В следующие дни мы с моей матерью собирали по всей квартире вещи, которые предполагали взять с собой. В кухне мы складывали их на стол, в гостиной на кресло, в ванной на полку под зеркалом, а в моей комнате на полу. Только наша одежда там пока не лежала. Было ясно, что собрать её мы могли только перед выездом. У нас просто не было столько тряпок, чтобы они свободно могли целыми днями лежать на полу без дела. Мы пока ещё не знали точно, когда отправимся в путь. Но мы знали, что это будет скоро, и мы хотели быть подготовленными.

У моей матери оставался неизрасходованным почти весь отпуск. Там, где она работала, не было принято брать больше двух недель за раз. Но, к счастью, у моей матери были хорошие отношения с её начальством.

И однажды вечером, вернувшись домой с работы, она с улыбкой сказала:

– Выключай телевизор и запускай стиральную машину!

– С какого дня ты в отпуске? – спросила я.

– С завтрашнего!

Моя мать сказала протяжно «за-а-автра-а-ашнего», пританцовывая на каждом слоге. Потом она скрылась в кухне. Я слышала, как она достала из упаковки печеньку. С тех пор, как стало ясно, что мы едем во Францию, она ела только такие вещи.

– И надолго? – спросила я как о чём-то второстепенном.

– На четыре недели!

– На сколько?!

У меня в голове не укладывалось, что две трети моих летних каникул, или целый месяц, или тридцать дней, я проведу во Франции.

Мне было необходимо тотчас же рассказать об этом Лее. Всегда, когда была какая-то новость, я рассказывала ей первой. Я знала номер её телефона наизусть с тех пор, как она появилась в нашем классе год назад. Сперва я думала, что её родители переехали, и поэтому ей пришлось поменять школу. Но потом она села на единственное свободное место – рядом со мной. От неё пахло дымом, духами и жевательной резинкой. Она сказала:

– Я вылетела.

– Куда? – спросила я.

– Из школы.

– О. Почему?

– Меня застукали кое на чём.

Лея отмахнулась, закрывая тему. И я не допытывалась. Я не была уверена, хочу ли я знать, что произошло на самом деле. Лея излучала смесь бездумности и энергии, и это сбивало меня с толку.

– Давай встретимся в городе, – сказала она, когда я теперь позвонила ей и рассказала, что мы едем в отпуск. – У меня есть для тебя кое-что.

Всю дорогу в город я раздумывала, что же Лея хочет мне подарить, но так и не смогла догадаться.

Мы встретились у фонтанчика.

Лея обняла меня и отставила в сторону свой рюкзак. Из рюкзака выглядывало что-то лиловое из пластика или из резины, но опознать этот предмет я не могла.

– Что это? – спросила я.

– Это тебе, – сказала Лея и ухмыльнулась. Потом достала этот предмет из рюкзака и протянула мне.

– Ласты? – вырвалось у меня, прежде чем я поняла. Это были не просто ласты. – Русалочий хвост?

Я чуть не вскрикнула. Потом обняла Лею так крепко, что она чуть не потеряла равновесие.

– Это называется моноласта, – сказала Лея, садясь на ограждение фонтанчика. – Тебе нравится?

А я уже разулась и всунула ступни в эту моноласту. Потом развернулась внутрь ограждения и подставила ноги под струю воды. Лея тоже разулась и закатала штанины своих джинсов.

– Где ты раздобыла её так быстро? – спросила я, покачивая моноластой в воде.

– Мать подарила когда-то, – сказала Лея. – А я про неё вспомнила, когда ты сказала, что едешь на море.

– Я могу тебе потом вернуть, – сказала я.

– Ерунда, – сказала Лея.

Я так радовалась, что мне хотелось тоже непременно сделать для Леи что-нибудь хорошее. Немного подумала, и мне пришла в голову одна мысль. Я поискала в карманах брюк монетку.

– Загадай желание, – сказала я, зажав монету между большим и указательным пальцами.

Лея взглянула на меня скептически:

– Ты веришь в такие вещи?

– По крайней мере, не могу сказать, что НЕ верю, – ответила я. – Давай, загадывай. Но это должно быть что-то такое, чего нельзя купить.

