда, моя мать никогда не была долго ни с одним мужчиной.

Из уроков физики я знала, как функционирует магнит. Похоже, моя мать была очень сильным магнитом. Она притягивала мужчин, как северный полюс притягивает южный. Потом она меняла своё мнение с плюса на минус и отталкивала их всех.

– Билли, – спросила теперь Луна.

– Что? – ответила я вопросом.

– Я хочу набить себе татуировку, – сказала она. – Взгляни-ка.

И она показала мне несколько рисунков солнца.

– Который тебе больше нравится?

– Вот этот, – сказала я и ткнула пальцем в солнце с дружелюбным лицом и лучами, похожими на языки пламени.

– Лучше всего подходит для луны, да?

Я кивнула.

На одной лопатке у неё уже была татуировка с луной. Там можно было различить даже кратеры и горы. Над рисунком было размашисто написано её имя. Как будто Луна должна была убедиться, что она есть.

– А почему тебя вообще зовут Луна?

Она прочесала пальцами свои волосы.

– Когда я родилась, у меня были волосы – светлые, как луна. Поэтому моя мать выбрала мне такое имя.

Вполне могло быть, что она выдумала эту историю. Я знала, что её мать умерла несколько лет назад.

– Её нашли на полу в ванной. Ты же видела у Луны на полке сумочку и прочие разные штуки?

Я кивнула. Паспорт, две детские фотографии Луны, зубная щётка и паста, трусы, пустая записная книжка и несколько купюр в фарфоровой вазочке. Луна никогда к ним не прикасалась. На купюрах был слой пыли, будто масла на хлебе.

– Вся жизнь матери Луны уместилась в одну сумочку, – сказала моя мать. Мы обе немного погрустили над этим алтарём в квартире Луны.

– Думаешь, Луна сумасшедшая оттого, что её мать была зависимой?

– Может быть. Но заметь, нельзя говорить «сумасшедшая». Это называется психически больная.

Иногда я не понимала мою мать. Она могла целый день напролёт повторять «проклятье» и «чёрт возьми», а другим нельзя было сказать даже «сумасшедшая».

Я спрыгнула с кровати.

– Мне надо домой.

Луна сделала музыку потише.

– Окей. Увидимся, малышка. Удачи!

Я только закрыла за собой дверь Луны, как увидела Юту. Половиной своего тела она придерживала дверь, ведущую в холл. И потом потащилась с двумя хозяйственными сумками по холлу. Я пошла за ней, чтобы помочь ей, но она уже дошла до двери своей квартиры. Её дверь была второй, если войти в холл.

– Лифты опять все сломаны, – сказала она, но её голос походил скорее на хрип с одышкой.

– Чёрт возьми, – сказала я.

Мне вспомнилось, как моя мать однажды сказала про лифты:

– Если живёшь на семнадцатом этаже, считай, что у тебя тут фитнес-студия.

– Ты можешь передать своей матери, что мне надо с ней поговорить? – спросила Юта.

– Конечно.

В последнее время Юта подолгу разговаривала с моей матерью. Я понятия не имела, о чём. Всякий раз, когда я потом расспрашивала об этом мать, она молчала или просто меняла тему. Она и молчать умела как никто. Особенно молчаливой она становилась, когда я хотела что-нибудь узнать о её прошлом.

Юта наклонилась, чтобы открыть дверь. В этот момент от её декольте отделилась золотая цепочка. На ней висел медальон, а внутри было фото леди Ди. Здесь все знали, что между гигантских грудей Юты болталась леди Ди.

Юта не делала тайны из своего обожания королевской семьи.

– Скандально и закономерно, – прокомментировала она смерть леди Ди. Скандально, потому что леди Ди вогнали в эту смерть, а закономерно, потому что она погибла за любовь своей жизни.

Я была уверена, что Хайнц не был любовью жизни Юты. Хайнц целыми днями просиживал перед телевизором. Летом – в трусах, зимой – в лилово-зелёном тренировочном костюме. Он вставал только по двум поводам: либо чтобы достать новое пиво из холодильника, либо чтобы позаботиться о своих птицах. Вся квартира была забита птичьими клетками. Луна однажды сказала, что он любит своих птиц больше, чем жену.

Иногда Хайнц приглашал нас на колбаски, когда жарил их на гриле в холле, хотя жарить на гриле здесь было запрещено, но кто же его выдаст? Наш домоуправ ни о чём особо не заботился. Ни об исправности лифтов, ни о нас. И мы о нём не вспоминали. Моя мать умела всё улаживать сама. Она знала, как закрепить штангу душа или как отполировать столешницу.