Я нашла мою мать в ванной. Она так и сидела там, где я её оставила. Она смотрела перед собой и не двигалась. Телефон лежал у неё на коленях.

– Что случилось? С кем ты говорила? – спросила я.

Моя мать медленно повернула голову, как будто только что очнулась:

– Не поесть ли нам? Что-то я проголодалась.

Теперь я уставилась на неё. Это было всё, что она собиралась мне сказать?

Рука моей матери потянулась ко рту. И она принялась грызть ноготь указательного пальца. Давно она не делала ничего подобного.

– Кто тебе звонил? – ещё раз спросила я.

– Твоя бабушка, – ответила наконец моя мать и вздохнула.

Я не могла припомнить, чтобы мать хоть раз говорила с бабушкой по телефону.

– И чего она хотела?

– Она болеет.

Это звучало не так, что у неё насморк или кашель.

– Что, рак?

Моя мать отрицательно помотала головой. Я хотя и не знала свою бабушку, но всё равно почувствовала облегчение.

Я к этому времени уже усвоила, что нет болезни хуже рака. Я ведь знала, как моя мать лишилась своего отца.

– Врачи не знают, отчего у неё боли, – сказала моя мать и теперь встала. – И для чего только они учатся целую вечность, если потом всё равно ничего не знают?

У меня на это тоже ответа не было.

Она принялась убирать со стола на кухне. Я всегда выполняла там своё домашнее задание, она красила там ногти, латала дырки в нашей одежде или учила английские слова, пока еда оттаивала в микроволновке. Потом мы ели в гостиной на кушетке, держа тарелки у себя на коленях. Но теперь мать прибрала в гостиной и потом накрыла стол. Накрыла так, будто ждала гостей. Даже свернула салфетки и положила их рядом с тарелками.

– А что такого? – спросила она, наткнувшись на мой взгляд. – Мне надоел наш хаос.

Мы уже сидели за столом, когда моя мать вспомнила, что у нас кончилось сливочное масло.

– Сбегаешь быстренько за пачкой? – спросила она.

Сунула мне в руку монету. Этого было слишком мало, чтобы купить масло, но я ничего не сказала.

По дороге в наш дисконтный продуктовый магазин я сообразила, что нам за один вечер не съесть целую пачку масла. А после отпуска всё равно придётся его выбросить. Но потом я увидела велосипед и думать забыла про масло. Велосипед стоял, просто прислонённый к стене дома. Он был красный, а седло кремового цвета. О таком велосипеде я всегда мечтала. Я быстро огляделась, потом села на это седло. Мои волосы трепетали на ветру, а когда я катилась под горку, то расставила руки в стороны. Будто летишь.

Красть в дисконтном магазине было проще простого. Я бросила масло себе в рюкзак. Потом протиснулась мимо очереди в кассу. Только и всего-то. Правда, была разница между пачкой масла и велосипедом. Я сделала ещё один маленький круг и потом поставила велосипед на место. Я утешала себя мыслью, что лето так и так уже почти закончится к тому времени, когда мы вернёмся из Франции.

Ещё в прихожей я услышала, что моя мать не одна. Сперва я думала, что она снова говорит по телефону. Но телефон лежал в прихожей на тумбочке.

Ещё до того, как я разглядела Юту, я увидела её голубой глаз. Он просиял мне навстречу, когда я остановилась в дверях гостиной. Юта сидела на нашей кушетке и тяжело сопела. Моя мать мягко её увещевала. В одной руке она держала руку Юты, в другой – пачку моцареллы. Я не сразу поняла, что Юта охлаждала сыром свой глаз. Он у неё заплыл, оставалась лишь узкая щёлочка. Юта не смотрела на меня – и своим здоровым глазом тоже.

– Она упала с лестницы, – сказала моя мать и выпроводила меня в мою комнату. Я не поверила ни одному её слову. Не такая же я была дура. Могла с первого взгляда опознать синяк под глазом. И знала, что виноват в этом был Хайнц.

Когда он встречал меня вместе с моей матерью, он меня игнорировал. Но однажды, идя мимо, погладил меня по локтю. Я была так ошарашена этим, что не нашла что и сказать. Сразу после этого я встала под душ и трижды промыла руку с мылом – от плеча до запястья. Но всё равно ещё долго ощущала на коже липкое прикосновение его пальцев.

Когда я рассказала об этом матери, она сказала:

– Если он ещё раз до тебя дотронется, пинай его по яйцам, ты поняла?

Потом она привязала подушку себе между ног и велела мне тренировать пинок. Я не решалась. Я боялась причинить ей боль. Уже в двенадцать я была сильнее и крупнее неё. Моя мать имитировала мужской голос, низкий и хриплый, и сказала:

– Ну-ну, милашка, не прикидывайся.

Она выглядела агрессивно, как один из питбулей, живущих в нашем блоке. Я поневоле рассмеялась, и на этом наша тренировка закончилась.

Я лежала в кровати и слушала музыку. И тут вошла мать.

– Подвинься, – сказала она и прилегла рядом со мной.

– Она ведь вовсе не упала с лестницы, так? – спросила я.

Моя мать потёрла лицо обеими руками и помотала головой:

– Нет. Но она не хотела, чтобы ты это узнала.

– Узнала что? – Я хотела услышать это из её уст.

– Что Хайнц разрисовал ей лицо.

Я вздохнула. У моей матери легко получалось облекать ужасное в приемлемые слова.

– В этом есть моя вина? – спросила я.

– Нет! Почему ты спросила?

– Я забыла тебе передать, что Юта хотела с тобой поговорить.

– Даже если бы ты мне передала, это бы ничего не изменило, – сказала моя мать.

Мы какое-то время смотрели в потолок. Там висели мои звёзды. Они были из пластика и светились в темноте. Наш город был слишком ярко освещён, поэтому видеть звёзды на небе мы не могли.

– Ты думаешь, она его бросит? – спросила я.

– Нет, – сказала моя мать. – Она его любит.

– Как можно любить того, кто тебя бьёт?

– Некоторые вещи не так просты, Билли.

Я не понимала, что тут было такого сложного.

– Идём, поужинаем наконец, – сказала моя мать и встала.

– Это ты для Юты накрыла стол? – спросила я.

Моя мать отрицательно помотала головой:

– Я и не знала, что она зайдёт. – Она протянула ко мне обе ладони: – Я накрыла стол для нас с тобой.

На сыре и на колбасе к этому времени выступили капельки, а хлеб подсушился. Масло в тепле совсем размягчилось. Я забыла выложить его в холодильник. Наши ножи скользили по ломтям хлеба, а масло тонуло в его порах, как будто я украла не масло, а какой-нибудь маргарин.

В этот вечер моя мать больше не заводила разговор о бабушке, а я не расспрашивала. Для меня бабушка оставалась чужим человеком, о котором я почти ничего не знала. Она была так же далека от моей жизни, как Земля от Луны.

Лишь на следующее утро стало ясно, что так уже не останется.