Лея задумалась.

– И я могу сказать своё желание вслух?

– Конечно. Ты даже должна!

На самом деле я не имела об этом никакого представления. Я знала только, что, когда загадываешь желание на падающую звезду, его нельзя произносить. Но в нашем случае было что-то другое, и мне было интересно, что придумает Лея. Я показала ей, как она должна встать, и потом она бросила монетку себе за спину в фонтанчик.

Она закрыла глаза и сказала:

– Хочу, чтобы Билли и я дружили вечно.

На мой взгляд, это было расточительством. Мы и без того были подруги на всю жизнь. Но таково уж было желание Леи, и я не стала этому перечить. К тому же было поздно. Желание высказано, и поменять его на другое, как пару джинсов, было нельзя.

– Возьмём в киоске по мороженому? – спросила Лея.

– Мне для этого придётся снять моноласту?

Лея засмеялась:

– Думаю, да.

– Ну ладно, – сказала я. Я знала, что Лее нравится мороженщик. – Но потом мне надо вернуться домой, – я немного помедлила. И добавила: – Укладывать чемодан.

У нас не было чем вытереть ноги, ну и ладно. Лея так и так была в сандалиях, а я пошла босиком, тут недалеко. Кроссовки с носками внутри привязала к застёжкам моноласты.

Киоск был крохотный, выбор мороженого тоже.

Но Лее всё равно потребовалось время, чтобы принять решение. Дело было в том, что она была сосредоточена не на холодильнике, а на Давиде. Он сидел на складном стульчике среди журналов, сладостей, сигарет и алкоголя и читал книгу. Обложка была потёртая, страницы потрёпанные. Я попыталась прочитать название, но он держал книгу так, что прикрывал заголовок ладонью. Когда мы подошли, он мельком глянул на нас, кивнул и продолжил чтение.

Когда Лея наконец разорвала упаковку, я своё мороженое-кактус уже почти доела.

– Жаль, что не всё мороженое обсыпано этими хрустяшками, – сказала я. Мне нравились эти микровзрывы у меня во рту.

– Они жадины, – сказала Лея, надкусывая свое мороженое-сэндвич.

Мы ещё потоптались около киоска и полистали пару журналов.

В какой-то момент Давид спросил:

– Хотите купить какой-нибудь?

Лея показала ему средний палец:

– Теперь уже нет.

И мы отвернулась от Давида с его киоском.

Дома я положила моноласту в изножье своей кровати, причём так, чтобы она выглядывала из-под покрывала.

Потом перебрала свою грязную одежду. Поднимая и разглядывая каждую вещь по отдельности.

Своей красной выгоревшей майке я сказала:

– Вот ты в самый раз для дороги.

Джинсовым шортам:

– А с тобой будем вместе играть в пляжный волейбол.

Новому платью:

– А тебя я буду носить вечером, гуляя по променаду.

– И это тоже в стирку? – спросила моя мать, когда я шла мимо неё с полной бельевой корзиной. Она сидела на кушетке и тыкала в кнопки.

– Конечно, – сказала я. – Тогда мы сможем выехать уже послезавтра! Самое позднее!

Стирать бельё было моей задачей. У нас не было собственной стиральной машины, но в подвале стояли несколько стиральных машин и две сушилки. С машинами были одни неприятности: то заняты, то сломаны.

Иногда я бросала в щель монетку, но машинка не включалась. Тогда я стучала по металлическому ящику. На нём болтался навесной замок, а на стене был приклеен лист бумаги в прозрачном файлике: «Взламывать бессмысленно! Опорожняем каждый день!» Но я ещё ни разу не видела, чтобы их в самом деле кто-то опустошал. А вот взломанными их я уже видела. Я распрощалась с мыслью о шарике мороженого и скормила ящику вторую монету. После этого в шланге обычно начинала булькать вода, а барабан приходил в движение.

Но на сей раз мне повезло. Потому что люди в большинстве своём спят по ночам, все машины, кроме одной, были свободны. Я стирала и сушила одежду половину ночи, но мне это было нипочём.

Всё нипочём, когда ты веришь, что на следующий день или через день начнётся лучшее лето твоей жизни.